Коломбина для Рыжего

Я переключаюсь на теплое тело у своего бока, и даже, кажется, что-то отвечаю девчонке – прости-малыш-я-забыл-твое-имя – на невнятный лепет, раздражающим смехом ударивший в ухо…

– Новенькие? Не помню их по клубу. Смотри, какие заискивающие лица! Что, Витюша, снова просят в займы твое внимание? Не надоели подобные гости?

…Здороваюсь с парнями и дольше обычного задерживаю в ладони руку темноволосого типа, борясь с зудящим желанием заехать тому кулаком по морде. За то, что привез Коломбину сюда. За то, что трогал на моих глазах. За то, что был с ней… это легко читается во взгляде, пока я, как последний придурок, все эти дни вел жизнь конченного монаха, снова и снова, словно герой фильма «День сурка», возвращаясь мыслями к нашей последней встрече. Еще не понимая до конца причину, держа девчонку на расстоянии, но не желая нечаянной связью стереть воспоминание о смелых, жадных, потрясающе-требовательных губах, сведших меня с ума. И горячем, опалившем висок дыхании, оборвавшемся неподдельно-довольным стоном…

Чертова Коломбина! Мне хочется взять ее за шиворот и вытрясти из нее душу, потому что то, что я сейчас чувствую, глядя, как уверенно, по-собственнически перехватывает ее талию мужская рука – меня до сволочного злит.

Малыш-я-не-помню-кто-ты что-то весело бормочет у плеча, отвлекая на себя внимание, и я тут же, практически со свистом втягиваю воздух сквозь зубы, с удивлением встречая понимание, что впервые в жизни пытаюсь обуздать проснувшийся во мне, подобного рода гнев.

Какого черта, парень! Ты ведь никто для нее! Она просто использовала тебя, помнишь?

Помню. Как помню и то, с какой поспешностью Коломбина оттолкнула меня, получив свое. Как будто ужаснулась совершенному…

– Конечно, малыш, я все помню, – какая разница, что не ей, все равно ответ для нее.

– Не сомневаюсь, даже не мечтай! – не важно, что не она, я и не думал сомневаться.

Я отвлекаюсь на компанию, раздаривая нежданным гостям дежурные фразы хозяина клуба. Выслушав резоны Стаса и Лома – обещаю спорт-байкерам позже деловой разговор и свое время… если не сорвусь к черту и не уберусь подальше от бесстыжих карих глаз, прожигающих во мне дыру, прихватив с собой выпивку и безымянную кажется-я-был-с-ней-пару-раз девчонку. И к монахам и церковному уставу воздержание! А Коломбину – к дьяволу!

Сейчас, когда я не смотрю на нее, она смотрит на меня сама, греясь в объятиях темноволосого типа. Я чувствую на себе ее взгляд и, не в силах терпеть его прямоту, поворачиваюсь к ней, собираясь сказать…

Что? Что ты – чертов придурок – собираешься ей сказать, а? Какого черта ты здесь делаешь с этим козлом?

Неважно. Поздно. Она уже отвернулась, и мое удивление остается неразделенным. Я ожидал увидеть в ее глазах что угодно: раздражение, равнодушие, даже ненависть… А увидел обиду – хватило мгновения, чтобы понять. Не жгучую обиду. Другую. Неясного толка, очень похожую на разочарование…

Неожиданно.

– Я смотрю, сегодня здесь полно народу – стоянка забита. Если это обычное положение вещей, то твоей предприимчивости, Бампер, стоит позавидовать. Слышал, раньше на месте клуба был ресторан? – Темноволосый дружок Коломбины слишком разговорчив и слишком доволен происходящим на фоне своей хмурой подружки, чтобы ему захотелось ответить.

– Скорее занюханный пивбар с упитой алкашней. Правда, Витек? – скалится Стас, но я уже успел сдвинуть его и остальных на периферию, вглядываясь в тонкий профиль интересующей меня девчонки.

– Привет, – мне нужно еще раз заглянуть в карие глаза, чтобы понять, в чем я ошибся.

– А вы что, знакомы? – Черт, до чего любопытный. Так и хочется растолковать, что к чему, заткнув вопросительный знак жирной точкой.

Ее слишком поспешное «нет!». И мое, почти злое в ответ: «да».

И вот теперь глаза в глаза, впервые так долго после нашей встречи.

Значит, забыла? Виделись пару раз?.. Просто свадьба друзей?.. Не ожидал. Я почти чувствую, как злость на Коломбину, зудя в груди, поднимается к горлу, тугим кольцом перехватывая дыхание.

А я-то, дурак, устроил себе натуральный целибат, пока она времени зря не теряла, кувыркаясь со своим любознательным дружком и, наверняка, так же ярко кончая, как со мной.

Твою мать!

И мою! Со всеми ее любимыми модельками, так щедро рассыпанными по квартире, что только протяни руку и возьми… И ведь брал же! Черт! Так почему сейчас застопорил?

Я вспоминаю темперамент Коломбины, то, как требовательно ее пальцы впивались в мои плечи, а ноги сжимали бедра, и с неожиданной досадой дергаю на себя подружку – малыш-какая-разница-как-тебя-зовут-не-хочешь-развлечься? – забираясь ладонью под край короткого платья. Да, представляя на ее месте другую, но кому сейчас есть до этого дело?

– Как скажешь, – скалюсь Коломбине на все тридцать два заточенных клыка. – Вот так, стараешься для вас, а вы все забываете, правда, милая? – намеренно даю понять, как обстоят дела в отношении ее и моей сегодняшней пассии, и она понимает. Вот и хорошо, умная девочка. Смотрит на меня с холодом и злостью, заливаясь румянцем, и это, клянусь, дорогого стоит!

Не знаю, что ее дружок углядел в нашем бодании взглядов – со стороны все выглядит слишком невинно, но он вдруг наваливается на девчонку, сминая в своих руках. Доводит меня до белого каления пошлыми фразами о том, насколько она у него горячая и отзывчивая, все ниже склоняя голову к ее лицу…

Я жду от Коломбины показного урчания в ответ и, возможно, смеха – я слишком увлекся в линчевании ее самолюбия, зайдя за черту, – но, клянусь, дальнейшее становится для меня полнейшим сюрпризом. Как, впрочем, и для ее дружка.

– Значит, горячая штучка, да, Медвед? – Она не только отказывается играть роль внимательной подружки, она отталкивает парня от себя так, как будто он ей до лешего осточертел, шипя рассерженной кошкой. Снятая куртка летит темноволосому в лицо, обнажая слишком открытые для прохладного вечера стройные плечи и неожиданно нежные, как для такой порывистой девчонки, руки. – Да пошел ты…

Его виновато-растерянное «Та-ань!», и мое внезапно-запоздалое вслед Коломбине: «Подожди!», наткнувшееся на ядовито-едкое, приправленное недвусмысленным жестом:

– И ты тоже, милый. Оба – пошли к черту!

И твердым шагом к клубу. Туда, где выпивка и веселье.

– Эй, Макс! Пропусти ее! – охранник выполняет команду безукоризненно, но девчонка решает за себя сама. И новый «фак!», как удар ниже пояса.

– Впечатляет. – Я все еще улыбаюсь, раскуривая сигарету, сплевывая горькую слюну в сторону темноволосого, явно озадаченного поведением подруги. – Похоже, парень, – замечаю контрольным в голову, – тебе стоит поискать для своего дружка в штанах новую горячую штучку. Твоя девчонка к нему явно поостыла.

Малыш-не-пошла-бы-ты-куда-погулять звонко смеется, и парень Коломбины срывается с тормозов, оказавшись отнюдь не робкого десятка.

– Закрой рот, ты, урод! – метнувшись ко мне, сцеживает сквозь зубы, встряхивая меня за грудки. – Не зря ты мне сразу не понравился! Что у тебя было с ней, а, Бампер? Какого хера ты лезешь к Таньке с приветами? Что за фигня с намеками, мать твою?!

Как много вопросов. Не уверен, что хочу отвечать. Вместо ответа мне приходится прижать парня спиной к стене клуба, протащив на себе несколько метров, напугав, вскрикнувших в унисон от нашей внезапной потасовки, девчонок.

– Какие намеки, спортсмен? Обижаешь! Тебе ясно дали понять: не твое дело. Довольствуйся, или иди нахрен, пока я тебе подробнее не разжевал! Очень меня злит твоя унылая рожа!

– Эй, ребята! Вы чего? – нас разнимают шестеро рук, оставляя тяжело дышать, глядя друг на друга.

– Медвед, какого черта? Мозгами тронулся? Это же Бампер! Дело решил завалить? Нахрена тогда ехали?

– Да хоть задний привод! Мне похер! Хочет мужской разговор – он его получит! Я тоже люблю разжевывать непонятливым.

– Ой, нарвешься, пацан…

– Витек, ты рехнулся? – тормозит меня Стас, толкая в плечо. – Что с тобой? Завелся вполоборота не пойми с чего. Не хочешь иметь дело с парнями – так и скажи! Я им вмиг растолкую расклад. Зачем с пустого-то наезжать? Ты же сам попер, я свидетель!

– Стас-с…

– Что?

– Не пошел бы ты…

– Взаимно! – невозмутимо отрезает друг. – И тебе, Витек, дальней прогулки! Что с девчонкой? – оглядывается на оставшуюся в одиночестве подругу малыш-ты-все-еще-здесь? Растерянно теребящую в руке дамскую сумочку.

– Впусти в клуб, а там – свободна. Этих, – киваю головой в сторону набычившейся троицы, – запустишь, как только поостынут. Пусть пока проветрятся. Если не передумают, разговор о деле останется в силе. Позже, – я сбрасываю с себя руку друга, одергиваю на плечах куртку и решительно шагаю к входу в клуб. Один. – Не сейчас.

Музыка заводит. Мне кажется, я танцую уже так давно, что теряю счет времени. Волосы растрепались, хвост съехал набок, но мне все равно. Охочих познакомиться хватает, и я легко дарю медленные танцы одному, второму, третьему… даже не запоминая имен… Снова накачиваюсь с девчонками коктейлем и разгоняю алкоголь по венам диким драйвом субботнего вечера на танцполе.

– Йухху! Давай, Настена! Давай! – полупьяно орет Лилька, размахивая над головой руками, и тут же повторяет за подругой неприличные движения, во всю виляя задницей и строя глазки парням. – Танька, не старайся, у меня все равно лучше всех получается! – громко смеется, и я смеюсь вместе с ней, и не думая вытворять нечто подобное. Мои ноги и бедра вполне послушны музыке, руки вскинуты над головой, но мне до черта долгое время мешают голубые глаза. Его глаза – проклятого Рыжего, нашедшие меня и не отпускающие ни на минуту.

Файерболы под потолком вспыхивают желтым светом, и я вновь вижу высокую фигуру Бампера в просвете между танцующими. Ухожу от его взгляда, забываясь в чужих руках, проклиная про себя, вспоминая, как его ненавижу, но снова и снова сама возвращаюсь к нему, отыскивая глазами в толпе.

Это как наваждение. Как тоска. Как голод. Внезапно проснувшийся голод по человеку, что находится от тебя в десяти шагах, и которому ты противостоять не в силах… Вот уже в пяти шагах… двух…

– Убирайся! Видеть тебя не хочу! – но сильные руки отрывают меня от незнакомого парня и притягивают к груди Рыжего.

– Тогда просто закрой глаза, – уверенно, без права выбора. Как будто эта мелочь все решит.

Черта с два! Но глаза послушно закрываются, а язык немеет, едва щека касается твердого плеча, а теплая ладонь Бампера – голой кожи спины, обжигая прикосновением.

И снова этот одуряющий запах дорогого парфюма и табака. У самого изгиба шеи. Там, где отчетливо бьется пульс…

Да, это он. И вот уже мир под ногами рушится в бездну, выпуская на волю из-под разломов языки пламени, что вновь – я чувствую это – сожгут меня. Оставив душу плясать на пепле.

– Отпусти.

– Нет.

– Сволочь.

– Знаю, – так близко у виска, не позволяя взглянуть друг другу в глаза.

Руки Рыжего куда смелее рук Мишки. Они ищут, вспоминают, сминают кожу, а тело отказывается протестовать против их прикосновений. Напротив, само льнет к этим наглым рукам, бесстыже изучающим меня, обещая и позволяя. Предавая…

Я чувствую напряжение в его широких плечах и скрытую дрожь в нетерпеливых пальцах, ползущих по моей спине. Слышу учащенное дыхание, спустившееся к уху, будоражащее проснувшееся желание похлеще откровенных слов…

Черт, мне не нравится эта власть Рыжего надо мной! Сейчас! Я должна сказать ему все прямо сейчас! Как глубоко его ненавижу. Как он мне неприятен и чужд! Омерзителен в своей вечной самодовольной ухмылке! Бабник, гад, и просто наглая морда! Но губы со вздохом размыкаются, чтобы вместо слов коснуться мужского подбородка чуть слышным предательским стоном…

Нет! Я просто пьяна и сошла с ума. Это не может повториться.

– Пойдем! – и больше ничего. И вот я уже иду за его рукой, поймавшей мое запястье, послушно переставляя ноги, пробираясь сквозь толпу танцующих тел в темный коридор, и дальше – в незнакомую комнату. Слышу, как громко хлопает за нашими спинами входная дверь, и вдруг оказываюсь распластанной на стене. Так быстро, что едва ли успеваю сделать вдох и податься навстречу встречающему мои губы рту…

Все-таки стол… Нет, диван… Черт, не знаю! Топ слетает с меня, застежка бюстгальтера рвется в нетерпеливых пальцах, а следом я сама стаскиваю с Рыжего куртку, стягиваю футболку, встречая голой грудью навалившуюся на меня горячую тяжесть сильного тела. Наш поцелуй настолько крепок, что не разорвать, и я спешу помочь жадным рукам Бампера обнажить себя. Обнажить его. Чтобы встретить, пустить, почувствовать… Еще раз пережить самую яркую в своей жизни кульминацию…

– Коломбина, – жаркое дыхание на запрокинутой шее обжигает, как и скользящие вдоль линии скул губы. – Почему так долго?

– Что? – не понимаю я, а он уже со стоном входит в меня, дергая за бедра себе навстречу. Вжимаясь, толкаясь, насаживая… Фиксируя руку, в неосознанном жесте метнувшуюся к нему, над головой крепким захватом.

– Ты меня так измучила, девочка. Чуть не сдох!.. Да, вот так, милая, вот так, – царапает щетиной щеку, находит губы, жестким давлением требовательных бедер заставляя шире развести ноги для него и для нашего общего с ним схлестнувшегося желания.

