Запертый сад

Глава 4

В доме под названием Олд-Дауэр, фасад которого выходил на общинный луг, Джейн Даунс услышала, как ключ поворачивается в двери – вернулся домой ее муж, доктор. Прихрамывая, Джонатан зашел в кухню.

– Ужин еще не готов? – спросил он.

Ответ на этот вопрос был настолько очевидным, что Джейн едва не швырнула в него утюгом. Однако вместо этого сказала с улыбкой, разглаживая его рубашку:

– Еще нет, милый.

Тем временем Джулиет, их младшая дочь, начала играть рождественскую песенку о добром короле Вацлаве.

– О господи! – раздраженно воскликнул Джонатан. – Пасха на носу. Можно было уже выучить мелодию.

– Я поговорю с ней, – отозвалась Джейн, размышляя, нельзя ли не гладить свое шерстяное платье. Нет, пожалуй, нельзя.

Джонатан склонился к угасающему очагу.

– Ну и холодина! – Он попытался разворошить тлеющие угли и выронил кочергу, выпустив в комнату целое облако золы.

– Я уберу, – сказала она, глядя, как он пытается наклониться.

– Не суетись. Слушай, Джейн, невозможно разжечь хороший огонь на вчерашней золе, нужно чистить камин.

До войны – надо бы научиться перестать думать об этом, – но до войны камин всегда был вычищен. До войны на кухне хозяйничали две горничные в аккуратных черных платьях. Посуда сверкала, стол был накрыт, постельное белье пахло свежестью, полы были чисто выметены, ужин приготовлен. Запах горелой шерсти вернул ее к реальности.

Она посмотрела на испорченное платье. Когда-то это был дом ее родителей. Она выросла здесь и вернулась сюда осенью 1940 года, потому что ее собственный дом в Баттерси, где они с Джонатаном счастливо прожили почти пятнадцать лет и родили трех детей, был разбомблен в ночь на второе ноября – ровно в три минуты второго. Она нашла на развалинах остановившиеся часы.

– Джулиет! – заорал Джонатан, когда дочь вновь налегла на педаль фортепиано. – Умоляю, дай нам передохнуть!

Горничных давно и след простыл – они пошли на фабрики, чтобы вместе с подружками делать бомбы, и никто из них не вернется в услужение, даже если бы ей было чем им платить.

– Мам! – Кристофер, их средний сын, положил тетрадку с французскими упражнениями на гладильную доску. – Проверишь меня?

– Конечно, но… – Ужина по-прежнему не было, в раковине громоздилась посуда, надо было запереть кур и выгулять собаку. – Может, пусть папа проверит? Он лучше меня знает французский. Джонатан!

– М-м-м, – протянул тот, переставляя протез с таким стоном, что его, подозревала Джейн, услышали в соседней деревне.

– Поможешь Кристоферу с французским?

– Да ладно, не надо, – сказал Кристофер. – Я не…

– Не что? – нахмурился отец.

«Не хочу твоей помощи, – подумала Джейн. – Не хочу, чтоб ты был здесь. Не хочу, чтоб ты жил в этом доме».

– Дорогой, – сказала Джейн сыну, – давай-ка посмотрим, что у тебя там?

Кристофер просверлил ее взглядом.

– Кристофер! – рявкнул Джонатан. – С тобой мать разговаривает!

«Да не ори ты на него как фельдфебель», – молча взмолилась Джейн.

– Вчера было несовершенное будущее время, – сказала она. – Сегодня тоже?

Кристофер закатил глаза.

– Зачем бы я стал учить дважды одно и то же?

– Прекрати разговаривать с матерью таким тоном!

– Может, пойти в гостиную, там потише? – предложила она. – И давай я сделаю чаю, Джонатан, чтобы ты согрелся. И вот еще, – сказала она Кристоферу, открывая буфет и доставая оттуда упаковку лимонной карамели. – Вот, возьми.

Кристофер выразительно дернул плечом, всем своим видом говоря: я знаю, что ты пытаешься меня подкупить. Ему было почти шестнадцать, он уже вырос выше нее, но такой худющий и весь как пружина. Сколько ему предстоит боли и радости, подумала она, подавляя желание обнять сына, который пытался отказаться от ее липкого подношения и наказать ее за то, что она пытается вынудить его общаться с отцом.

Но конфету он все-таки взял.

– Скажи матери спасибо, – сказал Джонатан.

– Он сказал, – соврала она, снова подавив желание коснуться бледной веснушчатой щеки.

– Что ж, оставим тебя в покое, – проворчал Кристофер, хлопая дверью.

Ее старшее дитя, восемнадцатилетняя Элеонор, вошла в кухню с учебником биологии.

