Бывшие. Расскажи мне о сыне

Глава 7

Олег

Я стою у огромного панорамного окна своего кабинета и смотрю на раскинувшийся внизу город. Казань. Она такая разная. Вот блестит на солнце куполах мечети, а там дальше на церковных. Несёт воды тихая и спокойная Казанка. Где-то там метёт улицы старый дворник. Там живёт она и мой сын. Каждый раз, когда думаю, что взгляд находит их дом, сердце сжимается от боли. Кажется, ещё немного — и оно разорвётся на части, истечёт кровью, перестанет биться. Но оно бьётся. Упрямо и гулко стучит в висках, напоминая, что я жив. Что должен разобраться в хаосе лжи, длящемся долгие годы.

Семь лет. Денису семь лет. Вся его жизнь — это ложь обо мне. Тишина, пустота, которую я оставил после себя, даже не зная об этом. Мысли крутятся по одному и тому же кругу. Алёнка… Алёна… Она сказала, что я хотел убить его. Настаивал на аборте. Я плохо помню нашу ссору. Но помню накативший страх, панику, ощущение, что земля уходит из-под ног. Я кричал что-то глупое, что мы не готовы. Но это было про нас, а не про ребёнка. Я испугался ответственности, непонятного будущего, всего сразу. И моя трусость оказалась топором, разрубившим наши отношения навсегда.

А потом появились фотографии, переданные мне Вероникой. С притворными вздохами, со словами поддержки. «Она тебя недостойна, Олег. Она уже с другим. Смотри, это же очевидно». И я смотрел. Смотрел на снимки, где моя Алёна смеётся с каким-то незнакомым мужчиной. Где они вместе заходят в подъезд. Он трогает её за руку. И я поверил, что она бросила меня, ушла к другому и… избавилась от нашего ребёнка. Эта мысль съедала меня изнутри все эти годы. Я ненавидел её, пытался забыть. Строил бизнес, становился жёстче, холоднее. Окружил душу камнем и стеклом, но внутри так и остался испуганным мальчишкой, которого бросили и предали.

Но предательства не было, иначе Алёна не жила бы одна. Таких женщин не бросают. Была ложь.

Дверь в кабинет открывается без стука. На пороге стоит Вероника. Всегда уверенная, ухоженная, с идеальным макияжем и в деловом костюме. Она улыбается натянутой улыбкой, от которой у меня сводит скулы.

— Олег, ты звал? Говоришь, срочно… — Взгляд зелёных глаз упирается в дорогие часы на узком запястье. — У меня через двадцать минут совещание с инвесторами, но я могу…

Не даю ей договорить. Медленно поворачиваюсь от окна. Не смотрю на неё. Подхожу к столу и беру лежащую на нём папку. Она тонкая, почти невесомая, но для меня тянет на тонну. Папка весит восемь лет потерянной жизни.

— Садись, Вероника, — говорю глухим, отчуждённым голосом.

Она замирает, улыбка медленно сползает с довольного лица. Она чувствует ледяную волну, что исходит от меня. Вероника медленно опускается в кресло, вопросительно глядя на меня.

Я не сажусь. Остаюсь стоять перед ней, сжимая в руках папку. Внимательно разглядываю эмоции, меняющиеся на хитром лице когда-то лучшей подруги Алёны. И вижу не подругу, не коллегу, не человека, который все эти годы был рядом. Я вижу тюремщика, архитектора моего несчастья.

— Я посетил сегодня нашу подшефную школу, — начинаю ровным, монотонным голосом. Не чувствую ничего, кроме ледяной пустоты внутри. Это затишье перед бурей. Я знаю. — Разговаривал с охранником. Старым, который помнит всех. Он рассказал мне много интересного.

Вероника напрягается. Тонкие пальцы нервно сжимают ручку дорогой сумочки.

— О чём ты, Олег? Какая разница, что тебе рассказал какой-то охранник?

— Разница есть, — моя неподвижность начинает злить её, я вижу это. — Он узнал Алёну по фотографии. Помнит, как она восемь лет назад приезжала в ту самую школу. Пыталась устроиться на работу уборщицей. Её не взяли. Сказали, что вакансия уже занята. Он запомнил её лицо, потому, что красавица была очень напугана и горько плакала. Пришлось успокаивать. Но это не главное. Он узнал и тебя. Красивую, уверенную в себе. Ты несколько раз приходила к директору школы. Большому любителю женщин. Алёне отказали после твоего второго визита, хотя до этого обнадёжили.

Я делаю паузу, давая ей время проглотить информацию. Холёное лицо начинает медленно бледнеть.

— Я ничего не понимаю, Олег. Какая женщина? Что за бред?

— Этой женщиной, — я произношу очень чётко, — была ты. Он видел нас в школе вместе на подписании договора и узнал тебя.

Я открываю папку. Достою первую фотографию. Старую, распечатанную на простой бумаге. Снимок, что перевернул тогда мою жизнь. Я бросаю её на стол перед ней.

«И вот это. Это тоже ты».

Она смотрит на фото, потом на меня. Глаза липучки расширены, в них мелькает настоящий, животный страх.

— Ты сошёл с ума? Это же та самая измена! Это парень Алёны!