Не слышу. Не хочу слышать. Это не обо мне. Не со мной. Я крепко закрываю глаза, прогоняя мысли, разрешая себе лишь чувствовать… Сама прогибаюсь навстречу и встречаю. Требую внимания от Рыжего еще и еще, не позволяя ему вести самому, каждым движением все увереннее заявляя о себе, да он и не хочет. Он играет со мной, умело уступая лидерство… Вновь отбирая… Распаляя непрошенным поцелуем грудь, встречая укусом, взлетевшие в вялом протесте к его щеке пальцы.

– Давай! – милостиво разрешает взойти на пик, и сам тут же поднимается следом, с хриплым стоном ударяясь в меня, запечатывая поцелуем рот, почти бесчеловечно продлевая вспоровшее меня надвое удовольствие. Прижимая к себе так сильно, что я едва ли могу дышать…

И после всего тихое. Не ко мне, к себе:

– Проклятье, Коломбина, что к чертовой матери происходит?

За дверью гремит музыка, удары пульса стихают, и все, о чем я могу думать, это о том, что вновь совершила глупость. Я или все же не я? Другая, сумасшедшая и незнакомая мне, охваченная слепой похотью девчонка?

Поцелуй Рыжего в плечо, уже без страсти – спокойный и ленивый, смущает и кажется фальшивым. Как и взгляд голубых глаз, остановившийся на моих голых ногах. Рука, вдруг вернувшаяся на бедро, скользнувшая между ног и собравшая на ладонь все, что он во мне оставил, довершает дело…

– Перестань. Уже… уже все, слышишь! Не надо больше.

– Ты покраснела, Коломбина.

Какая к черту разница? Это слишком даже для меня. Мои руки все равно отталкивают его.

– А ты делаешь все только хуже.

– Почему?

– Потому что.

– И все же? – напрасно он поднимает к себе мое лицо, я больше не смотрю на него, отдернув подбородок. – Мне казалось, мы хотели «этого» оба.

– Потому что ты уже все получил. И я… – я должна сказать это, иначе распишусь под собственным лицемерием. – Я тоже… получила.

– Коломбина, послушай… – Черт, до чего упрямый!

– Я просила тебя не называть меня так!

– Не могу, – и вновь ухмылка на пол-лица. – Ты Коломбина для меня, милая.

Это слишком. Хотя, скорее видится правдой, чем ложью. Я все же поднимаю лицо и стараюсь смотреть на Бампера прямо.

– Что, такая же до жалкого смешная? Или дешевая и доступная, как бульварная комедиантка? А-а, ну да, – делаю шаг в сторону, чтобы поднять с пола свой желтый топ. Прикрыв им грудь, одергиваю на бедрах, вздернувшуюся было к талии юбку. – Девчонка без вкуса. Не чета тебе – завидному парню. Посмешище всех местных газет. Ну давай, скажи уже, Бампер, что обо мне думаешь? Или я даже твоего ответа не стою? Оскалься так, как умеешь только ты, чтобы я от стыда провалилась сквозь землю!

И он говорит, больше не улыбаясь. Просто и зло. Отворачивается к стене, чтобы голым пройти к умывальнику и помыть руки, оставив меня с открытым ртом обозревать его бесстыже-упругий, мускулистый зад. И крепкую, развернутую в плечах спину:

– Дура.

– Что?

– К тому же глухая и пьяная.

– Да п-пошел ты…

Мы одеваемся молча. Не гладя друг на друга, и больше не касаясь словом. Мой бюстгальтер безнадежно испорчен, и я бросаю его в мусорное ведро, уже не надеясь отыскать в том бедламе, что мы с Рыжим устроили, вихрем пройдясь по его рабочему кабинету, нижнюю часть своего белья. Натягиваю одежду и обещаюсь себе тотчас же убраться в общагу, едва переступлю порог этого чертового клуба, хозяин которого умеет не только удовлетворять женщину, не хуже Казановы, но и читать мысли, как долбанный Калиостро.

– Я сам отвезу тебя. Черта с два ты поедешь со своим хлыщем на его спортбайке.

– Попробуй, помешай мне.

– Сомневаешься?

– А ты нет?

– Нет, – твердо отвечает Рыжий, открывает дверь, чтобы выпустить меня в полутемный коридор, шагает следом… а уже через секунду, резко обернувшись, рушится у стены, как подкошенный, сраженный в висок точным ударом кулака. На моих глазах теряя сознание от удара головой о дубовый косяк двери…

– Медвед! Ты… Ты… С ума сошел?!

Мишка пьяно шатается, и даже сотворенная им подлость не приводит парня в чувство.

– Вот и поговорили. Ну и сука ты, Танька. Не хотел вам мешать. Тебе хоть понравилось? – хищно скалится, смерив меня брезгливым взглядом, намекая на мою шалавную сущность, а мне плевать. Я не успеваю подумать, как заряжаю Медведеву кулаком в ухо.

– Еще как! Придурок чертов! Ты что натворил?! – ошалело кричу и тут же командую, вталкивая его – оторопевшего – за рукав в кабинет. – Быстро! Звони в скорую! Если ты его убил, я тебя сама без суда линчую! Ну! Чего пьяным бараном встал? Живо звони, кому говорят!

– Тань…

– Потом, Медвед! Все потом! А сейчас звони!

Мишка уходит, я падаю на колени возле Рыжего и всматриваюсь в его лицо. Протянув ладони, осторожно ощупываю голову…

Нет, вроде бы крови нет, но мало ли о чем это может говорить? Я ничего не смыслю в оказании первой помощи, парень без сознания, и, чувствуя, как под моими пальцами опухает висок, наливается гематомой бровь и верхнее веко, я понимаю сердцем, что такое липкий страх и вина.

– Ммм, голова… Кажется, меня сейчас вырвет.

– Не вздумай подниматься! Если у тебя сотрясение мозга, тебе нужна профессиональная помощь! Слы… слышишь?

Но как только я подхватываю Бампера под плечи, осторожно опуская его голову к себе на колени, он снова теряет сознание.

Когда проходит долгие полминуты, а он все так же молчит, кажется, я реву.

– Чертов слабак! Ну, давай уже, блевани, что ли! Или я тебя сейчас сама так растрясу, что мало не покажется!

– Девушка, шли бы вы домой, а? Время – почти восемь утра, через двадцать минут я сдам дежурство непосредственно лечащему врачу. Уверен: после осмотра пациента он скажет вам все то же самое! Все будет хорошо, не переживайте! Повреждений костей черепа нет, внутричерепного кровотечения нет, утраты памяти нет, реакция на раздражители присутствует… Да, с учетом клинической картины случившегося, но присутствует! А как вы хотели? Сотрясение мозга – это вам не шутки! Травмы – дело серьезное! Так что на ближайшие три дня ваш парень – наш пациент! Мы таких молодцов здесь в травматологии пачками штопаем и латаем каждый день! Ничего, справимся!

– А…

– Консультация невролога, обезболивающее, успокоительное, покой и сон. Много сна и покоя. Здоровый, крепкий организм быстро пойдет на поправку, вот увидите! Он у вас парень дюжий!

– Но, как же…

– А вот это к лечащему врачу – за назначением и прочим. Всю необходимую помощь на данный момент я оказал, дальше, как уже сказал, под наблюдение к Валерию Яковлевичу. Так что, давайте-ка, милая моя, поезжайте домой! Нечего здесь торчать, смущая болезных бледным видом и голыми плечами. Давайте-давайте! Вот компресс любимому обновите – пузырь со льдом на уже известные нам с вами десять минут, а дальше сестрички сменят…

– Спасибо. – Я смотрю вслед доктору, открываю дверь в палату и возвращаюсь к Рыжему. Пройдя между койками с проснувшимися больными, сажусь на стул в изголовье постели тревожно спящего парня, беру сложенное в несколько слоев полотенце, захваченный из сестринской пузырь со льдом и заново прикладываю компресс на лоб и висок Бампера, взглядом отмечая новый ход стрелки настенных часов.

Десять минут… девять минуть… восемь… За эту ночь я успела рассмотреть Рыжего со всех сторон, несколько раз вынести за ним ведро, дать лекарство и даже заново раздеть, наслушавшись ругани и стонов… Чуть не подраться с полубессознательным дураком из-за телефона и желания позвонить его родным. Даже вздремнуть, чуть не свалившись со стула.

«Тоже мне – любимый!» – негромко хмыкаю, удивляясь словам мужчины. Хотя сама виновата, никто за язык не тянул, когда в скорую лезла, уверенно назвавшись его девушкой. Да и после, уже с медсестрами и врачом…

Черт, как холодно! Рука, не выдержав, вздрагивает, роняя пузырь на подушку, – эта ночь была слишком насыщенной для меня.

– Мама?

Голос хриплый и скрипучий, но уж какой есть. Больной на соседней койке – совсем мальчишка – еще спит, и я не удосуживаюсь прочистить горло.

– Нет. Но мама тоже скоро здесь будет. Извини, я все-таки позвонила.

– Таня? – он говорит это как-то слишком чисто для данного момента, чуть приоткрыв глаза, тут же скривившись от ударившего в них света, и я на миг немею от удивления, встречая его настоящего. Почему-то решив, что он вновь спутал меня с другой.

– Нет, не Таня. Коломбина. – Нависнув над парнем, возвращаю пузырь со льдом на место, находя на подернутом болью лице голубой взгляд.

– Шутишь?

– Очень надо. И не думала даже.

– Мне хреново, Коломбина.

– Я вижу.

У него не получается улыбнуться и он тихо рычит сквозь зубы, вдруг ловя пальцами мое запястье.

– Что? Тебе холодно? Убрать?

– Нет. Посиди так со мной, – просит, и я сижу. Пять минут… четыре… три…

– Отпусти. Время вышло. Если не убрать лед, можно запросто обморозить мягкие ткани. Слышишь? Я серьезно.

Конечно, слышит. Но поступает странно. Убрав лед, возвращает мою ладонь на висок, уверенно накрывая ее своей рукой и закрывая глаза.

Он не совсем в себе, я должна об этом помнить, и все же подобное действие Рыжего, далекое от бессознательного, вызывает во мне чувство неловкости, заставляющее скулы заалеть, а губы приоткрыться в протесте. Который, впрочем, так и не слетает с них, едва я чувствую насколько рука, накрывшая мою ладонь, горяча. Слыша бьющийся под кожей виска участившийся пульс. Понимая, что, кажется, у Рыжего вновь поднялась температура.

Чтоб его!

– Эй, – я осторожно окликаю парня, зависнув над ним, все больше сползая со стула.

– Я замерз.

– Сочувствую, но мне неудобно. Я могу упасть на тебя.

– Валяй, – милостиво разрешает Бампер, лениво махнув рукой в приглашающем жесте. – Падай на меня, Коломбина, так будет по-честному. Я-то на тебе уже полежал, теперь твоя очередь.

В палате шесть коек с больными, из-за спины в этот утренний час доносится движение и разговор, и все же в комнате достаточно тихо, чтобы слова парня не смогли достичь любопытных ушей.

– Дурак, – шепчу я себе под нос, досадуя на Бампера за то, что он не очень избирателен в словах. – Пойди еще в окно покричи.

– Я все слышал, – ворчит Рыжий, и не думая меня отпускать. Напротив, приоткрыв глаз, надвигает мою ладонь на лицо, став похожим на раненого пирата. – Я полудохлый, детка, но не глухой. Что, все настолько плохо? – спрашивает вдруг, что-то прочитав в моем взгляде. – Жалко Рыжего?

– Есть немного, – неохотно признаюсь я. – Медвед поступил подло, но ты тоже хорош. Кто тебя за язык тянул с твоими намеками? Зачем конфликт спровоцировал? Мне девчонки рассказали. Он же слишком прост для тебя – Мишка.

– Ого, – Бамперу все же удается изобразить ухмылку. Недобрую, ну и ладно. – А ты меня, Коломбина, смотрю, зауважала.

– И не мечтай. Просто говорю очевидное.

– Тогда скажи своему ревнивому хлыщу, что я верну должок. Пусть не надеется, что отшиб мне память.

– Он не мой хлыщ. – Я пробую убрать ладонь, но Рыжий не позволяет.

– Ну да. Я сам видел, как он тебя лапал. Не сочиняй, девочка.

– Ты меня тоже лапал. И даже больше, – как можно равнодушнее замечаю я, чуть понизив голос. Чувствуя какую-то острую необходимость принести себе боль этим признанием. – И что это меняет в наших отношениях?

Я жду, что мои слова смутят парня. Или, по крайней мере, заставят отпустить, отвернуться, закрыть глаза… тем самым избавив меня от приковавшего к себе голубого взгляда, – такого яркого, почти пронзительного в это солнечное утро. Но Бампер предпочитает ответить загадкой.

– В наших отношениях, Коломбина, это меняет все.

Я молчу, долго, просто рассматривая его, пока вдруг не говорю то, за что тут же готова откусить себе язык. Едва ли контролируя сказанное. Оправдывая после свои слова сильной усталостью и временным помутнением рассудка.

– Не карие и не зеленые, почему?

– Что? – не понимает Бампер.

– У тебя глаза, как небо. Почему? Разве такие бывают у рыжих?

– Не знаю, – он умудряется в растерянности пожать плечом. – А что, нравятся?

– Нет. – Я отвечаю слишком поспешно для правдивого ответа, и он успевает распознать ложь.

– Врешь.

– Иди к черту со своими шарадами! – наваждение прошло, я отворачиваюсь и тяжело вздыхаю, чувствуя навалившуюся на плечи усталость. Пройдясь рукой по распустившимся, спутанным волосам, убираю их за ухо, отыскивая глазами оброненную у ног заколку.

– Ты ужасно выглядишь.

– Не смотри.

– Не могу. Как только закрываю глаза, меня мутит.

– Сам виноват, нечего кого-то винить.

– И все же я спрошу с твоего дружка. После. Не обессудь.

– Спроси. Лет через пять.

– Почему это?

– Потому что Мишка сейчас сидит в кутузке, и, если ты не опровергнешь его пьяное признание в покушении на твою жизнь, выйдет оттуда не скоро. Сам он ни за что не отступится от своих слов, я его знаю.

Теперь молчит Бампер, изучая меня из-под длинных темных ресниц, – еще один контраст в его внешности, так поразивший меня в нашу первую встречу.

– Жалко его, да, Коломбина? – спрашивает тихо, медленно отрывая от виска мою ладонь, но не отпуская. И я отвечаю, поднимая лицо. Почти с вызовом.

– Да.

– Что, не достаточно согрела вчера? Или любишь упрямых?

Парень грубо наступает на шаткий мост моих совершенных ошибок, широко растянувшийся подо мной, и мост тут же шатается, раскалываясь на острые щепы. Заставляя терять равновесие.

– Люблю погорячее, под стать себе. Чтобы сразу и к делу. Я, знаешь ли, вообще многих люблю. Очень активно.

Я отвечаю неожиданно зло и едко, но парень и не думает покупаться на мое ехидство.

