Запертый сад

Глава 5

Придя домой из Оукборн-Холла, Джордж Айвенс снял грязные сапоги и аккуратно поставил их на газету, которую миссис Тернер расстелила у входной двери. Встреча с Рэйнами утомила его, и ему хотелось посидеть в покое, включить граммофон – прощальный подарок его прихожан из Уайтчепела, – послушать Моцарта и обдумать свои впечатления от сегодняшнего визита.

Но миссис Тернер окликнула его:

– Чай готов!

И он почувствовал запах копченой рыбы.

Не снимая пальто, он прошел по тщательно натертым полам в чисто убранную гостиную. Сел за стол, где все было накрыто для ужина, а прямо перед ним над камином висела фотография единственного сына миссис Тернер, уверенно улыбающегося в объектив в своей летной форме, незадолго до того, как его сбили – снаряд попал в хвост «Ланкастера».

Несоразмерно большие для этой комнаты напольные часы пробили пять. Он еще совсем не хотел есть, но миссис Тернер готовила ему вечернюю еду все раньше и раньше. Он почти ожидал, что она начнет подавать обед и ужин прямо на завтрак, чтобы уж покончить с этим поскорее.

Айвенс поежился в тонком пальто и стал думать, что, собственно, произошло во время визита. Он никогда раньше не встречал таких людей, как Рэйны, – с титулом, землями, деньгами. Стивен Рэйн – сэр Стивен, поправил он себя – был баронетом, и его титул веками передавался из поколения в поколение.

В Лондоне у Айвенса были коллеги и друзья из социалистов, которые выступали против таких, как Рэйны. «Только не поддавайся старой феодальной системе!» – говорили они, когда он сообщал, что уезжает в деревню, а он смеялся в ответ и обещал не поддаваться.

Совсем наоборот.

Он понимал, что переезд в Оукборн из Ист-Энда будет для него экзаменом на предрассудки, которые он приобретал с детства, видя, как дети ходят в школу босиком, потому что у них нет целой обуви, голодные, потому что у них нет денег на завтрак, а их родителей постепенно перемалывает неравная борьба с бедностью. Когда он шел к Большому дому, он удивлялся, как можно найти моральное оправдание тому, чтобы жить в здании с двумя башнями и, как ему говорили, с 365 окнами, и ему пришлось напоминать себе, что живи мы хоть в хижинах, хоть во дворцах – мы все дети Господни.

Но на самом деле, цедя слабый чай из единственной – он заметил – нещербатой чашки, ерзая на кресле из-за впившейся в бедро сломанной пружины, вместо того чтобы подавлять возмущение от несправедливости распределения благ, он мог только ужаснуться плачевному состоянию дома. В какой-то момент разговора он потерял нить, поскольку ясно увидел крысу – она смотрела на него из плешивой головы старой тигровой шкуры.

Он видел дома, испепеленные Блицем, но распад огромного особняка производил не менее удручающее впечатление. Может быть, даже более, потому что трущобы и не стоило восстанавливать. Но Оукборн-Холл еще хранил следы былой красоты. Он заметил балкончик, на котором когда-то играли менестрели, и витражное окно с ласточками и тростником, и великолепную лестницу. Разрушение и запустение там, где недавно было так красиво, наводило тоску, и, как ни удивительно, ему стало жалко Рэйнов.

Сейчас он глядел в окно на заросшую изгородь, которая мешала и без того нещедрому солнечному свету проникать в комнату, на подоконник, где были выставлены сувениры недолгой жизни сына миссис Тернер: глиняная пепельница с надписью «Мамочке», последняя буква смазана, потом нечто напоминающее кошку, а дальше уже мастерски вырезанная из дерева цапля – все эти предметы миссис Тернер протирала чуть ли не до дыр.

– Чудесно, – сказал он, изо всех сил излучая оптимизм, когда она вошла, неся на подносе костлявую рыбу и кусочек хлеба с маргарином.

– На здоровье.

– Давайте я все-таки подстригу изгородь? – предложил он уже второй раз за неделю.

– Не нужно, благодарю вас, – сказала она, задергивая шторы.

– Мне совсем нетрудно.

– Вас работа ждет.

Работа? Какая его работа может помочь Рэйнам, этой печальной и красивой женщине, у которой платье мешком свисает с худеньких плеч, и ее мужу, отравленному горечью и отчаянием? В этой огромной гостиной, лишенной душевного тепла, он гадал, какая мука стоит за ее натянутой улыбкой, за его колкостями, и знал, что не может предложить им благословение Божье, так же как не может остановить дождь.