Цветение кувшинок

Кам

Я взяла на этот раз чай, потому что с количеством кофеина, поглощенным мной с утра, рисковала слететь с катушек еще до вечера. Я с трудом продвигаюсь в написании статьи для одного веб-сайта по следующему вопросу: надо ли страдать, чтобы писать? Честно говоря, у меня нет определенного мнения на этот счет. И, главное, нет мотивации. Я вновь погрузилась в воспоминания о смерти отца, и опять накатила вся моя грусть. Полагаю, страдание не всегда помогает творчеству…

Я знаю, что должна вернуться домой и поговорить с Максом. Что это освободит изрядную часть моего ума, и я, возможно, смогу наконец сосредоточиться на работе. Беда в том, что я не знаю, что, собственно, ему сказать. Даже если я наеду на него за слишком частое отсутствие, что он может изменить? Я ведь знаю, отсутствие – побочный ущерб от его успеха. К тому же Макс всегда призывал меня добиваться того, чего я хочу. Мне будет неловко упрекать его за то, что он тоже хочет состояться. Если бы Макс проводил вечера, играя в покер с друзьями или шлясь по барам, тогда мои обвинения были бы более чем законны. Я объяснила бы ему, в каком я состоянии, до какой степени в этой ситуации чувствую пустоту и собственную никчемность. К сожалению, какие бы разумные доводы я ни приводила своему недовольству, я все так же не удовлетворена.

Сообщение Софи отвлекает меня от моей бесконечной дилеммы.

После возвращения в Квебек Софи преподает йогу и спиннинг. Много денег это не приносит, насколько я поняла, зато она остается сама себе хозяйкой, и это ее устраивает. Что-то, возможно, изменилось, как ее желание колесить по миру, но она никогда не была карьеристкой в душе. Пока сестра обеспечивает себя и имеет время, чтобы наслаждаться жизнью, она счастлива.

Мы живем недалеко друг от друга. Это тоже одно из удивительных решений, которые она приняла по возвращении. Конечно, живет сестра в чем-то вроде коммуны с шестью соседками, но квартиру выбрала на разумном расстоянии от моей.

Она сказала мне, что останется в Квебеке насовсем, через несколько дней после похорон папы, год назад. Софи тогда временно жила у нас. Однажды в полдень она предложила мне выйти перекусить. За исключением похорон, я не высовывала носа на улицу, с тех пор как узнала о смерти Дени. Я согласилась. Приняла душ и немного подкрасилась. Это помогло мне почувствовать себя хоть чуточку живой, как будто я целый слой траура оставила позади. Этот ланч был первым шагом вперед, чтобы я могла снова начать жить.

Сидя за столом перед двумя салатами, к которым едва притронулись, мы несколько минут молчали. Я думала, Софи сообщит мне, что скоро снова уедет на край света. И не знала, сможет ли мое сердце, которое, я чувствовала, было хрупким, как стекло, выдержать эту боль. Я уже представляла, как оно осыпается мелкими острыми осколками в моей груди, закупоривая артерии, взрезая вены. Сестра глубоко вдохнула, и я напряглась, готовая принять удар.

– Я прочла твой роман, – обронила она.

У меня отвисла челюсть. Я этого совсем не ожидала. Не то чтобы я думала, что Софи никогда не прочтет мой роман, просто при ее такой увлекательной жизни я была уверена, что пройдет немало времени, прежде чем она к нему приступит. И главное, Софи никогда особо не любила читать. Тем не менее, я послала ей электронную версию три месяца назад, еще до появления книги в магазинах. Она поблагодарила меня, но продолжения не последовало. Я молчала, и Софи заговорила снова, слегка растянув губы в улыбке:

– Тебя так удивляет, что я его прочла?

Настала моя очередь улыбнуться.

– Я свыклась с мыслью, что ты могла о нем забыть.

– Да брось ты. Я обязательно должна была прочесть, честно.

Мне было неловко, что я недооценила важность своего первого опубликованного романа в глазах моей сестренки. Мне даже показалось, что я, наверно, не так хорошо ее знаю, как думала.

– Ну и?

– Мне понравилось. Хоть это и жестко…

– Из-за мамы, да?

– Да… Все, что ты пишешь об утрате. То, что мы прячем от себя, забываем, вернее, будто бы забываем. Я во многом нашла там себя. Это вернуло меня к детству, к отрочеству. Получилось очень личное чтение.

Я отпила глоток воды, он застрял в горле. До меня вдруг дошло, что мы с Софи никогда по-настоящему не говорили о смерти нашей матери. Не как взрослые, не по прошествии времени. Я немного рассказывала ей о ней в детстве, а потом сестра отстранилась и от папы, и от меня, как будто совладала со своим горем быстрее нас. А ведь на самом деле наверняка было наоборот.

Я призналась:

– Если честно, я не думала, что могу так много сказать о смерти мамы.

– Я тоже не думала, что мне будет так тяжело читать это. А теперь, с папой…

– Я знаю…

Она попыталась скрасить разговор ноткой юмора:

– Ты напишешь второй роман тоже об утрате? Это может стать твоим брендом. Девушка, которая пишет о смерти.

– Послушай, – возразила я, – если, чтобы пережить утрату папы, у меня уйдет столько же лет, сколько понадобилось на маму, мой второй роман выйдет, когда мне будет пятьдесят.

– Вот и хорошо, у меня будет время прийти в себя после чтения первого.

Софи сопроводила эти слова взрывом смеха, и я последовала ее примеру. Нам обеим пошла на пользу эта капля радости во всей нашей грусти. Отсмеявшись, Софи посмотрела на меня, и я поняла, что час настал. Сейчас она сообщит мне, что опять уезжает. Но ее слова в очередной раз поразили меня.

– Я остаюсь в Квебеке.

– Серьезно?

– Да. Мне кажется, что я должна быть здесь.

Не описать, какая радость охватила меня в эту самую секунду. Она захлестнула мое разбитое горем тело, проникнув в каждую трещинку и мгновенно укрепив меня. Взволнованная, я ответила: