Фиктивный муж

Глава 1. Лера

Ненавижу этот запах. Это не просто «мужской парфюм». Это коктейль из дорогого одеколона с нотами кожи и перца, сухой офисной бумаги, горячего кофе и того самого отвратительного, липкого аромата денег, который, кажется, въедается в стены. От него всегда хочется чихнуть, но я держусь. Я — Лера Соболева, тридцать два года, мать-одиночка в декрете, который длится уже пять лет, и сейчас я сижу в приемной самой крутой юридической фирмы города. Мое пальто — когда-то бордовое, а теперь выцветшее до неопределенного розовато-серого — смотрится здесь как заезжий музыкант на балу у короля.

Я сжимаю в потных руках папку с документами. Сжимаю так, словно от этого зависит моя жизнь. Или, по крайней мере, мое душевное спокойствие. А оно, если честно, лежит в руинах, придавленное бетонной плитой быта, кастрюль с остывшей кашей, немытой посуды и двух голосов, которые одновременно кричат: «Ма-а-ам!».

Моему старшему, Тимофею, двенадцать. Он умный, начитанный и носит очки в тонкой черной оправе, которые вечно сползают на кончик носа, придавая ему вид вечно недовольного профессора, который случайно попал на урок физкультуры. Он считает, что я ничего не понимаю в этой жизни, и периодически выдает такие цитаты из Ницше, что у меня начинает дергаться глаз. В прошлый раз, когда я попросила его вынести мусор, он заявил: «Свобода — это ответственность, мама. Я выбираю свободу не выносить пакет». Младшему, Мише, пять. Он считает, что я — центр Вселенной, и готов доказывать это, рисуя фломастерами на обоях мои портреты, где я неизменно изображаюсь с огромной головой и улыбкой до ушей. Он же умудряется довести меня до белого каления за три секунды, спрятав мой единственный рабочий телефон в коробку с LEGO, откуда тот потом издает жалобные сигналы, как запертый в сейфе шпион.

Оба они — моя жизнь, моя любовь и моя вечная головная боль. Головная боль, которая требует не только моральных, но и весьма ощутимых финансовых вливаний.

А денег нет. Вообще. Ну, то есть, они есть: ровно на гречку, подгузники для Миши (хотя он уже большой, но ночью без них — катастрофа, напоминающая потоп местного масштаба) и проездной на месяц. Потому что отец моих детей, человек, чья фамилия красуется в свидетельствах о рождении, Даниил Бельский, платит алименты с таким скрипом, что, кажется, этот звук слышен на другом конце города. Платит ровно столько, сколько ему «не жалко», а не столько, сколько положено по закону. Обычно это сумма, которой хватает ровно на то, чтобы купить Мишке одну пару носков, а Тимофею — успокоиться и не нервировать отца своими «глупыми просьбами о репетиторе». Перечисление приходит с задержкой в две-три недели, и каждый раз я чувствую себя нищенкой у ворот богадельни.

И сегодня я здесь, чтобы наконец-то поставить этого наглого, самовлюбленного индюка на место. Место, где ему будет больно сидеть.

Приемная Даниила Бельского выглядит так, будто ее дизайнер получил задание: «Сделайте мне холодно, дорого и неуютно, чтобы все боялись». Светло-серый мраморный пол, огромная стойка из темного дерева, за которой восседает охранительница врат. Секретарша — молодая девица лет двадцати пяти, с идеальным маникюром, стрелками на глазах, которые могли бы резать стекло, и взглядом, оценивающим мой видавший виды пуховик. Она смотрит на меня, как на прокаженную, которая случайно затесалась в Версаль. На ее безупречной шее поблескивает кулон в виде буквы «D» — инициал босса, как она, видимо, гордо полагает.

— Вы к Даниилу Андреевичу? — ее голос — ледяная карамель. Сладко, но холодно, и где-то на дне этого голоса плещется едва заметное презрение.

— Да, у меня запись, — выдавливаю из себя улыбку, которая, наверное, напоминает оскал голодной лисицы. Я чувствую, как щеки горят от смущения и злости. Мой пуховик, купленный три зимы назад на распродаже за полцены, действительно смотрится здесь чужеродным артефактом. Как музейный экспонат «Быт советского человека».

— Боюсь, что Даниил Андреевич очень занят. У вас есть какие-то документы? Я могу передать, — она даже не смотрит на папку в моих руках. Ее взгляд задерживается на моем лице, и я вижу, как в ее глазах мелькает что-то вроде... жалости? Или превосходства? Скорее второе.

— Нет, у меня к нему личный разговор, — говорю я твердо, поправляя сползающий с плеча ремень сумки. Сумка, кстати, тоже видавшая виды — кожаная, когда-то красивая, а теперь с потертостями и царапинами, которые Миша украсил наклейкой с Человеком-пауком. — Я — мать его детей, Лера Соболева.

