Бывшие. Я сильнее, чем ты думал (СИ)

ГЛАВА 5

Коршунов

Я хлопнул дверью палаты чуть сильнее, чем хотел. По коридору шёл быстро. Стучал каблуками. Как будто этим мог выбить из головы её взгляд.

Надя смотрела на меня так, как будто всё знала. Как будто видела насквозь. Как будто уже ничего не ждала от меня — и это бесило.

Я вышел на улицу.

Запах хлорки сменился горячим асфальтом.

Жаркий вечерний воздух лип к коже.

Сел в машину, ударил кулаком по рулю.

Громов.

Этот чертов Громов!

Спортзалы, татуировки, самодовольная рожа.

И теперь — ещё и адвокат, и переведённая палата, и место рядом с Надей, которое могло быть моим.

— А она… взяла и приняла. Даже не удивилась. Ни словом не возразила, — пробормотал я вслух.

Она оттолкнула меня спокойствием.

Уверенностью.

Когда она стала такой?

Я включил зажигание, но не поехал.

Сидел и смотрел в лобовое стекло.

В голове — всё та же сцена: Надя лежит, почти недвижимая… но сильная. Воля в глазах. Презрение ко мне — тонкое, выверенное. Как пощёчина без руки.

А если она так и не встанет?

Медики говорили «шансы есть». Но такие шансы — как бросок монеты. Орёл — ходит. Решка — инвалид.

А если инвалид?

Нет. Я…

Я ведь не так представлял себе "её возвращение".

Я думал… что вдруг, если всё наладится, мы… может быть…

Сможем быть рядом. Я помогу.

Она простит.

Но простить кого? За что?

И зачем, если у неё уже другие рядом?

Этот Громов, со своими адвокатами, жестами, как у какого-то благодетеля.

Телефон зазвонил.

Кристина.

Я резко выдохнул и ответил.

— Да.

— Димочка, ты скоро? Папа звонил — их самолёт уже сел, они скоро будут в ЦУМе, а я им там заказала кое-что.

— Угу.

— Мама спрашивала, что тебе купить. Я сказала — всё есть, но ты же её знаешь, всё равно сунется.

— Я ещё на встрече. Скоро выезжаю.

— Окей, только не задерживайся, а то у меня опять ноги опухли, хочу массажик.

Раздражение накрыло, как волна.

Не на неё.

А на себя.

— Всё, — сказал я коротко. — Скоро буду.

Сбросил звонок и снова откинулся на кресло.

Ты чего хочешь, Дима? Вернуть всё? Или вернуть ту Надю, которую ты потерял — и которую теперь, возможно, уже не существует?

А если она больше никогда не встанет? Ты готов?.. Ты бы смог быть с ней?

…Нет.

Ты не герой.

Ты просто не вынес, что она справляется без тебя.

И Громов это понял первым. Понял, что она сильная и такую терять не стоит…

Я выругался и наконец тронулся с места. Из радиоприёмника заиграла какая-то унылая попса.

Я выключил.

Потому что на фоне мыслей о том, что всё могло быть иначе, любая музыка звучала фальшиво.

Когда я вошёл, в доме стояла та самая привычная наигранная идиллия: белоснежный мрамор, свежие цветы в вазах, аромат выпечки — будто из рекламы элитной жизни.

Снял пиджак, медленно прошёл вглубь. Из кухни доносился звонкий смех.

— Дима! — крикнула Кристина. — Мы тут с мамой торт на ужин заказать решили! Тебе шоколадный или малиновый?

Я не ответил. Просто кивнул и пошёл дальше.

В моем-кабинете, у массивного стола с подсветкой и стеклянными полками, сидел её отец — Вадим Михайлович, тот ещё… акула в галстуке от Brioni.

Рядом стоял бокал. Виски. Дорогой. Я узнал бутылку — Macallan 30 лет. Он пил его всегда, когда недоволен.

Бумаги на столе были связаны с проектом нового филиала — тем самым, который моя компания строит в "деловом квартале", но частично на его инвестиции.

Он пролистывал их со взглядом мясника на испорченный товар.

— Дмитрий, — бросил он без приветствия.

— Вадим Михайлович.

— Тебя не было на встрече с архитекторами. И это уже не первый раз.

— У меня была важная причина.

— Надежда твоя? Наслышан уже, — он поднял бровь, не глядя на меня. — Не ожидал от тебя такого сентиментализма. Особенно в текущей ситуации.

Я промолчал.

Хватит с меня уже одной сцены в день.

— Если ты хочешь управлять, — продолжил он, — ты должен выбирать. У бизнеса нет чувства вины. У капитала — нет прошлых связей. Ты либо внутри, либо в стороне. Ты взрослый человек, Дима. А ведёшь себя как… мужик на измене. А измену моей дочери я не прощу, так что подумай десять раз.

Он сказал это хладнокровно.

Чётко. Без эмоций.

Как будто давал финансовую консультацию, а не лез в мою жизнь.

Я подошёл к бару, налил себе того же самого виски.

Отпил. Обжигало. Но не крепостью — а вкусом выученного молчания.

— Какого черта я вообще во всё это полез? — пробормотал себе под нос, но он услышал.

— Потому что ты хотел быть кем-то. Не просто "мужем обычной девки", а тем, кто сам решает, что будет завтра.

— Я потерял её из-за этого.

— А теперь потеряешь всё остальное, если не соберёшься, — он повернулся и встал. — Я не отдам свою дочь тому, кто ходит на побегушках у бывшей. Особенно в инвалидном кресле. И могу вообще усложнить ей жизнь как и тебе, Дима. Не заставляй меня поверить, что моя дочь полюбила не того…

Он вышел, оставив за собой запах кожаного портфеля и амбиций.

Я остался стоять один.

Торт. Смех. Филиалы. Деньги. Моя жизнь выстроилась точно по плану — не моему.

А у Надежды — сейчас, прямо в этой самой секунде — идёт борьба за собственное тело, за имя, за правду.

А я?

Я стою тут с бокалом, думая не о ней, а о том, смогу ли я быть рядом с ней, если она останется такой. А если она встанет — вернётся ли ко мне?

И самое паршивое: если она действительно поднимется… кого она выберет теперь — меня или Громова?

И почему, чёрт возьми, эта мысль жжёт сильнее, чем весь этот виски.