– Для «активно» ты слишком честна, Коломбина, – вновь хмурится от боли, закрывая глаза, запросто возвращая мою ладонь на свой висок. – Все же ты никудышная артистка.

– Много ты понимаешь.

– Поверь, милая, куда больше, чем ты.

– Отпусти, – вновь прошу Бампера, когда он, отвернув голову к подушке, кажется, собирается уснуть. – Мне пора домой.

Он тут же с неохотой возвращает взгляд, отпуская руку.

– Ты замерзла. Пальцы, как ледышки.

– Я просто устала.

– Надень мою куртку. Здесь полно мужиков, а ты почти раздета. В кармане деньги и телефон – возьми себе такси.

Ну надо же! Какая трогательная забота в благодарность за две минуты бешеного секса! Рыжий поднял мне настроение, и я почти с улыбкой смотрю на него, вставая со стула. Подобрав с пола упавшую заколку, подтягиваю на груди топ и одергиваю юбку, оголившую в разрезе бедро.

– Обойдусь, кабальеро. Извини, пришлось заглянуть в твое увесистое портмоне – отстегнуть врачам за помощь, так что деньги тебе еще пригодятся. Не уверена, правда, насчет остального содержимого, – намекаю на ленту аккуратных фольгиевых пакетов, затесавшихся между купюрами, – но мало ли. Ты у нас парень не промах. А телефон найдешь под подушкой – я поставила на беззвучный.

– С ума сошла… – устало бросает Бампер, и не думая смущаться по поводу найденных в его бумажнике презервативов.

– Что?

– Ты себя в зеркале видела?

– Нет. Не удосужилась как-то. Не до того было, знаешь ли.

– Вызови такси, Коломбина, будь человеком. И куртку надень, не выкаблучивайся. Даже я – полудохлый – свой засос на твоей груди вижу, не говоря о большем. Ткань на кофточке – дерьмо. Хочешь доехать с приключениями?

Я опускаю голову, и тут же прикрываю грудь руками, с опозданием скрывая то, что уже и так давно выдано с головой. Моя куртка осталась где-то в клубе, лосины сидят на голой заднице… и все же это последнее, о чем я думала, отвешивая Медведу отрезвляющие тычки, отбивая его у охраны, влетая вслед за Рыжим в карету скорой помощи.

– Ой, как мне хреново! Умираю! – голосом издыхающего монарха хрипит парень, бледнея, и я спешу наклониться к нему, разом теряя весь свой боевой запал.

– Что? Тебе хуже? Тошнит? Позвать врача?.. Лед? Воды? Грелку? Что нужно? Говори!

И он говорит. Обхватив меня за плечи и притянув к себе, Рыжая сволочь шепчет в ухо без зазрения совести и не смотря «на»:

– Прежде чем ты уйдешь, а я умру, Коломбина, я признаюсь, что у тебя не только вкусная грудь, но и потрясающий рот! Сил нет смотреть! Если бы ты знала, какие мысли мне – умирающему – сейчас приходят на ум, пока ты тут нарочно дуешь губы, нечестно играя со мной, а парни на тебя пялятся… Посмотри, девочка, я одеяло не сильно приподнял? Где ниже пояса? Все прикрыто, как следует? Все же люди вокруг, а я больной, неудобно…

– Что?! – Я отшатываюсь от парня, как от прокаженного, изумленно распахивая глаза и сбрасывая с себя его цепкие руки. – Играю? Нечестно играю? – потрясенно спрашиваю, отступая на шаг. Все еще не веря, что он сказал это всерьез. – Я?!

– Ну да, – невозмутимо дергает уголком рта Бампер, тут же демонстрируя хриплым стоном свою немощь. – Вот и сейчас надула губы, – тычет в лицо обвиняющим пальцем, – как будто тебе вчерашнего мало. Провокаторша!

Ну, все! С меня хватит! И переживаний, и бессонной ночи, и общества этого клинического дурака!

Я разворачиваюсь и хватаю первое, что попадается под руку – чужую подушку с соседней койки. Занеся ее – тяжелую и сбитую – над головой, примеряясь, как бы поточнее, с первого раза, чтобы не мучился, прибить ею ухмыляющегося, полудохлого гада, шиплю взбешенной кошкой, выдыхая сквозь зубы:

– Ах ты… идиот чертов! Морда Рыжая! Капотищще Ржавое! Нарочно, говоришь?.. Я тут за него переживаю, а ему, видишь ли, мысли приходят на ум! Кофточка ему моя не нравится! Да я тебя сейчас сама отправлю в бессознательное и вечное! Вместе с приподнятым одеялом! Понял?!

– Тш! Тш! Спокойно! Держи себя в руках! – парень выставляет перед собой руку, но в этот раз он зря надеется на мое сочувствие! Я и не думаю отступать от своих слов.

– Держи себя в руках? Ну уж нет, Рыжий, доигрался!

Я надвигаюсь на него, намереваясь привести угрозу в действие, когда Бампер вдруг неожиданно легко отмахивается от меня.

– Я не тебе Коломбина, – говорит, с усилием отрывая голову от подушки. – Мам, все нормально! Все хорошо, слышишь? Это я виноват! Только я! Успокойся!

Это было неожиданно – удар в висок из-за плеча и тьма в глазах. И все же, прежде чем потерять сознание, я успел увидеть довольную ухмылку на лице дружка Коломбины и услышать испуганный вскрик девчонки.

Твою мать! Клянусь, если не сдохну, за эту подлость, парень, я оторву тебе яйца!

Я прихожу в себя долго. Голова раскалываясь надвое, к горлу подкатывает тошнота, но прежде, чем открыть глаза, чувствую на своих висках руки.

– Господи, я убью этого Медведа. Чертов дурак, что натворил! А ты тоже хорош, Рыжий. Старается он… Слышишь? И что теперь делать?..

Шепот Коломбины больше похож на вздох. Он первым планом проходит на фоне приближающегося шума, а сразу же следом за ним:

– Девушка, не мешайте! Да отойдите же! Позвольте мне осмотреть пострадавшего.

Нет! Свет такой яркий, что стон выходит особенно громким и протестующим в образовавшейся вдруг тишине.

– от-твали…

– В машину и в клинику!

– Доктор…

– Разберемся на месте!

Вместо мыслей – пустота. Вместо черепной коробки – жестяное ведро. Перспектива смещается, и вот с грубого зеленого сукна, вставшего перед глазами, в ведро с грохотом один за другим скатываются бильярдные шары. Один… второй… третий. Они гулко ударяются о тонкую жесть, перекатываются костяными боками, заставляя пустоту стонать и греметь от боли, а желудок вывернуться наизнанку.

Бах. Бах. Бах.

Твою мать! Выключите этот долбанный звук!

Игла вгоняет в вену обезболивающее, и я засыпаю.

Холодно и мутно. Но куда легче, когда виска вновь касается рука, убирая волосы.

– Мама? – Я так много раз звал ее, зову и сейчас. Ту, что всегда была рядом.

– Нет. Но мама тоже скоро здесь будет. Извини, я все-таки позвонила, – знакомо, и все же несколько неожиданно.

Коломбина? В моей спальне?.. Когда я успел привести ее в дом?.. И почему Шрэк не пыхтит над душой, привычно забравшись в постель?

– Таня? – Сиплый, уставший голос девушки вырывает меня из полусонного забытья, заставляя открыть глаза и убедиться, что ее голос мне не приснился.

Не приснился. Как и смутный образ больничной палаты, дежурный врач с воскрешающими манипуляциями, салфетки у рта и накрывшая покрывалом головная боль, – бьющая в виски, пульсирующая, не позволяющая, как следует сосредоточить на девчонке взгляд.

– Нет, не Таня. Коломбина.

Глаза щурятся от яркого света, девчонка наклоняется ко мне, возвращая холод на пострадавший висок, а я, как первобытное животное, вместо холода, встречаю обострившимися чувствами тепло ее полуголого тела, задаваясь вопросом: неужели мне не показалось, и все это время она была рядом?

– Мне хреново, Коломбина. – Прости, детка, что предстаю перед тобой вот таким дохляком, но изменить положение вещей сейчас вряд ли возможно.

– Я вижу. – Она говорит прохладно и устало, как будто действительно видит меня насквозь. Почти ощутимо отпуская с плеч гнетущую ее тяжесть, и я вдруг понимаю, что именно сейчас она захочет уйти.

Не знаю, что изображаю в лице – чертова боль почти лишила меня нормальной мимики, я просто нахожу ее руку, заставив Коломбину с беспокойством податься навстречу:

– Что? Тебе холодно? Убрать?

– Нет, – крепко обхватываю тонкое запястье, обещая себе, что не отпущу. – Посиди так со мной. Просто посиди.

Я прошу, и она сидит. Терпеливо, не отводя взгляд. Мне еще не приходилось видеть ее такой – молчаливой, без привычного вызова в глазах, и я изучаю черты ее лица, запоминая их даже сквозь качающую меня на волнах тошноты боль.

– Отпусти. Время вышло. Если не убрать лед, можно запросто обморозить мягкие ткани. Слышишь? Я серьезно.

Нет. Я убираю лед, возвращая ладонь Коломбины на висок. Закрываю глаза, вжимаясь лбом в эту ладонь, чувствуя, как она оттягивает боль на себя.

– Эй?

– Я замерз. – Да, я чертов эгоист, знаю. Но если мне так легче, тебе, девочка, придется потерпеть.

– Сочувствую, но мне неудобно. Я могу упасть на тебя.

– Валяй, – о да! Я бы сейчас не отказался спрятать голову куда-нибудь поглубже в ее тело. Я на миг приоткрываю веки, встречая мягкий свет карих глаз – удивленный и неожиданно смущенный. Провоцировать Коломбину – одно удовольствие, жаль, что последние несколько часов я слегка не боеспособен. Хотя румянец на щеках девчонки доказывает обратное.

Она бормочет и злится, но ее злость приправлена растерянностью и жалостью, и я, не выдержав оценивающего взгляда, интересуюсь:

– Что, все настолько плохо? Жалко Рыжего?

– Есть немного, – неохотно признается она, и вдруг вздергивает подбородок. – Медвед поступил подло, но ты тоже хорош! Кто тебя за язык тянул с твоими намеками? Зачем конфликт спровоцировал? Мне девчонки рассказали. Он же слишком прост для тебя – Мишка.

Ого! Неожиданно. Я оказываюсь не готов к эху чужого имени, внезапно вставшему между нами. Не тогда, когда Коломбина от меня так близко, а вчерашний вечер еще свеж в памяти картиной обнимающейся парочки.

– Скажи своему ревнивому хлыщу, что я верну должок. Пусть не надеется, что отшиб мне память.

– Он не мой хлыщ, – спокойно и уверенно, пусть это и разнится с тем, чему я стал свидетелем.

– Ну да. Я сам видел, как он тебя лапал. – Мне вдруг совершенно плевать на выражения и на то, как глохнет мой голос. Даже на боль таранящую висок – плевать. Я просто не хочу это держать в себе. – Не сочиняй, девочка.

– Ты меня тоже лапал. И даже больше. И что это меняет в наших отношениях?

Бравада Коломбине не удается. Какой бы стеной равнодушия она не отгородилась от своих слов и от меня, ее не умеющие лгать глаза говорят о том, что девчонке больно от совершенных поступков.

Мудак – вот кто я. Трусливый мудак, не знающий, что он хочет. Точнее, знающий, но признание слишком отрезвляет, чтобы с готовностью принять его. И все же, в отличие от девчонки, я позволяю себе быть хоть отчасти честным:

– В наших отношениях, Коломбина, это меняет все.

Она смотрит на меня так, как будто пытается распознать в моих словах ложь и не может. Внимательно, задумчиво, отпуская мысли, невольно открываясь в своем молчании. Еще никогда я не был ближе с девушкой, чем в этот момент с Коломбиной, и это открытие удивляет и завораживает меня. Так же, как она сама.

– Не карие и не зеленые, почему?

– Что? – ее вопрос застает меня врасплох.

– У тебя глаза, как небо. Почему? Разве такие бывают у рыжих?

– Не знаю. А что, нравятся?

– Нет, – приходит она в себя, наткнувшись на мою ухмылку, невольно скользнувшую на губы после ее слов.

– Врешь. – Врет и, в отличие от Коломбины, мне это знание по душе.

– Иди к черту со своими шарадами!

Она отворачивается и прячет взгляд. Запускает пальцы в спутанные волосы, мягкими прядями упавшие на лицо. Неуверенным движением заправляет их за ухо, открывая моим глазам шею, оголяя плечо…

Такой должна быть женщина после ночи любви – уставшая, томная, без грамма косметики, одним лишь присутствием притягивающая к себе. И я не могу не смотреть на нее, замечая следы своего нетерпения на ее шее… ключице… груди. Черт, эта желтая штуковина на теле Коломбины сидит так низко, что я могу видеть нежные полукружия грудей, натянувшие ткань между острых вершинок, да и сама кофточка мало что скрывает. Только вот девчонке, похоже, все равно. Не видно, чтобы она намеренно дразнила меня.

Только не она.

Да, тот, кто придумал подобную одежду, – был чертовым развратником. Совершенно определенно! Я что-то треплю Коломбине про ее внешний вид, обещаюсь вспомнить подлому дружку обиду, а сам, развивая мысль дальше, прихожу к выводу, что красивее голых женских плеч может быть только такая же голая и нежная женская задница. Желанная задница, если уж честно. Солнечный луч светит в спину Коломбине, и кожа на плечах и руках девчонки кажется прозрачной. Словно в ответ на мои мысли, она вновь убирает волосы за ухо, обнажая шею, заставляя тут же почувствовать себя мнимым больным. Потому что даже в таком виде – дохлой, гулкой жестянки – я реагирую на ее близость так же, как в нашу первую встречу – знакомо натягиваясь в паху желанием.

– Много ты понимаешь, – ворчит сердито, когда я отказываюсь участвовать в ее самобичевании, и со вздохом закусывает уголок нижней губы, уходя в себя…

– Поверь, милая, куда больше, чем ты.

Губы.

Губы.

Губы.

Ее губы…

Они раскрываются – до сих пор вспухшие от наших поцелуев, яркие от прилившей к ним крови, потрясающе-манящие рисунком обветренных трещинок, – и вот я уже ни черта не слышу. Словно жалкий озабоченный голодом сопляк, я смотрю на них и рисую себе картину, где позволяю этим губам самым бесстыжим образом ласкать меня. Снова и снова. Изучая и согревая. Приручая. Я представляю это себе слишком живо, неожиданно учащаясь в дыхании, выключая боль, принимая прикосновение руки девчонки к виску, как обещающую наслаждение ласку… и тут же, опомнившись, отворачиваюсь к стене, чтобы дать боли возможность встряхнуть меня. И, вместе с тем, успокоить.

– Отпусти. Мне пора домой, – очень тихо. – Правда, пора.

