Барбара Картленд Зачарованное сердце

Любовь не ограничивают ни Небеса, ни сам Господь Бог. Тот, кто любил однажды, будет вновь жаждать любви. Это восторг.

Глава 1

— Я не хочу продавать — я передумала. — Говоря это, Синтия понимала, что ставит себя в глупое положение. Она видела испуганно-изумленное лицо адвоката и удивленные, с легкой насмешкой, темные глаза Роберта Шелфорда.

Она должна продать, конечно, должна. Но слова выскочили по неизвестной причине, которой она не могла объяснить. Она знала, что производит впечатление непоследовательной идиотки, однако, опередив мистера Далласа, уже открывшего рот, чтобы заговорить, добавила, презирая собственную слабость:

— Во всяком случае, мне нужно время, чтобы все обдумать.

— Но, право, мисс Морроу, уже слишком поздно, учитывая то… — начал раздраженно мистер Даллас, но тут же был прерван, на этот раз Робертом Шелфордом.

— Мисс Морроу не желает продавать Бетч-Вейл, — спокойно произнес он, — и я ее вполне понимаю. Я так сильно хочу приобрести это поместье, что не могу не испытывать симпатии к тому, кто не хочет с ним расставаться.

Синтия раздраженно взглянула на него. Вместо того чтобы быть ему благодарной, она возмутилась.

Какое право имеет этот чужак так сильно желать Бетч-Вейл? Зачем вообще ему это поместье?

Оно было ее, только ее… Мгновение Синтия дерзко смотрела на мужчин, но вызов ее иссяк. Она чувствовала себя опустошенной, как будто из нее выкачали воздух.

К чему сопротивление? Поместье неизбежно уйдет, и если не к Роберту Шелфорду, то к кому-то еще, и этот кто-то, возможно, не будет питать такого интереса к дому, заботясь лишь о земле для новой застройки или о чем-то еще более ужасном. И все же Синтия знала, что основная причина ее вызывающего поведения и импульсивного выкрика, разбившего вдребезги бесстрастность разговора, была обусловлена тем, что Роберт Шелфорд хотел Бетч-Вейл. А для нее это было подобно расставанию с любимым человеком. По мучительной боли в сердце она поняла, что сравнение оказалось удачным.

Зачем сражаться? Зачем бередить рану, делая себя все более и более несчастной? Она поняла, что должна продать Бетч-Вейл, еще месяц назад, когда вернулась в Англию и, позвонив своему адвокату, узнала, в каком плачевном состоянии отец оставил дела. Именно тогда стало ясно, что расставание с Бетч-Вейлом неизбежно, а сегодня утром, приехав пораньше из Лондона, чтобы бросить прощальный взгляд на него, прежде чем передать право собственности, она совершенно осознала это.

— Вам посчастливилось, мисс Морроу, — сказал ей тогда мистер Даллас. — Очень посчастливилось!

Мистер Шелфорд слышал о Бетч-Вейле, будучи за границей, и заинтересовался им. В тот самый момент, как я понял, насколько он в нем заинтересован, я решил, что это просто подарок судьбы для вас, мисс Морроу. Мы всегда принимали ваши интересы близко к сердцу, и я и мои оба партнера были глубоко огорчены… э-э… скажем так, непредусмотрительностью вашего отца. И мы решили, что, познакомив вас с мистером Шелфордом, окажем вам хорошую услугу. Между прочим, вы избежите выплаты агентского гонорара, мисс Морроу.

— Благодарю вас, мистер Даллас.

Ничего больше Синтия сказать не могла. Ее сердце сжималось от такого святотатства — продать Бетч-Вейл! Она чувствовала себя предательницей родовых традиций. Но какое все это имеет значение? Да и что вообще имеет для нее значение теперь, когда Питер и она…

Она пыталась не думать о них — о Питере и Бетч-Вейле, но тот день, когда она должна будет войти в дом, бросить на него последний взгляд и сказать «прощай», маячил все ближе и ближе.

Она долго носилась с идеей уладить все дела в Лондоне, прекрасно осознавая свое малодушие. Какой смысл убегать? Если и убежишь от собственных мыслей, то рано или поздно они все равно догонят тебя. Синтия это прекрасно знала. И все же откладывала поездку в Бетч-Вейл до последнего момента, собственно говоря, до сегодняшнего дня, когда должна была состояться передача права собственности на него.

