Запертый сад

Глава 3

Стивен подвинул кресло, приглашая сесть преподобного Джорджа Айвенса; из-под двери гостиной нещадно сквозило.

– Спасибо, что вы решились сразиться со стихией и добраться до нас, – сказал Стивен.

– Ну что вы, сэр Стивен, – пробормотал долговязый викарий, сутулясь и словно бы пытаясь занимать поменьше места.

– Единственная польза от этого ветра, – добавил Стивен, раздувая огонь в камине, – что он валит деревья и у нас нет недостатка в дровах.

Викарий нервно хихикнул.

– Да, зима была трудная.

Элис улыбнулась мужу. В то утро она пришла в ужас, когда он заявил, что передумал и все-таки встретится с новым викарием. Но сейчас он был прежний, учтивый Стивен, внимательный хозяин, принимающий застенчивого гостя.

Передавая Стивену чай, Элис задержала его руку в своей, пока он рассуждал о нынешних холодах. А ей-то казалось, что он разучился говорить о погоде. С тех пор как он вернулся, у них не бывал никто, кого хотя бы отдаленно можно было считать гостем. Не то чтобы их самих куда-то приглашали. Его ближайший друг, Роберт, который, собственно, их и познакомил, был убит под Арнемом. Те несколько соседей, с которыми Стивен был знаком с детства, все разъехались кто куда – один эмигрировал в Австралию, другой продал свое огромное поместье, чтобы купить ферму в Девоне.

– Простите, что принимаем вас в такой обстановке, – сказал Стивен, – эта комната теперь лишь пустая оболочка.

– Нет-нет, – возразил викарий, устраиваясь в старинном кресле и вытягивая вперед длинные ноги, – здесь очень красиво.

– Когда-то было. Но сырость добралась и сюда. Видите? – сказал Стивен. Хлопья бледно-голубой краски кружились в воздухе, падая с потолка. Он указал на темные прямоугольники на стенах, где прежде висели фамильные портреты. – Впрочем, не могу сказать, что скучаю по предкам, которые сурово взирали на нас из своих рам.

– Их купил клуб джентльменов в Вашингтоне, – сказала Элис. – Двух мужчин в алых униформах, весьма воинственных. Это были генералы, которые воевали при Ватерлоо – причем друг с другом. Видите ли, мать Стивена была француженкой. А это были двоюродные прапрадедушки, верно, Стивен? – Он кивнул. – А еще один, который был с герцогом Мальборо в битве при Бленхейме и… э…

– При Мальплаке, – сказал Стивен.

Когда она впервые приехала в Оукборн-Холл, Стивен обнял ее за талию и твердо объявил: «Я в этой компании висеть не буду. Ни за что».

В 1936 году он только поступил на службу в Министерство иностранных дел. Он не собирался следовать семейной традиции, в отличие от старшего брата, который поступил в Сандхерст, в военную академию, а после вступил в гвардию, как их отец, и дед, и прадеды. Вместо этого Стивен поступил в Кембридж. «Мой блистательный муж», – думала она. Он окончил университет с отличием первой степени по современным языкам и считал, что дипломатия поможет сохранить мир.

– Они только и годились, что на растопку, – сказал Стивен священнику. – Кстати, не знаю, как вы устроились у миссис Тернер, но, пожалуйста, по крайней мере, не отказывайте себе в дровах.

Элис не верила своим ушам. Он был добр к викарию. Может быть, нужно просто набраться терпения и муж вернется к ней? Он стал говорить о хижинах Ниссена, которые канадцы оставили в восточном конце парка, а один фермер их присвоил и стал там высаживать картофель каким-то новым способом.

– Хотя выращивание всего на свете – это епархия Элис, а не моя.

– Мой отец был ботаником, – объяснила она. – Специализировался на розах. Когда стали строить новые поселки, он начал работать над сортами, которые было бы удобно растить в маленьких садиках.

Впервые викарий улыбнулся по-настоящему, не из одной лишь вежливости:

– Создавать розы! Какая прекрасная работа!

– Да, но большая часть его работы пропала. Он, понимаете, жил в Кенте, и его дом, как и наш, реквизировала армия. О сохранении роз они не слишком-то заботились, ждали вторжения. Все сады и оранжереи были уничтожены.

Но она тут же добавила с улыбкой, передавая викарию тарелку:

– А вот – яблочный пирог! У нас есть пчелы, а значит, и мед. Нам посчастливилось.

– Еще как посчастливилось, – пробормотал Стивен еле слышно.

Она быстро глянула на него, не поняв, что он имеет в виду. Но викарий снова заговорил:

– А розы? Их тут можно выращивать?

– Здесь слишком ветрено.

– Но вы знаете, как создать новую розу?

Она улыбнулась.

– Да.

Перед войной они с отцом говорили о том, что она продолжит его дело, когда ему оно будет уже не под силу.

– Знаете, – вмешался Стивен, – на самом деле моя жена оказала нам большую честь. Она пожертвовала своим любимым садом и прогулкой, чтобы выпить с нами чаю.

Она поймала удивленное выражение на лице викария при этой внезапной смене тона.