Да, я последний эгоист, не понимающий, что он хочет, но отпустить девчонку непросто.

– Ты замерзла.

– Я просто устала.

Это правда. Разрозненные картинки прошлой ночи все ярче вспыхивают в голове, возвращая память. Коломбина не умеет играть, она действительно все время была рядом, и сейчас, когда я вновь смотрю на нее, когда понимаю, что если бы и умела, она бы и вполовину так не влекла меня, во мне просыпается новое чувство, далекое от первобытных инстинктов.

– Надень мою куртку. Здесь полно мужиков, а ты почти раздета. В кармане деньги и телефон – возьми себе такси. И ради Бога, избавь меня от пристального внимания волчьих глаз, рассматривающих твой зад!

Я предлагаю девчонке деньги, но она смеется, наконец оставляя меня.

И когда с ней было легко?

Устало поправляет на себе одежду, едва не обнажаясь тем еще больше, и без стеснения замечает мне по поводу качественных резинок, бесхозно валяющихся в моем бумажнике со времени свадьбы Люка. Дурость, привычка, глубоко засевшая в мозгах, но каждый раз задумываясь о близости с не-прочь-разделить-время-на-двоих-девчонкой, в сравнении с Коломбиной все кажется серым и пресным.

– С ума сошла…

– Что? – поднимает она на меня глаза, поправляя волосы.

– Ты себя в зеркале видела? – Я слишком увлекся вчера ее левой грудью и теперь даже сквозь тонкую ткань топа вижу пятнышко – у самой кромки – очень похожее на родимое. Не говоря уже о шее и губах, где вспышки засосов на нежной коже девчонки так и кричат о том, что у нее была бурная ночь. А в партнерах – сущий придурок, которому стоило бы быть куда сдержаннее и дальновиднее в своем напоре.

– Нет. Не удосужилась как-то. Не до того было, знаешь ли.

Все верно, не до того. Но я виновен в том, что мы оба оказались здесь, лишь отчасти. От той части событий, когда увидел Коломбину, а после шел за ней, как цепной щенок за поводырем, не в силах отвлечься ни на что иное.

Девчонка растерянно оглядывает себя и закрывается руками, в смущении сжимая губы. На щеки наползает румянец, но глаза загораются знакомым блеском, и этот горделивый блеск говорит о том, что она не примет мою заботу ни под каким соусом. А, возможно, и пошлет к черту. И правильно сделает! О приключениях – это я зря сказал. И про кофточку – тоже. Уже зная Коломбину, подозревая в ней склонность к самоедству, стоит предположить, что после сегодняшней ночи, после всех сказанных нами слов, она попытается вычеркнуть меня из своей жизни, гордо убравшись подальше хоть нагишом!

Чтобы вернуться к хмырю. Как вариант. Почему нет? Сочувствия в Коломбине к болезным и сирым – хоть отбавляй! А посочувствовать парню можно. Авансом на будущее.

Я прибегаю к хитрости просто потому, что не могу так просто отпустить ее, а удержать не в силах. То, что движет нами – мучает нас двоих, и она должна признать это. Я не намерен оставаться на игровом поле один, пусть не надеется спустить с рук все случившееся и забыть. Насколько бы хреново я себя сейчас ни чувствовал, моих сил хватит, чтобы дотронуться до нее, заглянуть в карие глаза, и еще раз напомнить о вчерашнем. Оставив пожар полыхать дальше. Это самое малое, что я могу и что должен сделать для нас.

– Прежде чем ты уйдешь, а я умру, Коломбина, я тебе признаюсь, что у тебя не только вкусная грудь, но и потрясающий рот! Сил нет смотреть! Если бы ты знала, какие мысли мне – умирающему – сейчас приходят на ум, пока ты тут нарочно дуешь губы, нечестно играя со мной, а парни на тебя пялятся… Посмотри, девочка, я одеяло не сильно приподнял? Где ниже пояса? Все прикрыто, как следует? Все же люди вокруг, а я больной, неудобно…

Я произношу это все девчонке, крепко держа ее у своего лица, вдыхая теплый запах тела, и от неожиданности Коломбина немеет. Отшатывается от меня, словно ожегшись, отталкивая от себя и отступая.

– Играю? Нечестно играю? – спрашивает нетвердым голосом, удивленно моргая. – Я?!

– Ну да. – Мои слова звучат слишком грубо и откровенно в этот утренний час в больничной палате, а хитрый прием с «последним вздохом» – жалок и почти театрален. Я чувствую, что меня заносит, но остановиться не могу. Дразнить Коломбину, лбом прошибая ее упрямство, куда приятнее, чем ждать боль, готовую в любую секунду взрезать висок. И куда легче, чем поверить в возможное равнодушие девчонки. – Вот и сейчас надула губы, как будто тебе вчерашнего мало. Провокаторша!

– Что?! – выдыхает она, опуская руки. – Ну знаешь…

Она зажигается быстро, как спичка. Все же темперамент у девчонки – огонь, а я пережал пружину ее терпения – факт! В одно стремительное движение Коломбина срывается с места и хватает с соседней койки подушку. Занеся ее – ущербную и сбитую – над головой, нависает надо мной, раздувая от гнева щеки, сверкая глазами, а я, как последний дурак, вместо того, чтобы срочно вымаливать у девчонки прощение, любуюсь перед смертью ее голыми руками и упругой грудью. Потому что она почти наверняка сейчас придушит меня, просто упав с подушкой сверху.

– Ах ты… идиот чертов! – Больше не стесняясь любопытных ушей и глаз. – Морда Рыжая! Капотищще Ржавое! Нарочно, говоришь?.. Я тут за него переживаю, а ему, видишь ли, мысли приходят на ум! Кофточка ему моя не нравится! Да я тебя сейчас сама отправлю в бессознательное и вечное! Вместе с приподнятым одеялом! Понял?

«Понял», – только собираюсь ответить я под робкий смех соседей, как вдруг слышу удивленный вскрик и замечаю мать, вошедшую в палату и остолбеневшую у порога. В редкую минуту шока и изумления потерявшую дар речи. Женщину, как всегда идеально красивую холодной осенней красотой, пусть и не успевшую как следует уложить волосы в прическу, зато надевшую привычные каблуки и новый, цвета спелого персика костюм из своей последней коллекции, так идущий к ее темно-рыжим волосам и любимой, нежно-коралловой сумочке «Шанель», привычно переброшенной через согнутый локоть.

Она стоит и смотрит на взъерошенную Коломбину, осмысливая представшую ее глазам картину, а я понимаю, что у меня есть две секунды, чтобы предотвратить надвигающийся цунами, потушить прометеев огонь, вспыхнувший праведной искрой в голубых глазах матери, и спасти от возмездия – и дорогого французского маникюра – честное лицо девушки, которая мне – я признаюсь себе в этом, наверно, в полной мере именно сейчас – небезразлична.

– Тш! Тш! Спокойно! Держи себя в руках! – Я стараюсь быть убедительным, несмотря на боль, выбравшую подлый момент, чтобы прострелить висок насквозь. – Мам, все нормально! Все хорошо, слышишь? Это я виноват! Только я! Успокойся!

Но Людмила Карловна уже стоит напротив Коломбины, по другую сторону койки, и цепко смотрит в глаза незнакомке, посмевшей замахнуться на ее единственного, горячо любимого сына. Нелицеприятно, но справедливо обозвавшей его идиотом, надменно раздувая тонкие ноздри, как и положено особе благородных кровей, чья прабабка расстаралась вовсю, чтобы выйти замуж за польского дворянина.

– И как я должна расценить ваше поведение, уважаемая? Как нападение на тяжелобольного? Или просто неподдающуюся здравой оценке выходку?.. Вы, милочка, видимо, забыли, где находитесь! – она смеряет Коломбину критическим взглядом, и я вижу, как он тут же с брезгливым фырком цепляется за ужасные фиолетовые лосины и короткую юбку девушки, вздернувшуюся на бедре. На миг закрывается, прячась за длинными ресницами, наткнувшись на желтый топ. – Немедленно отойдите от постели моего сына, слышите, иначе я за себя не ручаюсь!

– Ма, тормози!

– Витя, помолчи!

– Кому сказал, Карловна, не лезь! – да, мне приходится повысить голос, но когда на тебя мчит тепловоз, следует применять экстренные меры.

Коломбина стоит, выронив подушку, обхватив голые плечи руками, и смотрит куда-то мимо меня в угол комнаты. Отстраненно и холодно.

– Таня, – мне не удается поймать ее руку. – Извини. Я дурак.

– Сынок, пусть девушка сама объяснится!

– Мам, пожалуйста, не начинай, а? Я же сказал, что сам виноват. Тань…

Но Коломбина молчит. Словно сжавшись вся под нашими взглядами, она отступает к двери, отворачивается… но вдруг останавливается и возвращается назад. Осторожно наклонившись, чтобы не коснуться меня, избегая смотреть в глаза, говорит так безразлично и тихо, что от ее слов ползет мороз по коже:

– Никогда. Никогда не попадайся мне на глаза, слышишь? Не подходи ко мне и не заговаривай. Никогда. Не то… Клянусь, Артемьев, я возненавижу тебя еще больше. И себя… – уже отвернувшись и ускорив шаг. – Себя тоже возненавижу!

Коломбина ушла, и в палате стоит тишина, пока я осознаю услышанное, а больные делают вид, что им нет дела до суеты наступившего дня и коснувшегося их слуха разговора. Мать осторожно садится рядом, опуская руку на мой лоб, – аккурат на то место, где лежала рука Коломбины, – накрывая меня облаком дорогих духов и знакомым чувством покоя. Убрав волосы, замечает тревожно:

– Ну вот. Кажется, у тебя поднялась температура. И этот ужасный синяк… Врач сказал, что все обойдется, но, сынок, как же так, а?

– Вот так, мам. Бывает.

– Что, действительно виноват?

– Похоже на то.

– Это было неприятно. Я твоя мама, ты должен меня понять.

– Согласен. Но я заслужил, поверь.

– Она… необычная – эта девушка.

– Наверно.

– Это она звонила?

– Да.

– По телефону была очень вежлива. Сказала, чтобы я не волновалась, объяснила ситуацию и пообещала, что пробудет с тобой до моего приезда.

– Как видишь, обещание выполнено. Можно сказать: сдала тело с рук на руки.

– Вить, перестань! Не то не посмотрю, что бугай, наподдам по заднице! Скажи спасибо, что отец не слышит! Не стала ему в Германию звонить, у него и без нас с тобой хлопот хватает с партнерами. Завтра прилетит – узнает. Сначала хотела сама убедиться, что ты жив-здоров.

– Как видишь. Да все нормально, мам, – спешу улыбнуться дорогим глазам, хотя на душе паскудно. – Выживу. В первый раз, что ли?

– Не в первый, но, дай-то Бог, сын, чтоб в последний! Мало мы с отцом в семнадцать от твоих драк натерпелись! Пора бы уже и повзрослеть! Так кто эта девушка? – спрашивает между прочим госпожа Артемьева, напрягаясь в лице. – Не знаю, кто из вас виноват, но мне она показалась крайне неуравновешенной особой. А ее внешний вид…

– Ма, не начинай, пожалуйста.

– И все-таки.

– Мне нравится. Ясно?

– Что? – вот теперь мать удивлена по-настоящему. – Что нравится, Витя?

– Не что, а кто, – возражаю я, закрывая глаза. Желая, чтобы этот разговор быстрее закончился.

– Сынок, ты, видно, шутишь?

– Ничуть, – я вдруг чувствую обиду за Коломбину и накатывающее на меня раздражение.

– Но как же Оля… Сынок, я думала, вы понравились друг другу. Такая утонченная и перспективная девушка. Да это смешно! Ты просто слишком серьезно воспринял помощь своей грубиянки, уж не знаю, что там между вами произошло! Я надеюсь, мы к вечеру оба достаточно остынем и придем в себя, чтобы больше не вспоминать о ней, о том, что здесь произошло, и уж тем более, никогда не видеть.

Имя любимой модели матери заставляет меня вспылить. Каждый раз одно и то же! Единственное, что я могу сделать для Карловны, это сказать все достаточно тихо, чтобы слова рассеялись, едва просочившись сквозь зубы.

– Наташенька, Лерочка, Леночка, Лиза… Мать, кого я еще должен трахнуть, чтобы ты, наконец, самоудовлетворилась, оставив меня в покое? Чтобы осталась довольна своим сыном? Я сам буду решать, кого видеть, а кого – нет. Я давно вырос из сшитых тобой портков. Извини, но это моя жизнь и мой выбор, нехрен их на меня натягивать!

– Виктор, ты с ума сошел? – в голубых глазах матери больше изумления, чем обиды. Я всегда был слишком непослушным и неуправляемым, чтобы по-настоящему задеть ее. – Ты как с матерью разговариваешь? Знаешь, вот прав Максим, когда говорит, что мы избаловали тебя. Бессовестный! Никакого уважения к родителям!

Я молчу, и мать тихо выдыхает, опуская плечи:

– Витя, сынок, ты меня пугаешь. О каком выборе ты сейчас сказал? Это ведь не то, о чем я подумала? Это просто еще одна девушка, так ведь? Так? – переспрашивает меня через минуту, когда я тяну с ответом. – Ну, скажи?

Нет, не так. Почему у меня все не так, как должно быть у нормального человека? Семья, отношения с другом, расставание, даже близость… Почему? В чем я постоянно ошибаюсь?

Как же все глупо и до обидного нелепо в моей жизни. Так же нелепо, как нелепа я сама – безголовая, смешная Коломбина! Которой легче отрезать себе голову, чем отмерить сто раз по волоску!

Я снова вспоминаю сцену вчерашнего «знакомства» с матерью Бампера, ее приход в палату к сыну и свои дикие действия в отношении «больного», не важно, чем спровоцированные, и тут же закрываю глаза, прижимая холодные ладони к вискам – вот же дура! Так опозориться! Да на ее месте, я бы себя пристрелила! Да захоти я специально выставить себя в худшем свете – так удачно не вышло бы! И пусть я триста раз, уговаривая себя, повторю, что мне плевать на Рыжего, на его мать и на весь мир в придачу… поверить в это не получается.

Но, почему, почему мне не все равно? Я же помню, как эта женщина смотрела на меня. Как на пустое место. Как на использованную жевательную резинку, прилипшую к ботинку ее сына. Как на странное недоразумение. Насмешку злого дня! Я ведь не идиотка, сразу поняла, что шокировала ее своим внешним видом. Вот только до того, как эта оценка отразилась в ее красивых глазах, мне совершенно точно было чихать на то, как я выгляжу, а потом… А потом стало стыдно. За себя. Снова.

Лучше бы я не смотрелась в это чертово зеркало в больничном холле! И лучше бы никогда в глаза не видела мать Бампера! Тогда бы контраст не стал таким ярким и тошнотворно мучительным. Особенно болезненным и обидным.

