Глава девятая

Анастасия сидела перед маленьким столиком, отделанным яшмой и слоновой костью. Аваджи привез его в один из набегов на китайцев.

Он знал, что в землях урусов живут по-другому: спят на широких и высоких кроватях, едят за столами, а не сидя на ковре, потому и привез жене столик, чтобы он хоть как-то напоминал ей прежнюю жизнь. Пусть она просто будет сидеть за этим столиком и, глядя на себя в зеркало, расчесывать чудесные русые волосы…

Перед женщиной стояло серебряное полированное зеркало на резной подставке… Немалую долю добычи пришлось уступить за него Аваджи, зато теперь Анастасия могла видеть в нем свой изменившийся лик.

Вся её жизнь вдруг разделилась надвое: до Аваджи и после Аваджи. И теперь Анастасия тщетно пыталась разглядеть в зеркальном отражении ту избалованную шестнадцатилетнюю боярышню, которую все любили и как могли оберегали от любых потрясений.

Она так и прожила бы жизнь без особых печалей и забот, если бы не страшная история её пленения. Анастасия и плен. Анастасия и рабство. Какими дикими звучали бы некогда такие слова!

Любовь князя Всеволода она приняла всего лишь как один из подарков, которыми привычно баловала её судьба. Если дома все её так любят, отчего и ему не любить? Князь – на девичий погляд – мужчина видный. Статный, лицом пригожий. В глазах серых ум и отвага светятся. Волосы светлые, кудрявые кажется, еле сдерживает обруч головной – такие они густые.

Когда он проезжал мимо, жадно поглядывая на её девический терем, Анастасия вспыхивала от гордости: князь предпочитал её более именитым и богатым невестам! Говорят, ему даже сватали греческую царевну.

Боль первой брачной ночи быстро забылась, но привыкание к Всеволоду, к тому, что она теперь принадлежит мужчине, длилось куда дольше.

Она лежала рядом с мужем, снисходя к его восторгам, благодарному изумлению её красивым телом. И лишь слегка недоумевала: почему ему нравится всё это? Но с каждым днем всё же чувствовала: Всеволод дорог ей уже тем, что она отдает ему себя больше, чем до сих пор кому бы то ни было. Так получилось, что с помощью мужа она открывала себя для себя и уже стала находить приятность в том, что она почти не стесняется не просто мужа, мужчину!

Она могла посмеиваться над его нетерпением, могла пенять на излишнюю горячность, но ему не соучаствовала, а как бы наблюдала со стороны.

Всеволод этому не шибко огорчался. Он верил: страстность в Анастасии проснется – слишком горяча была в других жизненных проявлениях, слишком неравнодушна…

Князь не ошибся в своих предположениях, но наблюдать, как просыпается в ней эта первая страстность, как вздрагивает она от прикосновения мужской руки – не потому, что боится, а потому, что это прикосновение обдает её горячей волной желания, – Всеволоду, увы, не довелось.

Сегодня Аваджи уехал ненадолго. Обещал к ночи вернуться. К ночи. Эти слова всё больше наполнялись для Анастасии особым смыслом.

Ночью теперь начиналась другая жизнь. Судьба открывала для неё дверь в неведомый прежде мир, где молчание значило больше, чем слова, а немногие слова, которые всё же произносились, в ночи становились откровением.

Всё началось с движения. Нет, это не было движением, например, руки, но движением души. Душа потянулась к душе.

Он стоял перед нею и ждал. Неожиданно всё вокруг затихло, как затихало теперь в особые моменты её жизни. А может, она переставала слышать всё, что её в этот момент не касалось?

А перед нею опять проносились те страшные минуты, когда впервые в жизни она чувствовала себя не любимой и желанной женщиной, а лишь вещью, от которой чего-то требовали, не интересуясь её желаниями.

Прошла целая вечность, которую прервал вздох. Он вздохнул и сказал:

– Обними меня.

Или это было раньше? Даже сейчас она не могла вспомнить всё отчетливо. Чувствовала лишь, что сердце стало будто острым и билось в грудной клетке, раня её до крови этими новыми острыми краями.

Анастасия к тому времени уже знала кое-что о своем нечаянном муже. Неразговорчивый, суровый – многие считали его бесчувственным, но Заира с этим не соглашалась.

– Аваджи никто не знает, – говорила она, – у него нет друзей; нукеры его побаиваются, потому что он никогда на них не кричит, но когда смотрит на провинившегося своими черными глазами, никто его взгляда не выдерживает. Говорят, это глаза хищника. А, по-моему, просто человека сильного. Матери он не знал. Умерла при родах. У отца других жён не было, а когда единственная умерла, он не привёл другую. Однолюб. Он так тосковал по ней, что прежде времени сошёл в могилу…

В первый момент Анастасии стало его жалко, но потом…

Если Всеволоду великодушно дозволялось её любить, то Аваджи стал частью самой Анастасии. Он как бы пророс в ней. Пустил корни прямо в сердце, а при малейшей попытке оторвать хоть один корешок сердце начинало болеть и кровоточить…

Видит Бог, она не хотела этого! Но случилось то, что случилось, и уже ничего нельзя было поделать.

Загрузка...