– Простите, пожалуйста, – сказал он, пытаясь подняться из расшатанного кресла. – Мне нужно было выбрать более удобное время…

– Стивен просто пошутил! Правда же?

– Если бы за прогулки давали медаль, моя жена точно бы ее получила, – сказал Стивен.

Улыбка Элис стала еще шире, как будто тепло улыбки могло подавить внезапный озноб.

– Мистер Айвенс, вы уже со многими тут успели познакомиться?

– Я только что был у миссис Даунс, хотя мужа ее не застал – его внезапно вызвали, еще один младенец.

– Как чудесно! Вы знаете, миссис Даунс – медицинская сестра, и она часто подменяла пожилого врача, который работал здесь в войну. Все были очень довольны, потому что у нее чудесное чувство юмора. Она заставляла смеяться даже самых больных пациентов.

– Мистер Айвенс, – перебил Стивен, – а вам нравятся прогулки?

Это не был невинный вопрос. Священников не призывали, и если верить миссис Грин, в деревне уже постановили, что молодой викарий выбрал непыльную работенку. Но ведь он явно нездоров. Он проехал всего какую-то милю на велосипеде из деревни и вошел сюда совершенно изможденный и бледный.

Элис торопливо сказала:

– Вам, должно быть, некогда гулять.

Хотя на самом деле она не думала, что у него много работы. Все жители деревни моложе тридцати уезжали в город при первой возможности.

– Я пока осваиваюсь, – ответил викарий. – Но все, что я видел, мне очень нравится. Природа, цветы.

– Моя сестра говорит, – торопливо продолжала Элис, – что прошлым летом в Лондоне в воронках от бомб проросли цветы. Возле Сент-Джайлса были целые заросли папоротников, и наперстянки, и терновника.

– О-о, цветы, – протянул Стивен тем голосом, который она ненавидела. – Элис – настоящий специалист.

– Как и Стивен, – парировала она. – Его стихи описывали как по-вордсвортски утонченные и…

– От Вордсворта было бы куда больше толку, – перебил ее Стивен, – если бы он рассказал нам, как бороться с человеческим злом, а не расписывал красоты природы.

Она заставила себя рассмеяться.

– Вы бы слышали, как Стивен описывал подснежники в здешних лесах. Мы тогда только познакомились, и он рассказывал мне, как тысячи и тысячи подснежников мерцают в темном…

– Элис! Это было черт знает когда.

– Но чудо заключается в том, – продолжала она, стараясь, чтобы голос не срывался, – что, хотя подснежники такие хрупкие, даже на самой твердой почве они выживают, околдовывают нас своей красотой, дают надежду.

Она перевела дух.

– Но, мистер Айвенс, Оукборн совсем не похож на приход где-нибудь в Ист-Энде. Здесь у нас свои трудности…

Что она собиралась сказать? «Нас не бомбили. Наших детей даже не эвакуировали.

Но я тоскую по человеку, за которого вышла замуж».

Она предпочла безопасную банальность.

– Но по крайней мере, теперь, когда наступил мир, мы можем строить планы на будущее.

– Мир? – фыркнул Стивен. – Скажите ей, преподобный. Способность людей мучить своих ближних неисчерпаема.

– Стивен, пожалуйста, не надо этих зловещих пророчеств.

– Элис, ты имеешь хоть малейшее представление о том, что сейчас происходит во Франции? Может, ты хоть раз прочитаешь газеты, а не скользнешь по ним взглядом, прежде чем снова взяться за свои ботанические книжки?

«Ты любил слушать, – думала она, – как подснежники опускают головки, чтобы уберечь свою пыльцу от дождя и града, и у них нет зеленой чашечки, поэтому они выглядят как островки снега».

– У власти была одна шайка бесстыжих мерзавцев, – сказал Стивен, – а теперь другая. Коммунисты вешают коллаборантов. Голлисты ничем не лучше. Так же преисполнены ненависти, как те ублюдки, что были до них. Господи! Даже во время войны невозможно было удержать французов от того, чтобы они шли с оружием друг на друга. А теперь там просто бойня. Мы все там были варварами. Не только нацисты, – продолжал он, сверля яростным взглядом Элис и викария. – Испанцы, каталонцы, франки, вестготы. Ты что, не учила историю в этих своих школах?

Она заставила себя рассмеяться:

– Я ненавидела школу, как ты знаешь.

– Если бы люди не были такими чертовски невежественными, они бы понимали. Моя жена точно знает, где растет аконит, где играют детеныши ласки и где найти первые лесные анемоны. Но ей и в голову не приходит, что здесь – прямо здесь, в ее любимых садах и полях, откуда она приходит такая поэтичная, омытая светом луны и мерцанием звезд, – грабили и насиловали римляне, сюда явились орды викингов, творившие невообразимые зверства, вернее, вполне даже вообразимые в те дни. Даже в этом самом доме, внизу, в судомойне, есть наш собственный «тайник священника»[4], еще одно напоминание – если нам их мало – о том, как люди вечно пытают и истребляют друг друга. Везде одно и то же, всегда было и всегда будет. История повторяется и повторяется, потому что люди всегда найдут, за что ненавидеть друг друга.