Потому что сама виновата. Сама. Как всегда. И дело вовсе не в Рыжем.

Но, все же, какая красивая женщина. Как Джулианна Мур – холеная, изысканная, состоявшаяся. Знающая себе цену, не то что некоторые. А сын так похож на нее. Те же губы, волосы, глаза, даже взгляд… Я знаю, как он умеет смотреть. Я все еще помню нашу первую встречу и его слова. Да и потом – у клуба, с Мишкой. Такой взгляд передается по праву рождения и только любимчикам фортуны, не иначе. Я просто ошиблась. Ошиблась, когда подумала, когда мне показалось, что вчера его взгляд был другим. Теплым. Как мои руки, к которым он тянулся и не отпускал. А оказалось…

Доступной девушке, доступные выражения. И, собственно, заслуженная благодарность. Так что тут без взаимных претензий. Просто обидно, что не сдержалась и что напоследок выдала себя. Зачем-то взяла и узнала у Женьки фамилию Бампера. А она еще посмеялась и напомнила слова Ильи о том, что Рыжий всем нравится.

Нет уж, не нравится. Только не мне. Ведь не может то, что между нами происходит, быть симпатией? Это просто помешательство тела и разума, какой-то неконтролируемый нами химический процесс, и пусть сердце хоть трижды барабанит в ребра. Так не бывает!

К чертовой матери все! Хочу домой, к отцу! К тому, кто принимает меня такой, какая я есть. Кто никогда не отвернется и не осудит, потому что любит. И ждет.

Хочется верить, что ждет.

– Танька! Крюкова! Держи зачетку! – кричит Лилька, спрыгивая с лестницы, протискиваясь навстречу сквозь шумную толпу студентов. – Все, Демченко всей группе автограф поставил, так что об эконометрике можно забыть! Здорово, да? Терпеть не могу этот предмет! Муть полнейшая!

– Просто отлично, Лиль. – Я отбираю у подруги зачетку и прячу в сумку. Поприветствовав взмахом руки знакомую девчонку с параллельного потока, направляюсь по коридору в сторону учебной аудитории, где ожидается лекция по «Финансовым рынкам» и подготовка к очередному коллоквиуму.

– Тань?

– Что?

– Ну, не молчи! – вновь канючит за плечом девушка, ускоряя шаг, легко возвращаясь к закрытой мной теме. – Чего как гусыня надутая!

– Ты снова за свое, Еременко? – я даже не оборачиваюсь. – Я же сказала, что не в настроении. Поболтаем как-нибудь в следующий раз. Хорошо?

– Не хорошо! – упрямо возражает Лилька. – Изменений в твоем настроении, Крюкова, можно ждать семь лет и три года, а меня любопытство распирает так, что мочи нет терпеть прямо сейчас! Смилуйся, а? Неужели так сложно рассказать подругам, куда из клуба пропала и с кем? Это что, тайна?

– Считай, что да, – невежливо отрезаю я, изрядно устав к концу второго дня динамить любопытную соседку. Ни Бампера, ни Мишку после всего случившегося девчонки не видели. Все решила охрана клуба – быстро и оперативно, воспользовавшись черным ходом.

– Ну, хорошо, – соглашается девушка. – Не хочешь говорить – не надо. Слава Богу, цела и невредима вернулась. Между прочим, если бы не мы с Настёной, – повторяет в десятый раз, – ты бы лишилась куртки и телефона! А так… Та-ань, ну, скажи! – впивается в локоть, прижимаясь к плечу. – Это же он, да? – семенит рядом, заглядываясь на мой подбородок. – Вот это, на шее, – без стеснения тычет пальцем, – Бампер?.. Я же видела, как вы друг на друга смотрели!

– Еременко! – я сержусь, натягивая высокий воротник футболки на самое горло. Как можно выше. – Тебе что, поговорить не о чем?

Мы останавливаемся у широких дверей аудитории и смотрим друг на друга. Скрыть что-либо от общежитских девчонок непросто, и я стараюсь держать лицо.

– Не-а, – ничуть не смущается Лилька, игриво ероша свой хвост. – О чем я должна говорить по дороге на нудную лекцию, Крюкова? – устало закатывает глаза. – О теории экономического развития аграрного сектора? Или о статистическом анализе?.. Нет уж, уволь! Это пусть наш Генрих Азарович перед студентами разоряется. Он у нас сейчас на повестке дня первый сказочник. К тому же, при ученой степени и на приличной зарплате!

Кто-то толкает меня в плечо, пробираясь к входу в лекционный зал, и я, буркнув подруге дежурную отговорку, увязываюсь следом. Молча поднимаюсь между рядами парт к привычному месту и вдруг замираю, заметив сидящего там Серебрянского. При виде меня улыбнувшегося и предусмотрительно отодвинувшего стул.

Какого черта?

Он смотрит на меня и ждет, когда я спрошу, что побудило его вернуться на старое место, но у меня слишком плохое настроение и мне слишком безразличен ответ, чтобы докапываться до сути интриги. Я просто сажусь за парту, отворачиваюсь, раскрываю сумку и готовлюсь к лекции – очень серьезно и обстоятельно.

– Добрый день, уважаемые студенты! Рад видеть вас бодрыми, полными сил и, что немаловажно, присутствующими в данной аудитории. Прежде чем я озвучу тему сегодняшней лекции и непосредственно приступлю к работе, хочу еще раз заострить ваше внимание на проблеме посещаемости. Вынужден даже! Напоминаю вам, мои дражайшие молодые коллеги, и попрошу передать всем отсутствующим на сегодняшнем занятии студентам, что Генрих Азарович – крайне занятой человек! И не факт, что у него найдется время для внеурочных консультаций по предмету, а уж тем более для выслушивания ваших жалких оправданий и фантастически интересных историй на тему: «Как я потерял память» или «Миссия сдачи сессии – невыполнима».

Итак, на чем мы остановились в прошлый раз? Правильно, Захарова – «Финансы и финансовая система». Сегодня мы шагнем дальше и более детально рассмотрим такое понятие, как «Финансовый рынок». Что он собой представляет и как работает организованная система торговли финансовыми инструментами. Вспомним элементы структуры финансового рынка и формы движения капитала. А так же определим функцию, роль и задачи последнего в воспроизводстве рыночных отношений.

Уважаемые! Взяли ручки, я, в свою очередь, мел, и потрудимся еще раз зачернить конспект и забелить доску всем нам известной и детальной схемой…

Генрих Азарович замечательный лектор, мне интересен предмет, и через пять минут тщательного конспектирования я почти забываю о сидящем рядом Серебрянском, старательно следуя требованиям преподавателя.

– Хорошо провела выходные? – голос Вовки звучит холодно, лицо повернуто ко мне, рука, лежащая на столе, сжата в кулак, и мне вновь хочется задернуть на шее воротник повыше.

– Не жалуюсь.

– Я вижу. Быстро же ты… нашла мне замену, Крюкова. – Мое молчание говорит само за себя, и парень решает, что вправе продолжить. – Всего ничего, как расстались, и на тебе – сюрприз. А еще говорила, что любишь…

Странно, но упрек абсолютно не трогает меня, как и волнение – голос.

– Ты тоже много чего говорил.

– Ты сама виновата. Я просил, помнишь? – не стесняется напомнить Серебрянский. – У меня дома и раньше. Неужели так сложно было понять и прислушаться? Ничего бы не случилось, и мы были бы вместе, если бы ты…

Это слишком и все еще больно – обида, предательство Вовки, его отказ от меня. Не отрывая взгляд от конспекта, чувствуя в душе просыпающееся раздражение, я честно предупреждаю свою недавнюю симпатию, чтобы держал свои мысли при себе:

– Еще одно слово, Серебрянский, и пожалеешь, что сел рядом. Ты меня знаешь.

Знает, а потому молчит. Достаточно долго, чтобы я успела исписать два чистых листа предметной информацией прежде, чем он вновь решился затронуть меня. Но Серебрянский не был бы сам собой, если бы не напомнил, чем он взял меня в первый раз. Как только я успокаиваюсь и с головой ухожу в спектр использования денежного капитала и его влияния на социально-экономические отношения, на мою половину парты ложится свернутая в трубочку записка.

Смешно! Неужели это когда-то развлекало и умиляло меня?

Только не сегодня. Не тогда, когда я перевернула страницу своих ошибок, а следом еще одну, безуспешно пытаясь найти оправдание своим поступкам и выбросить из головы одного наглого рыжего типа. С такими яркими голубыми глазами, что в них можно смотреться как в небо до бесконечности, думая о всякой ерунде.

Я продолжаю писать, и через пять минут рядом с первой запиской ложится вторая. Еще через время к ней добавляется третья… четвертая… и я уже еле сдерживаюсь себя от того, чтобы не вскочить и не заехать Серебрянскому сумкой или чем покрепче по лбу, напомнив тем самым о нашем последнем с ним разговоре.

Проходит пятнадцать минут, прежде чем Вовка решается заговорить. Но в этот раз его голос звучит надтреснуто и глухо.

– Таня, можно я сегодня приду к тебе? Пожалуйста.

Я даже не делаю вид, что удивляюсь.

– Нет.

– Я хочу. Я скучаю, Тань. Я был придурком, признаю. Просто вся эта ситуация с моей семьей и твоя несдержанность… В общем, я жалею, что так поступил. Я был не прав и никогда не думал расставаться с тобой по-настоящему. Просто хотел, чтобы ты поняла, как важно для меня, как важно для нас, чтобы ты изменилась. А ты такая равнодушная. Да еще и вот это… – Палец Вовки неожиданно касается моего подбородка. – Это больно.

Вот теперь я вскидываю голову.

– Больно? – выдыхаю куда горче, чем мне бы того хотелось. – Больно, Серебрянский, это когда твой близкий человек напрямую говорит, что ты его разочаровала и уходит к другой. Когда отворачивается от тебя, не дав опереться о плечо, зная, что ты в этом плече так нуждаешься. Когда его «вдруг» смущают нормы поведения, которые он до этого вполне себе лицемерно принимал, и ты сама. Ты всегда знал, какая я. Я никогда не играла с тобой. Не подхожу? Не надо. Вали к монахам, праведник! Переживу! Но подачки за закрытыми дверьми мне больше не нужны!.. А вот это, – отдергиваю воротник футболки, полностью обнажая шею, – это не больно, Вовка. Это – теперь не твое дело, понял?

Не понял. Судя по тому, как обиженно поджались губы, и засопел нос – не дошло.

– Вот. Ты снова так поступаешь с нами, Таня. Как всегда. Сама ставишь рамки, за которые боишься перешагнуть.

– Что? – не понимаю я.

– Ты сказала – близкий человек. Слово «любовь» ничего не значит для тебя, Крюкова, потому тебе и не понять, как больно, когда твой не близкий, а любимый человек упрямится, вместо того, чтобы понять и пойти навстречу. Ты зациклилась на своей обиде и дальше носа ничего не видишь!

– Знаешь что, Серебрянский, я не собираюсь все это слушать. Вали к своей Сомовой! Кстати, а чего это твоя пассия сегодня ни кует, ни мелет? Ее не смущает то факт, что ты тут расселся?

Удивительно, но Вовка стыдливо краснеет, быстро скользнув взглядом по уткнувшейся в конспект подруге детства. Замкнутой, тихой девушке, но если отбросить личную неприязнь, то вполне себе симпатичной.

– Наташа… понимает меня. Она хороший человек, но она мне больше друг, чем, э-э, чем…

– Чем кто? – я не жалею его. Подобные высокие отношения далеки от моего приземленного понимания.

– Я не люблю ее. А в качестве своей девушки – едва терплю и ничего не могу с этим поделать. Хотя старался, честно старался, но не могу.

– Зато она нравится твоим родителям.

– Да, – соглашается парень, – нравится. Всегда нравилась. А я, каждый раз, когда… – мой взгляд слишком прямолинеен, и все же он заставляет себя договорить, – когда я с ней, думаю: почему она – не ты. Почему тебя нет рядом? Когда мы расстались, я был уверен, что ты позвонишь. Одумаешься. Мне казалось, что я хорошо тебя знаю, Таня, ведь мы так долго были вместе.

– Зря стараешься, Серебрянский, – я отворачиваюсь и умудряюсь что-то писать под несмолкаемый голос лектора. – Я не приемлю шантаж ни в каком виде, так что ты изначально выбрал провальный вариант моего перевоспитания. Я верила тебе и ждала, до определенного момента. И простила бы тебе родителей, ты знаешь, как болезненно я воспринимаю свои недостатки. Но только до того момента, как ты вернулся к Сомовой и преподнес вашу связь, как выбор.

– Если бы ты только любила, ты бы меня поняла. И простила.

– Черт! Заткнись, а! Что ты разнылся, как девчонка! Я тебе не твоя Наташка, сопли не подберу, и не мечтай! Нечего меня взвешивать с ней на чаше весов, кто лучше и достойнее! Я – это я, и точка!

– Да, ты не она.

– Я хуже, – я отбрасываю ручку, больше не в силах делать вид, что слежу за темой лекции. – Хуже и когда-нибудь ты это окончательно поймешь. Я не прощаю предательства. Никогда, никому. Ни себе, ни даже собственной матери, не говоря уже о тебе, Серебрянский.

– Ты тоже, Крюкова, не была паинькой, – отрезает зло Вовка. – Я не слепой. И как он? – наклоняется к моему лицу, повышая голос. – Лучше меня знает, что тебе нравится и как? Тот, кто был с тобой? Я его знаю?

Это удар ниже пояса. Я достаточно корю себя сама, чтобы терпеть упреки, касающиеся моих поступков, от кого бы то ни было еще. Тем более от бывшего парня.

Я молчу, бледнея от злости, когда рука Серебрянского неожиданно ложится на мою шею, а большой палец касается щеки, поглаживая ее. Спустившись на подбородок, поглаживая след чужого внимания.

– Я подожду. Даже после всего – дам тебе время подумать, Таня. Понять, что мы оба погорячились.

Я вскакиваю стремительно, опрокинув стул. Не зная, что во мне вскричало больше – возмущение или тоска. Не так по Вовке, как по тому, что было так привычно и понятно. Очень близко сердцу, моим, пока его у меня не отобрали.

– Еще одно слово, и ты не достанешься даже Сомовой, Серебрянский, клянусь!

– Татьяна! – осторожно окликает меня лектор, когда я, сбросив в сумку учебные принадлежности, несусь к двери между рядами парт. – У вас что-то случилось?

И я отвечаю честно, прежде чем покинуть притихшую аудиторию:

– Случилось, Генрих Азарович. У меня случился жизненный коллапс!