— Нет, — качаю головой я. — Это не её парень. Это её двоюродный брат. Он приезжал в город на два дня. Просил Алёну помочь с покупкой мебели. Его зовут Алексей. Он живёт в Нижнем Новгороде. С тремя детьми и женой Машей. Мне нашли его за два телефонных звонка. Он всё подтвердил.

Я бросаю на стол распечатку его показаний, его фотографии с семьёй. Вероника даже не смотрит на них. Она глядит в одну точку и быстро прерывисто дышит.

— И последнее, — мой голос начинает дрожать. Я не могу совладать с яростью. Чёрная, слепая, она поднимается из глубины души, из места где все эти годы копилась боль. — Твой визит к Алёне на прошлой неделе. Надеешься, после твоих угроз и попыток купить её молчание, она не рассказала ничего мне? Ты пришла к ней в дом и всё подтвердила. Наглым приходом, деньгами, ненавистью! Ты подтвердила, что была в курсе всего! Зачем?!

Я кричу последнее слово. Больше не могу себя сдерживать. С размаху бью кулаком по столу. Папка подпрыгивает. Вероника вздрагивает всем телом, съёживается в кресле.

Молчание. Давящее, густое. Она не смотрит на меня. Она смотрит куда-то в сторону, в окно, в светлый день, который теперь навсегда разделён на до и после. До этого разговора и после.

И вдруг она взрывается. Её прорывает. Всё напряжение, вся ложь, все годы притворства вырываются наружу в отчаянном, срывающемся крике:

— Да!!! Да, это я! Всё я! Я сделала эти фотографии! Я нашла этого дурака-брата и наняла частного детектива, чтобы он следил за ней! Я отдала тебе эти снимки! И да, я сказала ей, что ты будешь рад её уходу! Что ты уже со мой! Что ребёнок тебе не нужен! Я всё это сделала!

Она вскакивает с кресла, её лицо искажено гримасой, в которой смешались ярость, отчаяние и давняя, невыносимая боль.

— Ты спрашиваешь, почему? Потому что я люблю тебя! Я любила все годы нашего знакомства! Ещё со школы! А ты не видел меня! Ты видел только её! Серую, нищую мышь, не умеющую связать двух слов! Она недостойна тебя! Я всегда знала это! И освободила тебя от неё! Дала шанс стать тем, кем ты стал! Сильным! Успешным! Без неё! Это всё благодаря мне!

Она почти не дышит, грудь с силой вздымается, тушь расплылась под глазами, делая её похожей на растрёпанную, несчастную птицу, попавшую в силки.

Я смотрю на неё и чувствую, как ярость во мне остывает, превращаясь во что-то другое. В омерзение. В леденящую, абсолютную пустоту. Передо мной не человек, а чудовище. Порождение тьмы и эгоизма.

— Ты… освободила меня? — произношу это так тихо, что она замирает, прислушиваясь. — Ты подарила мне восемь лет ада! Восемь лет, когда я думал, что меня предали! Что моего ребёнка… нет в живых по моей вине. Ты украла у меня сына. Украла любовь всей моей жизни. Ты сломала Алёну. Обрекла мать моего ребёнка на нищету и одиночество. И ты называешь это любовью?

Я подхожу к ней вплотную. Она отшатывается, видя выражение моего лица.

— Твоя любовь — яд, Вероника. Это болезнь самовлюблённой эгоистки. Самое мерзкое и отвратительное, что только может быть на свете. Я презираю тебя. Мне противно от одной мысли, что все эти годы ты была рядом. Улыбалась мне, притворялась другом.

Она плачет. Тихо, беззвучно, слёзы катятся по её щекам, смывая макияж, обнажая настоящее, искажённое болью лицо.

— Олег, прости… Я не думала… Я просто… я так тебя любила…

— Молчи! — останавливаю её. Во мне нет ни капли жалости. Там только пепел. — Ни одного слова больше. С сегодняшнего дня ты уволена. Ты больше не работаешь в моей компании. Ты не подходишь к моему сыну. Ты не подходишь к Алёне. Если я хоть раз увижу тебя рядом с ними, если ты попытаешься им навредить, я уничтожу тебя, твою карьеру, твою репутацию. Вытравлю тебя из этого города, как вытравливают заразу. Я не шучу. Убирайся.

Она стоит ещё несколько секунд, потом, всхлипывая, хватает сумку и бежит к выходу. Дверь за ней захлопывается.

Я остаюсь один. Тишина в кабинете снова обволакивает меня, но теперь она другая. Она звенящая. Я подхожу к окну, упираюсь лбом в холодное стекло. Во мне бушует ураган. Отвращение к Веронике. Ненависть к самому себе за то, что был так слеп. Боль за Алёну. За те годы, что она провела в одиночестве. И страх. Дикий, всепоглощающий страх, что я опоздал. Что уже ничего нельзя исправить. Что её сердце разбито окончательно, и ничто не сможет склеить осколки, в которые я его превратил своей трусостью, а Вероника — ложью.

Закрываю глаза и вижу его лицо моего сына. Дениса. Настороженный, недоверчивый взгляд. Его глаза — мои глаза.

И понимаю, что теперь всё зависит только от меня. От того, хватит ли у меня сил, мужества и времени, чтобы заслужить прощение. Чтобы стать тем, кем я должен был стать много лет назад. Мужчиной. Отцом.