– Чем здесь пахнет? – спросила она. – Ты опять что-то сожгла?

Джейн указала на свое шерстяное платье.

– О, прекрасно, его давно надо выбросить. Ты в нем всегда так нелепо выглядишь. Где папа?

Джейн кивнула на дверь гостиной, и ее дочь тут же заглянула туда.

– Пап, ты не можешь мне помочь?

– Дай мне пять минут, – откликнулся он.

Элеонор этим летом должна была сдавать экзамен на Высший национальный сертификат[5], чтобы поступать в медицинский институт. К удовольствию Джонатана, она собиралась пойти по его стопам и, к счастью, радовалась возвращению отца – этого незнакомца, которого она не видела пять лет.

– Что там у тебя? – спросила Джейн, отодвигая гладильную доску.

– Ферменты.

До рождения Элеонор Джейн была медицинской сестрой в учебной клинике в Лондоне. А во время войны подменяла в Оукборне врача, доктора Хьюза, который был уже на пенсии и приехал специально, чтобы лечить обитателей этой отдаленной деревни, но в основном болел сам.

– Я, наверное, смогу тебе помочь.

– Спасибо, но я лучше дождусь папу. Что у нас на ужин?

– Омлет.

– Опять?

Вся страна жила на яичном порошке, но благодаря пациенту, который платил Джонатану продуктами, они могли позволить себе такую роскошь.

– Не смотри на меня так, мама. Ты же знаешь, я всегда терпеть не могла яйца. И вообще, их тут только девять, – сказала Элеонор, заглянув в кладовку.

– Я не голодна, – снова солгала Джейн. До войны на этой кухне готовились целые пиршества – пироги с курятиной, лимонные пудинги, ростбиф, шоколадный мусс… Она схватилась за живот.

– Дорогая, ты не можешь вывести Расти на прогулку? Ненадолго?

– Мам, у меня завтра контрольная!

Ее старшая дочь всегда хотела быть первой ученицей в классе, все делать как следует. И неизменно достигала цели. Но порой это давалось ей нелегко.

Джонатан заглянул в дверь:

– Элеонор, ты хотела, чтобы я тебе помог?

– Я не понимаю про ферменты.

– А что там у Кристофера с французским? – спросила Джейн.

– Он сказал, что без меня обойдется, – ответил Джонатан, усаживаясь за кухонный стол рядом с дочерью. Джейн подала ему чашку чаю, стараясь не замечать, как дрожат его руки. Когда он вернулся, это был легкий тремор, и она надеялась, что дома станет полегче: забота, нормальное питание, не слишком утомительная работа. Перед войной он был консультирующим торакальным хирургом, считалось, что впереди его ждет блестящая карьера. Но тремор становился только хуже.

– Что на ужин? – спросил он.

– Омлет.

– Опять?

– Опять.

Она взбивала яйца в крутую пену, слушая, как ее муж рассуждает о макромолекулах, прилипающих к субстрату, и о конкурентных ингибиторах, и наблюдала, как лицо Элеонор становится все более несчастным. «Помедленнее, – хотелось ей сказать. – Она не понимает. Она не такая быстрая, как ты, не такая способная. Таких вообще мало».

– Что со мной не так? – спросила Элеонор, глотая слезы. – Я просто не понимаю.

Не подумав, Джейн выпалила:

– Да это ж просто школьная контрольная!

Элеонор тут же набросилась на нее:

– Господи, мама! До первого экзамена осталось всего шестьдесят два дня!

Тут в кухню вбежала Джулиет и с разбегу обняла мать.

– О, пожалуйста, скажи, что у нас опять будет омлет!

Джулиет была ее чудо-ребенком. Она была совершенно счастлива в школе. Совершенно счастлива, что вернулся отец – хотя она его едва помнила. В восторге от омлета. Джейн крепко прижала к себе свою маленькую безмятежную дочку, но тут в коридоре зазвонил телефон.

Со страшным грохотом Джонатан поднялся, чтобы пойти и взять трубку.

– Это мистер Мартин, – сказал он, вернувшись. – Младенец решил явиться на свет раньше, чем мы полагали.

– Привет ей от меня, – сказала Джейн, думая: «Миссис Мартин предпочла бы, чтобы я сейчас была с ней, она меня знает, она рожала со мной прошлые два раза». Однако, наблюдая, как муж проверяет медицинский чемоданчик, она понимала, что он все сделает как надо. Надев белый халат, он обретет терпение и ласковость, которые нынче не даются ему дома.

Она проводила его к двери и легонько поцеловала в щеку.

Глядя на удаляющуюся машину, она думала: «А в войну я уезжала на работу».