Неразбериха. Тупик. Разочарование. Полная задница! А мне все никак не удается нащупать под ногой твердую почву, чтобы просто оттолкнуться и идти дальше. Все равно куда, лишь бы с целью и высоко поднятой головой.

Который день я так и топчусь на месте, тщетно запрещая себе копаться в себе, просто дрейфуя по течению, с головой ныряя в спасительный омут учебы и подготовки к сессии, но мысли снова и снова то тут, то там подстерегают меня, заставая врасплох.

Я не могу дождаться выходных и сбегаю в свой город уже в четверг днем, купив билет на трехчасовую электричку, оставив Лильку с Настей без своей компании в походе в кино. Этим утром из разговора с Женькой, выстроив целую цепочку обходных путей и вопросов, я узнала, что Рыжий в порядке – жив, бодр и замечательно здоров, и теперь даю себе полное право и настоятельный приказ выкинуть парня из головы. Забыть! А если честно, то хотя бы попытаться, потому что забыть его не получается. Никак! Как и его слова, адресованные матери. Только сейчас пожелавшие обрести свой собственный смысл в моей голове. А именно, что сказаны оказались не в оправдание чьей-либо вины, из-за которой парень оказался в больнице, а в мою защиту. Словно Рыжему важно было защитить меня.

Глупость! Ерунда! И придет же в голову!

Родной Роднинск полон зеленой листвы, майской суеты и шума. Я иду по улице с рюкзаком за спиной, разглядывая дома, чувствуя тихую знакомую радость от того, что вернулась домой. Туда, где мне столько лет было просто и легко за широкими надежными плечами отца. Пусть иногда и немного одиноко без вечно отсутствующей мамы.

Я застаю Снусмумрика на детской площадке у своего подъезда, играющего с детьми. Рассекающего песок в старой песочнице колесами красной пожарной машины, бурчащего под нос знакомое: «Дррр-дррр-хэннэннэн! Ррррр!», – и только заметив худенького мальчугана, вспоминаю, что снова забыла предупредить отца о своем преждевременном возвращении домой.

Мысль о том, что он дома с Элечкой, заставляет меня застыть на месте и, сделав нетвердый шаг в сторону, опуститься на скамейку, поставив рядом с собой рюкзак.

– Здравствуй, Танечка! Приехала на выходные? – интересуется, бегущая по дальней аллейке с авоськой соседка, в приветствии взмахнувшая мне рукой, и я согласно киваю головой в ответ.

– Да, Марин! Приехала…

И затихаю на какое-то время, уйдя мыслями в себя. Сижу, слушая щебет вечернего двора, наблюдая за мальчишкой и перелетающей по площадке стайкой детей, размышляя о том, как все зыбко в этой жизни и непостоянно – симпатия, чувства, отношения… даже родительский дом и внимание. Уже жалея о том, что поддалась порыву и не осталась в общежитии. Что не задержалась еще хотя бы на ночь.

Отец подходит незаметно и совсем не с той стороны, с какой я могла ожидать. Опускает теплые ладони на плечи и, наклонившись, целует меня в щеку. Не удержавшись, в крепком объятии приподняв со скамейки, расплывается в радостной улыбке:

– Таня! Танюшка, ты приехала! Вот молодец! А я уже успел соскучиться!

На отце джинсы, кроссовки и наброшенная на футболку рабочая куртка, сказавшая мне, что он только что вернулся из своей мастерской, а вовсе не из объятий Элечки.

Он перешагивает скамейку и садится рядом, не отпуская меня. Впрочем, ему не нужно стараться, он такой знакомый, любимый и родной человек, а я так соскучилась, что сама впиваюсь в него руками. Тянусь к отцу, чувствуя вдруг подзабытое с юностью желание забраться к нему на колени, как делала в детстве, и закричать на весь мир, что этот красивый и сильный мужчина – мой. Мой папа, мой друг, моя Вселенная. Самый лучший и добрый, только мой!

– Папочка, привет! – мне удается сказать это по-настоящему радостно, и он не замечает задавленного в последний момент всхлипа. Неожиданно вставшего в горле колючим комком.

Что-то я стала совсем уж раскисшей нюней.

– Давно приехала, дочка? – Отец проходится рукой по моим волосам, заправляя за ухо выбившуюся их хвоста непослушную прядь волос.

– Не знаю. Наверно, с час назад.

– А почему сразу домой не поднялась? Что здесь сидишь? Неужели меня караулишь? – радостно удивляется. – Помнишь, как в школе? Ты никогда не хотела идти домой одна, если знала, что я на работе. Так ко мне в мастерскую и бегала, пока не выросла.

Мне бы согласно кивнуть в ответ, а я отвожу взгляд и смотрю на Снусмумрика.

– Нет, пап. Просто вот увидела его и подумала, что ты с Элей. Не хотела вам мешать. Ты ведь просил, а я забыла. Забыла тебя предупредить звонком, что приеду раньше.

Отец смущается. Даже не знала, что он умеет вот так растерянно отводить взгляд, поднимая его то на окно нашей квартиры, то переводя на мальчишку. Кусая губы, избегая смотреть мне в глаза.

– Таня, те мои слова… Забудь, дочка. Это твой дом, прости меня дурака. Ты должна приезжать в него, когда захочешь. Мне бы следовало подумать, прежде чем говорить. Как-то сгоряча получилось. Просто я так часто был один, а ты у меня совсем взрослая стала. А Пашка… Эля, должно быть, забрала сына из детского сада и зашла ко мне. Она приходит по вечерам. Я, вроде как, не против, – теперь, когда ты о нас знаешь. Хочешь, я попрошу ее уйти? – он с надеждой смотрит на меня. – Она поймет.

– Нет, – я говорю это искренне, пусть мой голос и глохнет от взгляда Снусмумрика, заметившего нас.

Обернувшись, мальчишка вскидывается и, позабыв о машине, кидается навстречу отцу. Но в пяти шагах, словно споткнувшись о неуверенность и стеснение, останавливается, садится на корточки и сухой веточкой принимается что-то чертить у своих ног, поглядывая на нас исподлобья. Заставляя колючий ком в горле болезненно провернуться.

– Нет, пап. Просто… Просто дай мне время привыкнуть, вот и все. Я слишком долго владела тобой единолично.

– Ох, Таня…

Я встаю и стягиваю со скамейки рюкзак. Стараюсь сделать вид, что я в порядке. Но отец слишком хорошо знает меня, чтобы поверить. И чтобы пуститься в объяснения. Он просто говорит, поднимаясь следом:

– Ну что, пойдем домой, дочка?

А я отвечаю:

– Пойдем. – Пусть ноги и не несут меня.

Элечка все-таки уходит, оставив после себя запах вкусного ужина и особого женского тепла, никогда прежде не витавшего в этом доме. Мы говорим с отцом весь вечер – о нашем прошлом, моей учебе и всякой ерунде, и к тому времени, когда я ложусь спать, когда он заходит в комнату пожелать мне спокойной ночи, а после, забыв о времени, до полночи рассказывает о своей работе, присев на край кровати, – я вновь чувствую себя единственной и любимой.

Я ничего не говорю о Вовке, и он замечает это.

– Расстались, пап. Бывает, – признаюсь нехотя, не желая огорчать отца. Не мне упрекать его в нехватке материнского внимания и, как следствие, вылезших на поверхность комплексов. С тем, что меня тревожит и мешает жить, – я справлюсь сама, а сейчас стараюсь, чтобы новость прозвучала ровно и спокойно. Как проходной свершившийся факт.

– Бывает, Тань. Правда, жаль, что мы с ним так и не познакомились. Но все наладится, дочка, не переживай. Обязательно наладится.

И я соглашаюсь:

– Конечно, пап.

Следующий день я просто сплю – крепко и без сновидений, незаметно уплыв за отметку «полдень». Даже не думала, что меня так убаюкают родные стены. Я выплываю из сна медленно и неохотно, разбуженная тонким голоском Элечки, доносящимся из глубины квартиры, и папиным смехом: скупым, коротким, жаляще-искренним, – я тоже хорошо знаю его и долго лежу, глядя в потолок. Обводя глазами, вдруг разом поблекшую, сжавшуюся до размеров серой унылой каморки комнату. Словно не мою, чужую. Слишком незнакомую и одинокую.

Этим двоим хорошо вместе. По-человечески хорошо и комфортно. Как может быть комфортно мужчине с приятной ему во всех отношениях женщиной. Отец не из тех людей, кто станет притворяться, а мне не нужен пример счастливой семьи, чтобы понять это. Я ничего не могу с собой поделать и представляю, как они воркуют друг с другом за закрытыми дверьми кухни, отрешившись от всего мира, забыв обо всем и всех, хватаю подушку и, накрывшись, отворачиваюсь к стене, желая выкинуть из головы, вставшую перед глазами тихую картину чужого счастья… Когда неожиданно слышу еще один звук – звук трусливой мышиной возни и усердного сопения.

Он стоит у моей двери – русоволосый худенький пожарник, потупив взгляд, прижав к груди небольшую игрушку, и скребет ногтем стену.

– Чего тебе? – интересуюсь сухо, но тут же раскаявшись выдыхаю, заметив, как от резко прозвучавшего вопроса у мальчишки поджимаются губы и опускаются плечи.

– Ну же, Снусмумрик, ты что-то хотел? – гость молчит, и мне приходится смягчить тон. Не на много, но у меня до черта плохое настроение. – Может, незаметно подкрасться ко мне и через ухо высосать мой мозг? Ведь это соломинка у тебя в кармане? Или проверить, не живут ли под моей кроватью монстры? А, Снусмумрик, отвечай!

У мальчишки такие большие глаза и так смешно, по-рыбьи, открывается рот, что я нехотя становлюсь человеком.

– Может, хотел просто зайти в комнату? Посмотреть, что у меня, да как?

– Н-нет, – он нерешительно, но все же мотает головой.

– Тогда что же?

– А у м-меня н-новая м-машина. Вот, – героически отвечает, отрывая игрушку от груди, протягивая ее мне на руках. – Гонка!

– Вау, – я округляю глаза, заставляя себя искренне удивиться. – Здорово!

– Д-дядя Андрей п-подарил.

– Да ну? – не сдерживаюсь я.

– П-правда, – смущается малыш, в силу своих лет не заметив колкости, прокравшейся в мой голос. – Хотите п-поиграть? Она быстрая.

– Не хочу, – отвечаю, и он огорчается. Переминается в ногах под моим взглядом, собираясь уходить (да, он тоже слышит смех Элечки и отца за дверьми кухни, чем бы от него не откупились), когда вдруг снова с надеждой вскидывает глаза. – А п-пожарной? Х-хотите?

Не хочу! И откуда ты только взялся на мою голову – сопливый и любопытный! Но вместо этих слов, я неожиданно интересуюсь:

– Ты ел, Снусмумрик?

– Д-да, – теряется мальчишка. – З-запеканку.

– Еще есть хочешь?

– Н-нет, – уверенно мотает головой. – Ни к-капельки не хочу.

– Вот и отлично! – Я не знаю, зачем это делаю, и все же предлагаю, делая шаг вперед, опускаясь перед незваным гостем на корточки. – Пойдешь со мной?

– К-куда? – он поднимает навстречу лицо.

– К Глаше, – сообщаю я. И тут же поправляюсь, вспомнив об Элечке. – Но это, если только мама позволит.

– К д-девочке? – потрясенно спрашивает Снусмумрик, и мне приходится признаться:

– Почти. К очень красивой девочке.

Это признание вносит сумятицу в желания Снусмумрика, и он осторожно отвечает:

– Н-не знаю. А если она н-не захочет со мной играть?

В этом искреннем ответе-полувопросе скрыто кое-что еще, помимо неуверенности, но я не собираюсь копаться в чужой детской душе. Я просто убежденно заявляю, разом обрывая оплетшие Снусмумрика нити сомнения:

– Захочет, поверь мне, – и добавляю, – марш одеваться! – прежде чем захлопнуть перед мальчишкой дверь комнаты и выдохнуть уже в одиночестве, не понимая себя:

– Ну и дура.

Элечка разрешает – странно, если бы отказала. Соглашается сразу и кажется куда менее удивленной, чем отец.

– Конечно, – кивает сдержанно, – если Павлуша хочет, я не буду против.

– Таня, ты уверена, что Паша тебе не помешает? – а это Андрей Крюков, и в ответ на его вопрос я только пожимаю плечами.

– Нет, не уверена, но какая разница. Все равно мальчишка один в комнате сидит, пока вы тут… разговариваете. Спасибо, очень вкусно, – сдавшись уколу совести, бурчу в румяное лицо Элечки, засовывая в рот кусок сочной отбивной, которую новоявленная подруга отца минуту назад опустила на мою тарелку.

Она справилась с готовкой и теперь сидит на краешке кухонного табурета, как школьница, сложив руки на коленях, пряча глаза от моего взгляда. С последней нашей встречи Элечка заметно похорошела и расцвела в красках, и я сейчас скорее рассматриваю эту молодую женщину, нежели испытываю ее терпение.

Серая моль, готовая превратиться в бабочку. Надо же!

Ее неловкость передается отцу, и у него начинается нервное покашливание: да, определенно на этой кухне сегодня кто-то лишний.

– Эм, дочка, а как ты смотришь на то… – но о чем он собирается спросить, я так и не узнаю, потому что в дверях появляется запыхавшийся Снусмумрик. Взволнованный, одетый и даже причесанный.

Странно, в его возрасте я понятия не имела, где в нашем доме лежит расческа. Так и носилась по улице перемазанным зеленкой чертенком. Хотя чему я удивляюсь? Мы же к девчонке идем!

– Мама, а м-можно мне п-пойти с т-тетей Таней?

Снусмумрик гораздо смелее своей матери, – взгляд Элечки затерялся в парах остывающего чая, как и не случившийся разговор, – и только я поворачиваюсь к нему, он тут же обращает свою надежду на меня. От ожидания едва ли не подпрыгивая на месте.

– Можно?

И я отвечаю, вставая из-за стола, отодвигая стул, – раз уж в этой комнате только у меня, похоже, развязан язык:

– Можно, пошли! – этим коротким ответом разрешая нам двоим сбежать оттуда, где все грустно, не очень уютно и непривычно.

Я задерживаюсь в своей комнате минут на пять, чтобы надеть джинсы, ветровку, кепку и захватить в рюкзак рабочий комбинезон. Все это время юный пожарный покорно ждет меня в прихожей, и когда я появляюсь, безропотно топает следом по лестнице, а после – по улице, не отвлекая лишними расспросами и не путаясь под ногами. Лишь когда мы подходим к перекрестку и останавливаемся, пережидая красный сигнал светофора, в мою руку вплетается маленькая ладошка, крепко обхватывая пальцы.

Ладонь мягкая и теплая, а мальчишка у моего бока – совсем ребенок, и мне становится стыдно, что я сама не догадалась обнять его. Пусть за руку, но все равно.