Эффект разорвавшейся бомбы. Секретарша округляет глаза. Ее безупречные стрелки теперь кажутся растопыренными крыльями испуганной птицы. О, да. Для них это, наверное, новость уровня «НЛО приземлилось на Красной площади». Даниил Бельский, один из самых завидных холостяков города, владелец сети строительных гипермаркетов «Бельский Строй», обладатель идеального пресса, занесенного в какой-то дурацкий рейтинг местного глянца, и миллионного состояния, внезапно оказывается папашей двух пацанов. Глаза секретарши становятся размером с блюдца. Ее идеально накрашенные губы беззвучно открываются и закрываются, как у выброшенной на берег рыбы.

— Я… сейчас уточню, — лепечет она и исчезает за массивной дубовой дверью, оставляя после себя шлейф дорогих духов с ароматом пиона и моего триумфа. Маленького, но триумфа.

Я же в это время лихорадочно соображаю, что скажу. Мы не виделись с Даниилом три года. Три года. Три года я воспитывала детей, вылизывала квартиру, зарабатывала копейки фрилансом (писала статейки для сайтов о дизайне интерьеров, хотя в моей собственной квартире дизайном было только то, что обои не отклеились, и то это был подвиг), пока он, судя по и… му его новой пассии, длинноногой модели с губами уточкой, отдыхал на Мальдивах, пил смузи в модных заведениях и позировал на фоне своих гипермаркетов с видом повелителя Вселенной.

Ну ничего. Сейчас мы поговорим. Мне нужны деньги на репетитора по математике для Тимофея (учительница, Марья Ивановна, уже звонила и строгим голосом говорила, что у мальчика «провал в знаниях», а я знала, что это просто скука, но доказать не могла) и на ортопедическую обувь для Мишки, у которого начали неправильно формироваться стопы. Врач в поликлинике, молодая женщина с усталыми глазами, сказала: «Если сейчас не начать, потом будет поздно». И я их получу. Даже если для этого придется устроить скандал, который войдет в историю местного бизнес-центра, а охрана будет выволакивать меня под белы ручки.

Дверь открывается, и из кабинета выходит мужчина.

Не Даниил. Другой.

Если Даниил — это глянцевый, отполированный мерседес, то этот мужчина — броневик. Высокий, широкоплечий, с разворотом плеч, который едва вписывается в дверной проем. На нем идеально сидящий темно-синий костюм, но под ним чувствуется сила, не имеющая ничего общего с тренажерным залом — природная, спокойная, какая-то древняя, как у средневековых воинов. Его лицо — словно высеченное из камня: тяжелая челюсть, прямой нос, высокие скулы. Он смотрит на меня так, словно я — какая-то диковинка. Темно-карие, почти черные глаза скользят по моему лицу, по фигуре, скрытой под безразмерным серым свитером (бывшим когда-то любимым, а теперь растянутым до состояния «на вырост»), и я чувствую, как к щекам приливает предательская краска. Свитер, кажется, становится еще более безразмерным и уродливым, а я чувствую себя голой.

— Вы к Дане? — его голос низкий, с легкой хрипотцой, которая, кажется, вибрирует где-то в грудной клетке и отдается неприятной дрожью в моем позвоночнике.

— Да, — отвечаю, стараясь смотреть ему прямо в глаза. Не отступать. Не показывать, что меня пугает его масштаб и этот взгляд, который, кажется, видит насквозь мой дешевый пуховик, мою усталость и мою уязвимую гордость.

— Удачи, — бросает он с кривой, чуть насмешливой усмешкой. В его взгляде мелькает что-то, что я не могу прочитать. Интерес? Удивление? Что-то еще, более опасное? Он кивает и уходит, оставляя после себя шлейф того самого дорогого, терпкого одеколона с запахом кожи и можжевельника. Я непроизвольно вдыхаю этот запах, и он кажется мне... неожиданно приятным. Настолько приятным, что я тут же злюсь на себя за это.

— Заходите, — раздается из кабинета голос Даниила, и я, взяв себя в руки, вхожу.

Кабинет — царство стекла и хрома. Огромный стол, за которым Даниил сидит, словно паук в центре паутины. Он поигрывает золотым пером, крутя его в холеных пальцах. За три года он ничуть не изменился. Все такая же холеная морда с легкой щетиной (модной, ухоженной, подчеркивающей линию челюсти), все тот же взгляд, которым он привык измерять стоимость всего и всех. Сейчас этот взгляд измеряет меня. Сверху вниз.

— Лера, — говорит он, не поднимаясь. Его голос — бархат на льду. — Какими судьбами? Не ждал.

— Здравствуй, Даниил, — я кладу папку на его стол. Звук получается глухим, как выстрел. — Я пришла поговорить о деньгах.