Мистер Даллас торопил ее, говоря: «Мистер Шелфорд желает встретиться с вами, мисс Морроу. У него есть пара вопросов, которые он хотел бы задать вам по поводу поместья. Думаю, было бы благоразумно с ним увидеться. Нужно также обсудить положение наемных работников. Кроме того, мистера Шелфорда интересует история дома. Никто не сможет рассказать ее лучше вас».

Синтия понимала, что должна встретиться с Робертом Шелфордом, должна поговорить с ним. Этот человек забирает у нее единственное, что давало ей чувство защищенности, единственное, что она по-настоящему любила в своей жизни… кроме Питера.

Бетч-Вейл и Питер были неотделимы, они во многом являлись частью друг друга. Она вновь осознала это, когда утром ехала по аллее из огромных дубов, в конце которой стоял дом.

Последние три года, проведенные за границей, она грезила о Бетч-Вейле почти каждую ночь, мечтала о нем даже тогда, когда подушка становилась мокрой от слез, пролитых по Питеру. Как сможет она жить там, спрашивала она себя, если с ней не будет Питера?

И все же она продолжала мечтать о лебедях, величаво скользящих по серебристой глади озера, о парадной лестнице с геральдическими леопардами, о сладком аромате шкафов с льняным бельем, о великолепии бального зала и картинной галереи, со стен которой торжественно и мрачно взирали на нее портреты предков.

— Мне нравится держать тебя в своих руках, — однажды сказал Питер и добавил собственнически: — И мне ненавистна мысль, что ты можешь танцевать с кем-то другим. Это несправедливо, потому что ты принадлежишь только мне!

— Я принадлежу тебе, — прошептала она в ответ, затаив дыхание, и подняла на него глаза, восторженные и лучистые.

Они перестали танцевать и стояли неподвижно, глядя с нежностью друг на друга. Потом их губы слились в долгом поцелуе.

— Я люблю тебя, — первой нарушила молчание Синтия, и его объятия стали крепче.

— Разве не удивительно, что мы так долго знали друг друга и не понимали, как сильно любим?

— Возможно, мы должны были узнать это со временем? — ответила она.

— Наверное, мы были слишком молоды, чтобы понять, что значит любовь!

Питер говорил это так серьезно, что Синтия рассмеялась:

— Мы и теперь не слишком старые. Дай подумать… тебе ведь будет всего двадцать один в следующем месяце, а мне — девятнадцать в январе.

— И все-таки мы достаточно взрослые, чтобы осознавать свои желания, — сказал Питер так горячо, что Синтия инстинктивно прижалась к нему еще крепче.

— Конечно, мы достаточно взрослые. Что знают о любви все эти брюзги, которые охают о кровном родстве? Мы не можем запретить себе любить и не можем изменить того, что мы кузены.

— Забудь их!

Музыка зазвучала быстрее, и они закружились дико, безумно, слившись друг с другом, как будто у них было одно тело, игнорируя всех и вся, потому что энергия самой юности била в них ключом.

Питер! Питер! Как можно думать о Бетч-Вейле и не вспоминать Питера? Старые воспоминания вернулись к ней. Осенним утром Питер рано разбудил ее, чтобы отправиться на охоту на лисят… Питер плачет, потому что его собака убежала… Питер возвращается из школы и важно сообщает, что он, как и его большой друг майор Хадсон, совершенно не интересуется девушками. Как обижена она была! Прокравшись в библиотеку и забившись в огромное кресло у окна, она весь день проплакала в одиночестве.

Именно там, в убежище из старинных гобеленовых гардин, Питер просил ее выйти за него замуж сразу же после своего двадцать первого дня рождения. В тот день он был робок с ней. Он играл ее рукой, не смея поднять глаза, пока говорил. И она молча слушала его, потому что таяла от восторга, переполнявшего ее сердце. Питер!.. Питер!..

Как будто ему нужно было спрашивать ее, чтобы услышать ответ! Она всегда любила его, любила с тех самых пор, когда они были детьми. Они воспитывались в одном доме родителями Синтии, потому что отец и мать Питера погибли.

Он поднял, наконец, глаза, и одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы он понял все, что хотел узнать.

— О… м-моя дорогая, — запинаясь, вымолвил он.

Тогда они поцеловались в первый раз, быстро и неопытно, оба испуганные сильным желанием, скрывавшимся за этим поцелуем.

Питер! Каждый кирпич и камень, каждый уголок Бетч-Вейла кричал его имя. Освободится ли она когда-нибудь от отчаяния и муки?

Бежать было бесполезно, она пыталась сделать это во время войны и потом, когда война закончилась и она отправилась волонтером в Индию. Теперь те долгие тяжелые часы ухода за больными казались ей ночным кошмаром.