– Если хочешь, не отпускай, – говорю Снусмумрику, когда мы выходим на тротуар, и он несмелым взглядом спрашивает разрешение держаться за меня. – И зови меня Таней, хорошо? Никакая я тебе не тетя.

– Хорошо, – кивает мальчишка, послушно топая рядом, и вдруг подпрыгивает, удивленно вскрикнув, вскинув в сторону указательный палец. – См-мотри, Таня! М-машина! На крыше! Н-настоящая!

Улица закончилась, и мы сворачиваем в производственный проулок, направляясь мимо стоянки с машинами к распахнутым настежь широким воротам отцовского автосервиса. Реакция мальчишки более чем неожиданна, и я удивляюсь: неужели Крюков никому не показывал свою Элечку? И, что самое главное, зная любовь ее сына к технике – не привел мальчишку сюда, чтобы просто потешить любопытство пацана?

М-да. Ай-да папа. Как же все запущено-то у тебя, оказывается. Пусть мне и показалось обратное.

– Это макет, Снусмумрик. Хотя и очень точный макет знаменитого «Серебряного Призрака». Первого шедевра компании Роллс-Ройс, на котором ездили настоящие короли и королевы! Ты знаешь, что такое «макет»? – Мальчишка потрясенно вертит головой, и я объясняю: – Не настоящий автомобиль, а игрушечный, вроде твоей пожарной машины. Только все равно впечатляет, правда?

– Да-а! – тянет восторженно малыш, и я, не удержавшись, сознаюсь. – Это подарок отца на моё пятнадцатилетие. Я в школе увлекалась историей автомобилестроения, вот и выпросила, чтобы максимально похоже получилось. Зато теперь наш автосервис вся округа знает! Если бы ты знал, Снусмумрик, сколько людей над этим макетом трудилось… Как-нибудь обязательно расскажу! Я уже и не рада была, что уперлась рогом, но такой уж у меня характер. Сначала требую – потом думаю. Кстати, у нас с отцом есть собрание старинных коллекционных машинок – почти шестьдесят штук! Вот придем – покажу. Хочешь?

– Очень! – кивает Снусмумрик.

Мы прошли двор и останавливаемся перед входом в широкий гараж. Вскинув голову, я спрашиваю, указывая взглядом на стильную вывеску рядом с «Серебряным Призраком»:

– Ты читать умеешь?

– Н-немного, – признается мальчишка.

– Тогда читай! – командую. – Это гараж дяди Андрея, и все, что здесь находится – тоже его, кроме машин клиентов. Теперь ты будешь здесь часто бывать, так что хорошо бы тебе запомнишь не только дорогу сюда, но и название автосервиса. Ну!

– А т-ты не б-будешь см-меяться? – неожиданно смущается мальчишка.

– Почему это?

– Я же з-заикаюсь.

– Буду! – совершенно серьезно заверяю я. – Поэтому давай сразу красиво, Снусмумрик, а то будем читать до посинения, а нас Глаша ждет.

И он читает, очень серьезно и старательно, вспомнив о «девочке»:

– Ше-еста-я ми-ля. Ав-то-сер-вис.

На этот раз Егорыч занят клиентами, и я лишь коротко приветствую Мишкиного отца рукой, проходя мимо мужчин и проводя следом за собой мальчишку. Зато Сан Саныч свободен, и в редкую минуту отдыха маляр читает журнал, развалившись на стуле, попивая кофе, закинув ноги в забрызганных краской до бурого цвета ботинках на рабочую стойку.

– Здрасти, Сан Саныч! – останавливаюсь возле мужчины, чтобы поздороваться. – Как дела?

Этот человек, так же, как Егорыч, проработал бок о бок с отцом больше десяти лет, знал меня сопливой девчонкой, и я искренне рада встрече с ним.

– О! – вскидывается мужчина. – Наша Закорючка пожаловала! Привет-привет, Танечка! Отлично! А это кто еще с тобой! – интересуется, щурясь. – Эй, малец! – хлопает себя по коленям, широко расставляя ноги, наклоняясь к мальчишке. – Ты кто?

Снусмумрик молчит, глядя исподлобья, крепко сжав мою руку, и я толкаю его в бок.

– Кажется, это тебе. А ты у нас не немой.

Я уже поняла: несмотря на сегодняшний шаг Снусмумрика и наш с ним разговор, для него затруднительно общение с людьми. Сыну Элечки спокойнее всего наедине со своими вымышленными монстрами и молчаливыми игрушками, но делать нечего, я не всегда буду рядом, а оставлять его наедине с собой в нашей квартире, – пусть даже из-за стены звучит не крик, а родительский смех, – жестоко. У отца и Элечки, если у них действительно все серьезно, конечно, в будущем найдется время на мальчишку, но не сейчас. Слишком долго они оба были по-настоящему одиноки.

– Я П-павлик П-пе-етров.

– Петро-ов?! Пашка, значит? – подхватывает мужчина, протягивая Снусмумрику крепкую ладонь для рукопожатия. – Здоров, Пашка! А я – дядь Саша! Будем знакомы! А ты чего сюда пришел, Пашка Петров? На машины посмотреть?

– Н-нет, – мотает головой Снусмумрик. – Мы к Глаше.

– А-а, – с пониманием подмигивает пацану мужчина, растягивая рот в улыбке. – Ну, это конечно! Это понятно! Глаша у нас оригинал! Особенно теперь, когда приоделась в цвет!

Для первого раза достаточно, и я снова забираю внимание Сан Саныча.

– Спасибо, дядь Саш! Я в прошлый раз видела, все замечательно получилось! Ваша работа, как всегда выше всяких похвал! Правда, спасибо вам большое!

– Андрей говорил, что тебе понравилось. Ну, еще бы, девочка, краска – эталон! Лучшее немецкое качество! Скажи спасибо отцу. Каждый раз бы с такой работать!

– О! Это точно!

– Осталась работа с трафаретом, но это ты уже сама. Здесь я к тебе в подсобники пойду. А то еще сделаю, что не так, испорчу нашу красавицу.

– Сан Саныч, – смеюсь я, – мне кажется, или вы, старый лис, напрашиваешься на комплимент?

– Иди уже, Танечка, иди! А то заговоришь меня! – довольно хохочет мужчина, возвращаясь к журналу и чашке с кофе, а я утягиваю Снусмумрика за собой ко второму боксу.

Сегодня здесь тихо и темно. Смотровая яма свободна, Мишки нет, я захожу и включаю яркий верхний свет, закрываю за нами дверь, отгораживаясь от лишних голосов, чтобы оставить Снусмумрика наедине с первым впечатлением от встречи с Глашей. То, что автомобиль мальчишке понравится, я совершенно уверена. Я еще хорошо помню себя в его возрасте и на его месте. И отца, вот так вот приводившего меня в свой первый гараж, чтобы познакомить с машинами.

– Ну как тебе? – спрашиваю через пять минут, расчехлив «Хонду», обхватив Снусмумрика за плечи и поставив перед собой. – Нравится? Это – моя Глаша!

Мальчишка молчит. Долго. Раскрыв от удивления глаза и рот. Команда отца здорово постаралась, я тоже все это время не была в стороне, и сегодня перед нашими глазами, вместо кучи покореженного аварией металла, стоит небольшая и аккуратная двухдверная спортивная «Хонда». Снежно-белая, с черным верхом, стальными хромированными накладками на бамперах и дверях, блестящими как зеркало дисками на угольно-черных колесах, со стильным двойным черным спойлером-крылом на багажнике.

Сумасшедшая любимая красавица! Самая лучшая и быстрая!

Снусмумрик так онемел, что я уже не надеюсь вытянуть из мальчишки хоть слово. Поэтому просто говорю, наклонившись к его уху, сообразив, что он и дальше намерен стоять столбом:

– Хочешь, покатаемся? – и получаю в ответ восхищенный вздох.

Ну, еще бы!

Наверно, мне это нужно сейчас гораздо больше, чем ему, – оказаться внутри машины и почувствовать жадным нервом истомившее ее ожидание. Удостовериться, что она жива, дышит, скучает и ждет меня. Верит мне так же безоглядно, как я когда-то поверила в то, что «Хонда» достойна новой жизни. Моя Глаша. Моя гордость. Только моя и ничья больше.

На месте водителя лежит автомобильный шлем, и я, как доспех, водружаю его на голову затаившего дыхание в ожидании чуда Снусмумрика, усаживая мальчишку на пассажирское сидение, регулируя механизм, защелкивая на худенькой груди крепкие, двойные ремни безопасности. Я не намерена лихачить, сегодня в нашем распоряжении только лежащий за гаражом объезженный пустырь, но вот обставить нашу поездку по-серьезному мне ничего не мешает, и я сообщаю обалдевшему Пашке, чтобы готовился к настоящим испытаниям. Потому что сегодня мы с ним будем учить Глашу рисовать. Настоящие фигуры. Все, что только сможем придумать.

Глаша умница, она урчит довольной кошкой, шутя и лениво объезжая расставленные мной дорожные колпаки, а я невольно отвечаю смехом на восторженный хохот мальчугана и довольные хлопки в ладоши, когда мы виртуозно замыкаем восьмерку, выползая на новый круг. И снова, в который раз, разрешаю Снусмумрику огласить тишину пустыря высоким звуком клаксона.

– Таня! Еще! Пожалуйста! Давай еще! Ну, хоть разочек!

– Давай!

Намного позже, когда мальчишка, вволю налюбезничавшись с Глашей, доставлен домой к Элечке, а отец под моим взглядом обещает рассказать ее сыну о «Серебряном Призраке», я уезжаю за город и долго гоняю по автомобильному треку с такими же, как я, одержимыми техникой и скоростью гонщиками. А после до ночи вожусь с Сан Санычем в гараже – приводя мою девочку в порядок и просто болтая о своем.

– Серебрянский, я же тебе только что русским языком сказала – не звони! Ты что, издеваешься?! Ну, не могу я вечно телефон из-за тебя отключать! Угомонись уже, а? Не нужно ко мне приходить ни сегодня, ни завтра, никогда! На носу экзамен, а ты меня отвлекаешь!

– Привет.

Голос в динамике совсем не Вовкин. Я отрываю взгляд от учебника, чтобы посмотреть перед собой в темное окно, за которым спустился вечер, и в которое слабо барабанят первые капли дождя.

– Медвед?

– Ну, я, Закорючка. А ты, смотрю, от одиночества не страдаешь. Такое горячее приветствие.

– Не жалуюсь. Тебе что надо, Медвед? – Наш короткий разговор на следующий день после Мишкиного задержания был всего в три предложения и оборвался на его словах: «Все в порядке, я дома». Рыжий не выдвинул против Мишки обвинение, история с поездкой в клуб закончилась, но обида на старого друга осталась, так что говорить с ним совсем не хочется.

Как и заново вспоминать случившееся.

– Поговорить.

– Извини, но у меня куча дел. Правда. Да и ухо горит, как у телефонистки Смольного. Давай как-нибудь в следующий раз.

– Тань…

– Слушай, Мишка, будь человеком. Один желающий поговорить только что нервы вытрепал, теперь ты… Приеду к отцу, может быть, и забегу в гости, а сейчас…

А сейчас мне вовсе не хочется тебя слышать. Совсем! Особенно после твоих слов и недвусмысленных объятий.

– Просто выйди, Тань, я рядом с твоим домом. Не превращайся в зануду. Обещаю, что надолго не задержу.

– Возле общежития, что ли? – удивляюсь я. – А что ты здесь делаешь?

Но Мишка, гад, уже вешает трубку, не собираясь объяснять причины своего появления в городе, и мне остается только порычать в телефон в бессильной злости на него. И на себя тоже. Потому что мы оба знаем: я не смогу отгородиться от старого друга четырьмя стенами и несколькими лестничными пролетами. Как бы ни обижалась и как бы ни злилась. Слишком много между нами было разного: хорошего и не очень.

Сегодня в университете был трудный день, завтра предстоит день не легче, и последние три часа я усиленно штудирую учебник по макроэкономике, рассчитывая выучить за вечер две новые темы. В комнате горит настольная лампа, тихо работает телевизор… Всю прошлую неделю мне было не до косметики и полноценного сна, но я все равно включаю верхний свет и подхожу к зеркалу, чтобы лишний раз удостовериться, что выгляжу достаточно уныло и непричесанно для Мишкиных глаз.

Леший его забери!

Я выхожу из подъезда в домашнем халате и наброшенной на плечи куртке и сразу же замечаю в нескольких метрах от крыльца Саню Лома и Ромыча, в полной экипировке сидящих в седлах своих мотоциклов. И Мишку, остановившего «Kawasaki» у самых ступеней. Он коротко кивает мне, не вставая со спортбайка, не снимая шлема, и я отвечаю ему таким же сухим и коротким приветствием, подходя ближе:

– Ну, привет, Медвед.

– Привет, Закорючка.

Вечер давно сгустился, дождь моросит все настойчивей, но Мишка молчит. Я тоже не в настроении болтать ни о чем, пусть мои волосы и мокнут под холодными каплями, а ветер обдувает голые ноги, а потому плотнее запахиваю куртку на груди и продолжаю ждать, отсчитывая секунды своего терпения.

– Обижаешься? – наконец, осторожно спрашивает Мишка, и я признаюсь, не играя:

– Да.

– Ненавидишь?

– Не говори глупости.

– Тань, ты права. Это не мое дело, с кем ты спишь.

– А вот сейчас лучше заткнись, Медвед! Даже не начинай.

– И все-таки я дурак. Прости меня, Закорючка. Сам не знаю, что на меня нашло. Поверь, мне самому противно от того, как я поступил. По большей части с тобой поступил, чем с ним.

– Ты был пьян.

– Это не оправдание. Все должно было случиться не так.

– Не так.

– Но почему, Танька? Почему он? Ты хоть знаешь, что о нем говорят?

– Осторожно, Медвед. Кажется, я просила.

– Че-ерт! Как все сложно с тобой, Закорючка!

Мишка стягивает шлем, раздраженно ероша пятерней отросший ежик волос. Сплюнув в сторону, вскидывает голову, смеясь…

– Что с твоим лицом? – я спрашиваю это быстрее, чем на самом деле понимаю причину толкнувшейся в груди тревоги.

– А-а, это? – парень с улыбкой проводит тыльной стороной ладони по разбитым губам. Поворачивает голову, демонстрируя наливающийся багровым цветом кровоподтек под левой бровью и заплывающий глаз. – Это должок, Тань, который мне вернули полчаса назад. Только и всего.

– Кто вернул? – не понимаю я.