Он ухмыляется, откидываясь на спинку кресла. Кресло скрипит, словно смеется надо мной.

— О деньгах? — он приподнимает идеальную бровь. — Лерочка, ты всегда умела говорить только о деньгах. Как дети? Живы-здоровы? Не голодают?

— Дети живы-здоровы, несмотря на то, что их отец считает себя свободным от любых обязательств, — мой голос дрожит от едва сдерживаемой ярости. Я чувствую, как ногти впиваются в ладони. — Тимофею нужен репетитор по математике, потому что школа, которая рядом с домом, не дает того уровня, который нужен для поступления. Мише — ортопедическая обувь, потому что у него начинает формироваться плоскостопие, и если не купить специальные стельки сейчас, потом могут быть проблемы с позвоночником. Твоих «подачек» не хватает даже на нормальное питание, не говоря уже об обуви и образовании.

Даниил встает. Медленно, с чувством собственного достоинства, растягивая удовольствие от собственного величия. Обходит стол, и я чувствую его одеколон — резкий, цитрусовый, совсем не такой, как у того мужчины в коридоре. Этот запах ассоциируется у меня с изменами, ложью и холодными ночами. Он останавливается напротив меня. Он выше меня, и этот прием «давления ростом» он использовал всегда, чтобы казаться сильнее, умнее, значительнее.

— Лерочка, милая, — его голос сочится ядом, смешанным с фальшивым участием. Он берет меня за подбородок, и я отшатываюсь, как от укуса змеи. — Я плачу столько, сколько посчитал нужным. Ты же знаешь, у меня сейчас сложности с бизнесом. Кризис, конкуренция... И потом, ты всегда можешь устроиться на работу, а не сидеть на моей шее. Тебе уже тридцать два, пора становиться самостоятельной. В конце концов, дети — это не на всю жизнь.

— На моей шее? — я чувствую, как во мне закипает тот самый адский коктейль из злости и обиды, который я копила три года. Три года бессонных ночей, трехразового питания на один свой заработок, слез в подушку и чувства вины перед детьми за то, что не могу дать им больше. — Это твои дети, Даниил! Ты их хотел! Ты сказал: «Рожай, я все обеспечу!» Ты клялся, что мы будем семьей! А сам сбежал, когда Тимофею было два, а Мишка только родился! Сбежал к своей длинноногой секретарше, которая даже имен их не знает! Я рожала в муках, а ты в это время выбирал себе новую игрушку!

— Не надо драматизировать, — морщится он, поправляя манжету рубашки, словно я сказала что-то неприличное. — Я не сбегал. Я просто понял, что мы не подходим друг другу. Ты слишком... эмоциональная. И, кстати, о репетиторах... — он делает шаг ко мне, сокращая расстояние до опасного. Я чувствую его дыхание, мятное и холодное. — Я слышал, Тимофей проблемный ребенок. Может, дело не в математике, а в его голове? Может, ему нужен не репетитор, а... специалист? Психиатр, например. Я слышал, есть хорошие клиники.

Это была последняя капля.

Мир перед глазами сузился до одной точки — его холеной, самодовольной физиономии. Я не помню, как занесла руку. Не помню, как сжались пальцы. Но ладонь впечаталась в его щеку с таким звоном, что, наверное, было слышно даже в приемной.

Звук получился сочный, хлесткий. Голова Даниила дернулась вбок, на щеке мгновенно проступила красная пятерня. У меня в груди будто лопнула какая-то тугая, грязная струна, и стало легко. Пусто и легко.

— Как ты смеешь?! — заорала я. Голос сорвался на визг, но мне было плевать. — Как ты смеешь говорить такое о моем сыне?! О моих детях?! Ты, который ни разу не пришел на родительское собрание, не знаешь, как зовут их учителей, и даже не помнишь, на что у Миши аллергия! На пенициллин, Даниил! У твоего родного сына аллергия на пенициллин, и если бы не я, ты бы когда-нибудь убил его своей безалаберностью!

В ту же секунду дверь распахивается. На пороге стоит тот самый мужчина. Его лицо не выражает ни удивления, ни шока. Только легкое, едва заметное любопытство. Он переводит взгляд с меня, все еще дрожащей от злости, с раскрасневшимися щеками и горящими глазами, на Даниила, потирающего щеку, и на его губах появляется та же кривая, насмешливая усмешка.

— Даня, я, кажется, забыл папку с контрактами, — говорит он спокойно, входя в кабинет. Его голос — как ледяной душ. — Но, судя по всему, я помешал?

— Ничего, Артем, — цедит Даниил, сверля меня взглядом, полным ненависти и унижения. — Моя бывшая просто решила устроить истерику. Она у нас... эмоциональная. Нервы шалят. Женская логика, знаешь ли.