Она с трудом могла вспомнить людей, с которыми работала, пациентов, за которыми ухаживала, и лишь Бетч-Вейл продолжал оставаться для нее реальным, Бетч-Вейл и Питер, которого она никогда больше не увидит…

Поступив добровольцем на службу, она много и напряженно работала и была горько разочарована, когда тело, в конце концов, восстало против и отказалось подчиняться. Она серьезно заболела и была отправлена домой, а затем в отставку. И это тогда, когда ей больше всего хотелось быть подальше от Англии. И все же Синтия понимала, что рано или поздно ей придется встретиться с Бетч-Вейлом.

Смерть отца мало значила для нее, и Синтия стыдилась себя, приняв это печальное событие слишком безразлично. Но полковник Морроу никогда не был для нее чем-то большим, нежели призрачный авторитет, мешающий ей добиться желаемого всем сердцем. Именно он, когда началась война, убедил Питера, что они слишком молоды, чтобы пожениться.

Поначалу Синтия решила, что никогда не простит отца за это, но потом осознала, что не может его даже ненавидеть. Он был для нее пустым местом. Вот мать могла понять ее. Если бы она была жива, дела, возможно, пошли бы совсем по-другому. Но она умерла до того, как Синтия смогла рассказать ей о себе и Питере.

Когда ее не стало, Синтия почувствовала, что отец для нее — не более чем незнакомец и что ее собственное положение в доме абсолютно такое же, как и Питера.

Питер был сиротой, и она стала сиротой, которой собственный отец отказывал в привязанности. Отец хотел мальчика и так никогда и не простил ей ее пола. А мать слишком долго болела и осталась в памяти всего лишь тихим ласковым голосом, доносящимся с огромной кровати.

У нее был только Питер, и ей не требовалось никого больше. Питер был всем, в чем она нуждалась: папой, мамой, братом, сестрой и, позже, любимым.

Питер, нежно ей улыбающийся. Питер, сочувствующий, когда ей больно. Питер, участвующий во всех ее детских играх и приключениях. И наконец, Питер, любивший ее так, что она не могла забыть крепких его объятий, нежность его рук, мягкость его губ… О Питер! Питер… Неужели прошлое так и будет преследовать ее даже спустя восемь лет?

«Мисс Морроу не желает продавать Бетч-Вейл, и я ее вполне понимаю», — сказал Роберт Шелфорд, и Синтия возненавидела его за это.

Что вообще может он понять — этот вульгарный молодой красавец, который, кажется, воспринимает все происходящее как шутку?

Да, она невзлюбила его с первого взгляда, когда он вместе с мистером Далласом, что-то оживленно лепечущим ему, вышел на террасу через французское окно гостиной. Казалось, он уже шагает по дому с чувством собственника, как будто Бетч-Вейл уже стал его.

Ненависть к Роберту Шелфорду возникла несмотря на то, что он хвалил дом и говорил, как сильно желает его иметь. И стала еще больше, когда он пообещал, что поместье будет восстановлено в своем былом великолепии. Откуда ему знать, как оно выглядит, когда на клумбах нет сорняков, когда лужайки скошены до бархатной гладкости, как было до войны, пока гусеницы танков и колеса армейских грузовиков не уничтожили их?

Синтия видела повреждения в доме, разрушенные камины, испорченные стены, сломанные перила и треснувшие оконные стекла, но все это не имело для нее никакого значения. Для нее Бетч-Вейл всегда останется красивым, каким бы он ни был, и потому выслушивать чужака, разглагольствующего о планах по реставрации, было выше ее сил.

Ей то и дело хотелось крикнуть ему, что дом не продается. Она едва сдерживала слова, что вертелись у нее на языке. И они все же вырвались в самый ответственный момент, когда документ уже лежал перед ними в Земельном комитете.

Синтия резко вскочила с кресла. Подошла к окну и уставилась в парк. В отдалении, на фоне голубого неба виднелась длинная изломанная линия серых крыш.

В комнате позади нее воцарилась тишина, и девушка поняла, что это Роберт Шелфорд удержал мистера Далласа от комментариев. Адвокат был словоохотливым маленьким человечком, любившим спорить с ней и убеждать, что все делается для ее же собственного блага.

Черт побери! Какое право он имеет вмешиваться? Если Даллас хочет говорить, пусть говорит! Синтия резко повернулась.

— Я все обдумала, — решительно произнесла она. — Я продам Бетч-Вейл, но без Довер-Хаус. Довер-Хаус останется в моем распоряжении, и я буду там жить.

