Измена. Я сам всё разрушил (СИ)

14. Подарок

Слышу, как открывается входная дверь. А еще слышу, как шумит в голове кровь, которая под силой сумасшедшего давления несется по венам к обреченному на скорую гибель мотору. Упираю локти в стол и роняю голову в раскрытые ладони. Натягиваю короткие волосы у корней, чтобы боль помогла. Отвлекла. Но не помогает.

— Ириш? — удивляется Вера. — Ты как здесь? Ты же говорила…

— Не важно, что я говорила, — голос Иры режет слух, а заодно и спину будто розгами. — Решила поздравить своих САМЫХ близких с наступающим Новым годом!

— За пятнадцать минут до полуночи? Надо было раньше. Ну ты проходи, проходи.

Тихие шаги громче боя курантов на Красной Площади. И приближают они не новую жизнь, а конец. Конец всему.

— Здравствуй, Филатов, — надменно тянет Ира, стреляя в меня колким взглядом из-под полуопущенных ресниц.

— Ириш, ты присаживайся, — щебечет Вера, не подозревая, какую змею пустила в дом. — Я вот курочку запекла, салаты сделала. О, вот, кстати, твой любимый “Цезарь”, — двигает тарелку ближе к ней.

Но Лисица за стол даже не собирается садиться. Ухмыляюсь. Болезненно. Она не есть пришла.

— Я не буду, Верунчик, — высокомерно усмехается она. — А ты присядь, — давит на жену взглядом, и та как подкошенная садится. — Я подарок принесла, — показывает какой-то черно-белый снимок в рамочке.

Вера, еще с улыбкой на лице, дергается к подруге, но та игриво прижимает подарок к себе. Ей же взглядом указывает, чтобы не вставала с места.

Внутри меня извергается вулкан. Лава плещется по всему телу, пенясь под кожей. Жар и пепел выдыхаю носом. Горю изнутри.

Смотрю на Веру. Записываю на пленку последние секунды ее улыбки. И момент. Момент, когда мы ещё семья. Вера смотрит еще пока добрым и теплым взглядом на подругу. Скоро и этот союз исчезнет.

А Ира прожигает взглядом меня. Я этого не вижу, но чувствую, как тлеет мой висок. На это похрен. Не это важно. А то, как больно сейчас будет Вере. Пожалуй, даже хуже, чем мне. Моя боль росла постепенно до нынешнего размера. Ее — в моменте обрушится на хрупкие плечи.

— Это снимок, — поясняет незваная гостья. — Первое фото моего малыша, — во взгляде Веры искрится умиление, от которого я до хруста сжимаю челюсти. — Я подарю его отцу. Будущему папе, — поясняет она.

— И кому же? — непонимающе хлопает ресницами моя жена.

На ее лице застыла улыбка. Она почти поняла. Почти догадалась. Но это слишком отвратительно, чтобы быть правдой.

— Прости меня, Вера, — хриплю в сжатые в молящем жесте ладони.

Она лишь на миг переводит взгляд на меня и снова смотрит на Иру. И это всё. Уголки губ медленно ползут вниз, брови дергаются и сходятся на переносице. Уверен, если сейчас коснусь ее, она рассыпется. Будто за мгновение сгорела, по случайности сохранив облик.

— Держи, Филатов, — ощущаю, как плеча касается рамка. — Это твоё.

Нет. Моё сидит напротив и умирает. А я ничего не могу с этим поделать. Ничего уже не изменить. И мои утешения ей точно не нужны. Как и я. Больше не нужен. Ни ей. Ни самому себе.

Вера медленно поворачивает голову, и мы встречаемся взглядами. В ее глазах такая боль, что меня режет на части, рвет на куски. Гореть мне в аду вечность за этот грех.

Глупо, но я молю ее о прощении, бормоча эти слова как на заевшей пленке. Сам не понимаю вслух или в мыслях, но она слышит. И отрицательно крутит головой. Не простит. Никогда.

Вздрагиваем одновременно от резких взрывов за окнами.

Двенадцать.

Новый год. Новая жизнь.

Только я в старую хочу. Землю готов ради этого жрать. Но… не поможет. Не поможет.