— Эмоциональная? — я разворачиваюсь к этому Артему, понимая, что сейчас выгляжу как фурия из греческой трагедии, но мне уже все равно. — Я мать, которая пытается выбить из этого козла деньги на собственных детей! На обувь, на образование! А он называет их проблемными! Он, который ни копейки не платил по закону! Он, который даже не знает, что его младший сын обожает динозавров и боится темноты!

Артем смотрит на меня. И в его взгляде происходит перемена. Усмешка исчезает, сменяясь чем-то неуловимым. Интересом? Уважением? В его темных глазах мелькает искра, которая заставляет меня на секунду забыть о своем гневе.

— Адвоката нанять не пробовали? — спрашивает он, обращаясь ко мне, но глядя почему-то на Даниила. В его голосе звучит сталь.

— Она не нанимает адвокатов, потому что у нее нет денег на такие глупости, — фыркает Даниил, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. Он садится в кресло, но я замечаю, как дрожат его руки. — Артем, это не твое дело. Лера, уходи. Я переведу тебе сегодня на карту какую-то сумму, чтобы ты отстала. Скажем, пять тысяч. Хватит на обувь.

— Не надо мне твоих подачек! — я хватаю папку со стола. Бумаги шуршат, выскальзывая, но мне плевать. — Я подам на алименты по закону! И ты у меня заплатишь все! Каждую копейку, за три года! Я найму адвоката, продам всё, но ты ответишь! Будешь платить, пока не станешь нищим!

— Посмотрим, — усмехается Даниил, уже успокаиваясь и принимая свой обычный надменный вид. Он откидывается в кресле, положив ногу на ногу, и крутит в пальцах то самое золотое перо. — Удачи тебе в судах, Лерочка. Это дорого и долго. А у тебя, кажется, проблемы покрупнее, чем просто деньги. Иди, корми детей гречкой. И передавай им привет.

Я вылетаю из кабинета, сжимая папку так, что хрустят костяшки. В коридоре я чувствую, как к глазам подступают слезы. Не от слабости. От бешенства и унижения. Ненавижу его. Ненавижу себя за то, что когда-то поверила ему. За то, что позволила так с собой обращаться. За то, что вообще когда-то сказала «да» этому напыщенному индюку.

Я уже почти дохожу до лифта, когда слышу за спиной твердые, размеренные шаги. Шаги человека, который не привык спешить, потому что мир сам подстраивается под его скорость.

— Лера, — окликает меня тот самый голос с хрипотцой.

Я оборачиваюсь. Артем стоит, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. В коридорном полумраке он кажется еще более внушительным. Свет из окна падает на его лицо, подчеркивая резкие черты. Он рассматривает меня так, будто я — ребус, который он пытается разгадать. Или редкая книга, которую хочет прочесть. Или, может быть, опасный зверь, которого он прикидывает, стоит ли приручать.

— Артем Корсаков, — представляется он, хотя я уже знаю. — Партнер Даниила.

— Я поняла, — отвечаю сухо, вытирая непрошенную слезу. Слеза размазывает тушь, и я уверена, что сейчас выгляжу как панда после драки. — Что вам нужно? Пришли добить? Порадоваться на униженную?

— Мне нужно, чтобы вы не подавали на алименты, — говорит он спокойно, отталкиваясь от стены и делая шаг ко мне. — Я хочу сделать вам другое предложение. Более... выгодное.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Это какой-то сюрреализм. Сначала бывший муж-козел, теперь его партнер с загадочными предложениями. Я, кажется, попала в параллельную вселенную, где все сошли с ума.

— Вы с ума сошли? — я делаю шаг назад, прижимая папку к груди, как щит. — Вы будете защищать этого... этого...

— Козла, — подсказывает он с легкой усмешкой. — Вы хотели сказать козла. Я не обижусь. Я вообще не из обидчивых.

— Неважно, — отмахиваюсь я, хотя внутри что-то екает от того, как легко он читает мои мысли. — Я не собираюсь иметь дело ни с кем из вашей шарашкиной конторы. Вы все из одного теста.

— Я буду защищать не его, — перебивает Артем, и его голос становится жестче. — Я буду защищать бизнес. Скандал с алиментами, суды, пресса — нам не нужно. Это повредит репутации. А вам, Лера, нужны деньги. Много денег. И я готов их вам дать. С одним маленьким условием.

— Каким? — спрашиваю я, подозрительно щурясь. В груди колотится сердце — то ли от страха, то ли от странного предчувствия. Я чувствую, что сейчас произойдет что-то, что перевернет мою жизнь.

— Выйдите за меня замуж, — произносит Артем, и на его губах расцветает та самая хищная, уверенная в себе улыбка. Он произносит это так, будто предложил выпить кофе. Будто это самое обычное дело в мире.

Лифт за моей спиной приезжает с мелодичным «динь». Я стою, открыв рот, и чувствую, что мой и без того перегруженный мозг окончательно отказывает.