Так вот почему он решил явиться на это чаепитие. Чтобы прочитать викарию проповедь о зле. Она хотела извиниться, сказать: «Он не всегда был таким. Он находил красоту в мире. Во мне».

– Подождите немного, – не унимался Стивен, – скоро мы снова начнем ненавидеть русских и захотим убивать теперь их. Или будем сносить что угодно, любые ужасы, просто потому что мы слишком апатичны, чтобы что-то отстаивать. А, преподобный? Вы согласны со мной?

Викарий опустил на столик чашку с блюдцем.

– Я… я не знаю, что ждет нас в ближайшие годы. Отчаянно надеюсь, что вы не правы.

– Конечно, вы надеетесь.

Элис бросила на мужа гневный взгляд. «Унижай меня сколько хочешь, – думала она, – но нашего гостя, который только что приехал в эту деревню, к нам, не смей».

Она сделала попытку отвлечь его на себя:

– Стивен когда-то совсем иначе говорил о моей любви к природе. Однажды, во время войны, его не было почти полгода, а потом он вернулся и привез прекрасное стихотворение о том, как я люблю гулять в любую погоду, и даже когда он находится за сотни миль от меня, я прилетаю к нему вместе с ветром, будь то яростный ураган, сбивающий листья, или нежный бриз…

– Хватит, Элис. Это был романтический вздор.

– О нет! – сказал викарий. – Как прекрасно писать о своей жене с такой любовью.

– Да, это было прекрасно, – сказала Элис. – То есть это и сейчас прекрасно.

Стивен не слушал. Он снял с полки маленький томик собственных стихов. «Пожалуйста, не надо», – подумала Элис. Вероятность, что викарий читает по-французски, стремилась к нулю.

– Вот, – сказал Стивен. – Отлично годится на растопку.

Викарий начал медленно перелистывать страницы.

– Спасибо большое, но мой французский ужасен.

– Точно как мой! – воскликнула Элис, чтобы сгладить неловкость.

Однако викарий, по всей видимости, не чувствовал никакой неловкости. Когда он повернулся к Стивену, на его лице читалась жалость:

– Я тоже думаю о новой войне. О том, как легко ненавидеть друг друга, как легко забыть, зачем мы здесь. И когда, когда….

На ужасное мгновение Элис показалось, что он потерял нить разговора. В тишине она слышала шум и надеялась, что это просто мышь пробежала под половицей или эхо донеслось из каминной трубы – там свили гнездо галки.

Наконец викарий снова заговорил:

– Когда я учился в богословском колледже, нам давали такое задание. Нас было двенадцать человек, и ни один из нас не мог покинуть помещение, пока не признает, что способен на убийство. И мы все признались в этом в конце концов – и не только потому, что проголодались. А потому что, боюсь, вы совершенно правы.

– И что же с этим делать? – спросил Стивен, откидываясь в кресле и соединяя кончики пальцев. «Словно надменный профессор экзаменует студента», – подумала Элис.

– Я молюсь.

– О чем же?

– Чтобы я мог измениться.

– В самом деле? Вы считаете, это поможет?

«Господи, пусть он уже перестанет», – взмолилась Элис.

Викарий негромко ответил:

– Я думаю, в каждом из нас живет эта страшная сила, и если мы сталкиваемся с чем-то, что ее разжигает, то вся эта чудовищная энергия может высвободиться, и мы окажемся способны убивать и пытать себе подобных. Мы все. Многие проходят по жизни, не подвергаясь этому испытанию. Поэтому я просто молюсь, чтобы Бог дал мне силу поступить правильно, если меня это испытание настигнет.

– Значит, – не отступал Стивен, – когда упадет бомба…

– Если упадет бомба, – прервала его Элис. – Стивен уверен, что атомной войны не миновать. То, что случилось в Японии, случится снова.

– Я оказался прав насчет той войны, – сказал Стивен. – Но меня никто не слушал.

На это Элис нечего было возразить.

Он и впрямь оказался прав. Уже в начале 1937-го он пришел в отчаяние. Почему его коллеги по Министерству иностранных дел не видят того, что находится у них прямо под носом? Что зло уже шагает по Европе и любое соглашательство играет на руку Гитлеру? Он лежал без сна, они разговаривали об этом до утра. Она брала его лицо в ладони, ласкала его, успокаивала и говорила себе: «Что бы ни случилось, ничто не сможет разрушить нашу любовь».

Ее муж неотрывно смотрел на викария – казалось, он взглядом старался заставить его говорить. Вот это он делал на войне? Заставлял людей говорить?

Однако ее страхи отступили, когда, словно в ответ на ее молитвы, мужу пришлось прерваться. Миссис Грин вошла в комнату и сказала, что сэра Стивена просят к телефону. Они все поднялись, и Элис пошла провожать викария к двери, терзаясь тем, какой прием ему оказали.

– Позвольте мне отвезти вас домой, – сказала она, чтобы хоть как-то загладить их вину.

– Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь обо мне.

Она наблюдала, как он уезжает на велосипеде. Он отказался с такой твердостью, что на какое-то мгновение ей показалось: это он беспокоится о ней.