Она увидела, как мистер Даллас глубоко вздохнул, и поняла, что адвокат поспешно подсчитывает, на сколько снизится цена, назначенная за все имение.

Роберт Шелфорд лишь улыбнулся. Синтию покоробило, что он чувствует себя совершенно спокойно, комфортно развалившись в кресле.

— Конечно, я согласен, — заявил он, — и прекратите подсчитывать, Даллас. Это ничуть не меняет моего предложения.

— Не меняет, мистер Шелфорд? — Адвокат удивленно посмотрел на клиента.

— Не меняет, — повторил Роберт Шелфорд. — Мое предложение касалось Бетч-Вейла. Если мисс Морроу желает оставить Довер-Хаус, она вправе это сделать.

— Но это абсурд.

— Я не могу принять вашу благотворительность, мистер Шелфорд, — вернувшись вновь к столу, заявила Синтия.

— Дело вовсе не в благотворительности. Довер-Хаус очарователен, но это не Бетч-Вейл. Я хочу купить Бетч-Вейл, и именно в отношении его я и сделал вам предложение. Мистеру Далласу не придется вносить изменения в бумаги, так что давайте подпишем все, как оно есть. И еще, мисс Морроу, позвольте мне преподнести вам подарок без всяких условий: дом и сад, известные как Довер-Хаус.

— Но почему?

Их взгляды встретились. На мгновение Синтии показалось, что насмешливый блеск в глазах ее соперника исчез. Роберт Шелфорд ничего не сказал, и все же она почувствовала странное смятение и незнакомое доселе волнение и поспешно отвела глаза.

— Я не могу принять милость, — упрямо повторила она тихим голосом.

— Я вас об этом и не прошу, — сказал он. — Вы передаете мне Бетч-Вейл, и это все, чего я хочу.

Да, он хочет Бетч-Вейл! Синтия ощутила, как сжимается ее сердце при мысли об этом. Он прав. Он расставил все по своим местам. Какое значение имеют ее слова? Чего ей еще добиваться, если он забирает у нее единственное, что имеет реальную ценность? Синтия повернулась к адвокату:

— Вы считаете это предложение приемлемым, мистер Даллас?

Маленький адвокат переводил взгляд с одного своего клиента на другого.

— Думаю, это очень великодушно со стороны мистера Шелфорда, очень, — ответил он. — И уверен, мисс Морроу, поскольку моя фирма всегда готова вам помочь, разрешите мне выразить ему вашу признательность.

Он, очевидно, полагает, что ей не хватает хороших манер, подумала Синтия, слегка позабавившись этим. Ну и пусть!

Довер-Хаус находился на другом конце парка. Если она станет там жить, ей не часто придется сталкиваться с Робертом Шелфордом. Если она будет там жить… Синтия на миг усомнилась в правильности собственного решения, но лишь на миг, потому что именно это она и должна сделать.

Это ее единственный шанс стать счастливой. Слишком долго она убегала, пора остановиться! Слишком долго, одержимая призраками, позволяла себе страдать. Настал момент, когда пора решиться на что-то реальное, иначе ее ждет безумие.

Довер-Хаус был реальным. Она могла бы сделать его своим пристанищем, попытаться среди покоя и тишины его стен возродиться, как птица феникс, из пепла своей юности. Каким-то образом Роберт Шелфорд помог ей определиться.

Синтия подняла глаза и увидела, что он наблюдает за ней. Он стоял неподвижно и казался таким мужественным, энергичным, полным жизненных сил. Очевидно, его не волновали ни проблемы, ни воспоминания. Он ждал, и ждал терпеливо.

— Спасибо, мистер Шелфорд, — поблагодарила она. — Я принимаю ваш подарок и надеюсь, что вы не станете сожалеть о своем великодушии.

— Почему я должен сожалеть? — пожал плечами Роберт Шелфорд. — Кстати, еще один вопрос: вы продаете мне мебель из Бетч-Вейла? Я так понял, что вы отдали ее на хранение на склад? Мне хотелось бы восстановить дом полностью и вернуть вещи на прежние места, где они стояли до войны…

Поставить вещи так, как они стояли до войны! Какой оптимист! Синтия чуть не расхохоталась. Но тут же опомнилась и ответила вполне спокойно:

— Буду очень рада, если вы заберете мебель, но большая ее часть повреждена. У мистера Далласа есть опись вещей и здравые соображения относительно честной цены за нее. Когда дом был реквизирован, все сложили на конюшне, за исключением картин. Они в банке, и мне не хотелось бы их продавать.

— Разумеется.

— Опись у меня с собой, мистер Шелфорд, — вмешался в разговор адвокат. — Цена проставлена напротив каждого предмета. Я предвидел, что продажа дома мисс Морроу…

Синтия перестала слушать его. Может быть, все это сон? Она так часто грезила наяву в последние годы. Неужели она на самом деле отказалась сейчас от своего права по рождению? Неужели, сделав так, она решила этим свое будущее? С тех пор как умерла бабушка, она ни разу не была в Довер-Хаус. Мать ее отца жила там до восьмидесяти лет. Испуганную старую леди переполняли гордость за свое происхождение и истории о Бетч-Вейле.

— Морроу владеют Бетч-Вейлом уже пять сотен лет, — сказала она Синтии в последний раз, когда та пришла повидать ее, — а теперь ветвь засохнет.

— Этого не произойдет, — запротестовала Синтия. — Я выйду замуж за Питера, бабуля. Помнишь, мы говорили об этом? Не забывай, что Питер тоже Морроу.

Но старая леди так и не смогла этого понять. Впоследствии Синтии не раз приходила мысль о том, не была ли ее бабка в тот момент ясновидящей — ведь она знала, да, именно знала, что ветвь засохнет…

— Подпишите вот здесь, мисс Морроу.

Мистер Даллас подвинул к ней бумаги, и она, не читая, подписалась, затем еще раз и еще раз.

— Если вы возвращаетесь в Лондон, мисс Морроу, я могу вас подвезти?

Роберт Шелфорд протянул ей руку. Вложив в его ладонь свою, Синтия почувствовала, как прежняя враждебность и неприязнь отступают. Этот человек был полон жизни! Рыжий и темноглазый, что совсем нетипично для англичанина.

«Я не верю красивым мужчинам», — сказала себе Синтия.

Но не его красота настораживала ее — было в нем что-то притягательное, смущающее, отчего она поспешно выдернула свою руку из его крепкой и теплой ладони.

— Нет-нет, благодарю вас, — отказалась она торопливо. — Мне еще хотелось бы кое с кем повидаться. Я сама доберусь до Лондона, спасибо.

— Если вам здесь что-то понадобится, надеюсь, вы обратитесь ко мне, — сказал Роберт Шелфорд.

Синтия удивленно посмотрела на него и тут же вспомнила: ведь это он теперь владелец Бетч-Вейла.

— Навряд ли я вас побеспокою, мистер Шелфорд.

Синтия повернулась к адвокату:

— До свидания, мистер Даллас. Я буду в Лондоне сегодня вечером, на случай если вы захотите связаться со мной.

Роберт Шелфорд открыл дверь. Она пыталась не глядеть на него, когда проходила мимо, но не смогла удержаться. Его губы улыбались, а глаза, казалось, насмехались над ней.

«Упивается своей победой», — подумала девушка, вновь рассердившись, и вышла на теплый, залитый солнцем двор.

Медленно дойдя до домика привратника, Синтия в нерешительности остановилась. Справа от нее была дорога, слева — узкая тропинка, в конце которой виднелся Довер-Хаус. Она умышленно свернула налево и решительно направилась вниз по тропинке, стараясь не думать о том, что оставляет свой родной дом позади, что повернулась к нему спиной и что, покинув его, сказала «прощай» и Питеру.

«Мне нужно быть благоразумной», — уговаривала она себя, зная, что никогда такой не была. Этим утром, уезжая из Лондона, она решила подыскать себе квартиру или дом, где сможет найти покой, пока не будет достаточно хорошо себя чувствовать, чтобы вновь взяться за работу. Она не представляла себя без работы. Но что она будет делать в Довер-Хаус? Правда, что?

Синтия вдруг поняла, что обвиняет во всем случившемся Роберта Шелфорда. Это его вина, это из-за него она вынуждена обосноваться неподалеку от Бетч-Вейла и жить воспоминаниями, от которых ей не будет спасения.

«Я не должна этого делать, не должна!» — говорила себе Синтия и все же продолжала идти вперед. Ноги решительно несли ее в сторону Довер-Хаус.

Позади послышался шум машины. Синтия остановилась и плотнее прижалась к живой изгороди — тропинка была слишком узкой.

По дороге проехал большой «роллс-ройс». За рулем сидел Роберт Шелфорд. Он приподнял шляпу в приветствии, и девушке показалось, что он улыбается. Вскоре над пустынной дорогой осталось лишь облако пыли, а в ее сердце — разочарование и злость.

«Ненавижу его! — твердила она. — Ненавижу!»

Загрузка...