– А ты догадайся. Он сказал, что предупреждал тебя, так что ты не должна сильно удивиться. Кстати, этот Бампер, кажется, деньги любит не меньше, чем симпатичных девчонок, – не думай, подруга, что я не видел, как он оглаживал ту брюнетку у клуба. Но я дал себе слово не лезть в твою жизнь и не буду. В конце концов, каждый из нас волен совершать свои собственные ошибки. Не замуж же тебе за него выходить! Так что личное бизнесу не помеха. Мы с ребятами уже в деле и сегодня ночью выжмем Черехинскую трассу по-серьезному. Ты не представляешь, Закорючка, сколько людей готовы платить хорошие деньги за зрелище. Такие ставки, грех не рискнуть! Может, через пару-тройку удачных заездов, когда меня узнают, – в меня поверят так же, как в Сашку Лома! А почему нет? Даже первоклассному механику наличный капиталец не лишний, если у него есть совершенный спортбайк.

– Постой, – я пропускаю замечание Медведа насчет совершенных мной ошибок мимо ушей и сосредотачиваюсь на последней новости. – Ты решил принять участие в нелегальной мотогонке? Я правильно поняла?

– Правильно, Тань, – криво улыбается Мишка. – Не все же тебе одной по треку гонять. Кстати, поздравляю с последней победой, – салютует друг, – мне Сан Саныч рассказал. Похоже, ты была права, и Глаша действительно способна на большее, чем все мы думали. Жаль, что ты ограничила себя рамками дружеского заезда на уровне провинциального городка. Когда в деле пахнет интересом, это совсем другие ощущения, поверь мне, детка!

– Не хочу! К черту, Мишка! Ты что, вчера родился или сошел с ума? – искренне удивляюсь словам Медведа. Он что, шутит? – Я что-то не пойму? Ты на трассу посмотри! Она уже сейчас скользкая от дождя, а что будет через пару часов? Убьешься! Какие гонки в такую погоду?

– Риск тоже стоит денег, – невозмутимо отвечает Медвед. – А я в своем спортбайке уверен на все сто!

– В спортбайке – возможно. А в себе? В себе ты уверен? – заглядываю в карие глаза, подходя к парню. – Думаешь, погонял с месяц по колдобинам с друзьями и уже спец?.. Да, какой из тебя гонщик, Мишка? Ты даже на велосипеде никогда не мог обогнать меня! А на мотоцикле едва не убил нас обоих!

Вокруг поздний вечер, и все же я вижу, как бледнеют щеки друга, мокрые от дождя.

– Ну, спасибо за прямоту, Тань, не ожидал.

– Да возьми с довеском, пожалуйста! Для дурака не жалко! – возмущаюсь я. – Ты хороший механик. Дай время и станешь лучше, чем наши отцы вместе взятые! Но трасса… Оставь ее в покое, Медвед, послушай меня. Да вот хоть своему Лому! Он не убьется. И Ромыча с собой прихвати! Похоже, сегодня вам обоим жить надоело!

Вот дура! Знаю, обидела. Признаю, перегнула палку. Ну так ведь не чужой же человек! И двумя руками на месте так просто не удержать!

Медведев меняется в лице, отводя взгляд. Надев шлем, включает зажигание тут же взревевшей «Kawasaki».

– Мишка, – я делаю шаг в сторону, понимая, что натворила. Тщетно пытаясь поймать стремительно ускользающую от меня руку. – Только посмей уехать, ничего не сказав! Только посмей, и ты мне больше не друг! – кричу вслед, холодея сердцем… Но он уезжает. Бросив короткое «увидимся», дав команду друзьям сорваться с места, оставив меня одну мокнуть под дождем.

– Крюкова, эй! Выручи с конспектом? Нужна теория отраслевых рынков! Всего часа на два, не больше. Мне бы на последнюю лекцию Мартыненко хоть глазочком взглянуть! Я свой конспект Ленке Куяшевой дала, а она его дома у Димки забыла, представляешь? А тот дрозд найти не может! Короче, засада полная! Выручай!

– Что? – Я останавливаюсь на пороге своей комнаты и поднимаю глаза на Лильку, высунувшую голову из-за соседней двери. – Какой конспект?

– Говорю же, по теории отраслевых рынков! Тань? – окликает меня соседка через минуту, следом за мной входя в комнату, когда я, застыв у стола, тщетно пытаюсь сосредоточить внимание на стопке с тетрадями. – Что с тобой? И почему ты вся промокла? Делать, что ли, нечего – под дождем стоять?

Я все-таки нахожу конспект и отдаю девушке. Сажусь на кровать, снимая с плеч куртку.

– Мишка приезжал, Лиль. Вышла поговорить. Как видишь, неудачно.

– Да ну? – удивляется подруга, опускаясь рядом. – Это тот, который с Ломом и Ромычем? На спортбайке?

– Он самый.

– Еще один дрозд! А как люди под навесом нельзя, что ли, было поговорить? И вообще, Тань, я думала: ты с ним порвала. Еще тем вечером, у клуба.

Еременко не отличается тактом, а я – душевной субтильностью. Жизнь в общежитие лишает лишней шелухи, сдирает верхнюю одежку, оставляя тебя перед глазами соседей почти нагим, так что я вовсе не удивляюсь словам девушки.

– Если бы все было так просто, Лиль, то не было бы на душе так гадко. Мы с Мишкой друзья детства, говорила же. А теперь вот и не знаю даже кто. Как-то сложно все выходит.

– Что-что? Вот это место, где про дружбу – это ты нашей Насте в уши залей, она, быть может, и поверит, – фыркает соседка, вскидывая к лицу указательный палец, – а мне не надо! Я сама видела, как твой Мишка к тебе подкатывал. Тоже мне, друг.

– Дурак, – вздыхаю я.

– Вот это точно! – кивает Лилька. – А ты дуреха! – беззлобно замечает, утаскивая со стола конфету.

– Это еще почему, Еременко? – Нет, я, конечно, согласна, но знать все равно интересно.

– Потому, Крюкова, что ты еще после Вовки своего не перебесилась. То к одному тебя кидает, то к другому. Вот что хочешь про меня думай, а я знаю, что той ночью из клуба ты с хозяином уехала. Как его, Бампером, кажется. Хоть и не признаешься, но мы с Настей не слепые, видели, как вы глазели друг на друга. Представляю, что твой Мишка, который типа друг, – Лилька хитро подмигивает, – подумал. Он же тоже в зале был, видел, наверно. И дураку ясно, что он Бамперу не соперник. Ромыч мне трепался, что они к Рыжему по делу приехали, а ты карты смешала. На ровном месте как петухи завелись… Эй, Танька! Ты куда?

Но я уже вскакиваю на ноги и несусь к дверям.

– В клуб! К Рыжему! Не спрашивай! Прямо сейчас!

– В халате?! – Не знаю как, но Еременко ловит меня, возвращая назад. – Точно дуреха!

Думать некогда, и я тут же сбрасываю халат, доставая из шкафа джинсы. Запутавшись в штанине, падаю на пол.

– Не вздумай! – орет Лилька, вырывая брюки из рук.

– Лилька, отдай! – я тоже ору, но руки так дрожат, что подруга легко побеждает.

– Фиги две! Не знаю, Танька, что у тебя вдруг стряслось, но я тебя в брюках не пущу! Тем более в «Бампер и Ко»! Посмотри на себя, Крюкова! Бледная худая немощь! И так, как кошка мокрая, а в штанах – чистый детсад! Да тебя никто в приличное место не пустит! Давай платье какое-нибудь! Ноги у тебя что надо, а на каблуках – так вообще звезда!

Я стараюсь, но, как назло, попадается все не то.

– Еременко, я тебя убью! – кричу девушке, когда она выдергивает из рук оранжевое платье, а я со злостью натягиваю на себя первую схваченную с полки вещь – оказавшийся в руках «везучий» желтый топ.

Вот же гадство! Но Лилька молчит, а искать что-либо другое нет времени.

Длинную цветастую юбку, до середины икры, расклешенную и немодную, под натуральный шелк, купленную в комиссионке за три копейки из-за дикой расцветки, я выбираю сама. Сдергиваю с вешалки короткую черную куртку, впрыгиваю в туфли на каблуках, хватаю сумку и, выбегая из комнаты, прошу Лильку быть человеком и вызвать к подъезду общежития такси.

Когда машины нет спустя пять минут, дождь сыплет крупной моросью, забытый зонт пылится на полке, а у меня заканчиваются слова ругательств, я подхватываю прилипший к ногам подол юбки и припускаю в беге к остановке, завидев вывернувший из-за угла автобус…

– Я же сказала! Мне нужен Бампер! Срочно! Читай по губам, парень: прямо сейчас! И нет, красавчик, ты мне никак не подойдешь!

Я сама не знаю, почему меня не пустили в клуб, а задержали у входа, – надеюсь, не по той причине, что неслась, как шальная, и из-за моего мокрого вида? – но я стою возле двухметрового детины уже добрых десять минут и не могу сдвинуть это каменное изваяние и на шаг.

– Удивила, девочка! – невозмутимо рокочет Халк*, глядя на меня сверху вниз веселыми глазами. Верзила явно заскучал и наслаждается беседой, но развлечение упрямых вышибал сегодня не входит в мои планы, и я все больше склоняюсь к мысли лишить его жизни стопервым ударом сумочки. – Он всем нужен. Кому больше, кому меньше. Так почему именно ты? Давай, убеди меня, детка.

– Нам надо с ним поговорить!

– Да-а? И, наверняка, очень серьезно?

– Не твое дело! Слышь, ты, Громобой, не зли меня! В последний раз предупреждаю!

– Даже не начинал, глазастая. Ты все еще меня не убедила.

– Я не пойму, тебе что, позвонить трудно? Просто взять и набрать номер? Тык-тык-тык! Или Рыжий специально ставит сюда шибко «умных» парней, для которых освоить телефон – непреодолимая сверхзадача? У тебя что, от приема стероидов серое вещество рассосалось?

– А вот теперь ты меня не зли, девочка. Могу ведь нечаянно и помять.

– Давай, Бинго-Бонго*! Рискни здоровьем! Может, и сделаем из тебя человека! Только я за последствия не отвечаю!

Я отступаю на шаг, занося главное оружие девушки – сумочку, над плечом, но вдруг громко вскрикиваю:

– А вот и Бампер нарисовался, собственной персоной! Ой! – испуганно прикрываю рот ладонью. – Кажется, там, чья-то тачка горит! Точно! Смотри, Громобой! Черный мерс!

Из меня плохая актриса, но отвлечь внимание верзилы все же удается. На короткую секунду, не больше, но мне и ее вполне хватает, чтобы проскользнуть под рукой вышибалы, распахнуть массивную дверь и юркнуть в клуб. Сразу же в гущу толпы трясущегося танцпола.

– Пропусти! И ты! И ты тоже! Да, пропусти же!

Я пробираюсь сквозь толпу, отыскивая взглядом в мелькающих лучах света полутемный коридор, в котором мы с Рыжим скрылись в прошлый раз, и не нахожу.

Черт! Кажется, кому-то для памяти не хватает нужного градуса!

– Хорошо, Виктор! Как скажешь! Я все сделаю! – едва приближаюсь к трем дверям, замирая перед ними в нерешительности, как тут же из-за одной из них выпархивает незнакомая девчонка и, гордо тряхнув длинной гривой волос, с улыбкой цокает мимо меня в зал. Оставляя наедине с больно кольнувшем в сердце воспоминанием: голый Рыжий, отвернутый лицом к умывальнику, неспешно споласкивающий руки… А минутой раньше – целующий мое плечо. Не в страсти, а просто потому, что ему так хотелось…

Так неужели он и правда такой со всеми?.. И почему это меня волнует? Почему я вообще думаю об этом именно сейчас?!

Я почти готова увидеть его таким – голым и праздно-удовлетворенным, не зря Мишка упоминал о витавших вокруг парня слухах, а девчонка казалась такой довольной. Да я и сама видела его с блондинкой на свадьбе, и потом уже здесь, с брюнеткой, у клуба… И неожиданно, подумав об этом, не могу переступить порог. Смотрю перед собой на дверь, кусая губы.

Что? Что значит: она все сделает? И «как скажешь»?

– А! Вот ты где, проныра! Я тебе сейчас покажу «тачка горит»! Дай только до тебя добраться, зараза глазастая! – раздается низкий рык за спиной, и я уже ни о чем не думая прыгаю в комнату. Со стуком захлопываю за собой дверь, проворачиваю ключ в замке и, тяжело дыша, приваливаюсь к деревянной панели спиной, роняя к ногам сумочку.

Он сидит за письменным столом перед включенным ноутбуком, непривычно сосредоточенный и серьезный, и для разнообразия что-то настукивает на клавиатуре, держа перед собой в руке только что отпечатанный на работающем принтере лист бумаги.

Я вошла слишком шумно, в дверь стучат, и ему приходится поднять на меня взгляд.

– А ну открой, коза мокрая! Не то пожалеешь! Снесу замок к чертям и собственноручно ноги вырву! Бампер, ты там в порядке?!

Мы смотрим друг на друга долго, пока дверь ходит ходуном, и, наконец, я не выдерживаю первой:

– Если твой громила меня хоть пальцем тронет, я буду кричать! Громко! И защищаться!

Полдела сделано, я его нашла и теперь не намерена уйти так просто.

Рыжий откидывается на спинку стула, оценивая ситуацию, рассматривая незваную гостью на своем пороге, затем встает из-за стола и не спеша направляется ко мне. «Сейчас он вышвырнет меня за дверь!» – неожиданно проносится в голове, когда он подходит слишком близко и на мгновение замирает, едва не коснувшись широкой грудью, но вместо этого он уверенно отодвигает меня в сторону, открывая замок.

– Бампер, я пытался ее остановить, честно! Но она пёрла, как таран, а я девушек не бью, ты же знаешь.

– Все нормально, Антон. Это ко мне. Запомнил в лицо?

– Да.

– В следующий раз пропускай.

– Понял.

И все. Тишина. Но от меня не укрывается тот факт, что Рыжий оставляет нас за закрытой дверью, проворачивая ключ в замке.

Он поворачивается ко мне и сует руки в карманы брюк, оказавшись вновь слишком близко. Смотрит внимательно, не спеша говорить. Не замечая, как его близость обезоруживает меня, заставляя сердце гулко стучать, а дыхание окончательно сбиться от коснувшегося ноздрей тонкого запаха табака, чистого мужского тела и дорогого парфюма. Обездвиживая и подчиняя себе.

Я вдруг отчетливо понимаю, как неприглядно выгляжу со стороны на его фоне, и касаюсь мокрых волос рукой, отводя взгляд, поправляя на груди распахнувшуюся было куртку.

– Я думал, ты не хочешь меня видеть.

Мы стоим молча, снова глядя друг другу в глаза, прежде чем мне удается упрямо ответить, наперекор затапливающему меня знакомому чувству голода и жаркой пустоты, путающей мысли, заставляющей глубже дышать.

– Не хочу.

– Но ты здесь.

– Да, – мой голос странно глохнет под голубым взглядом. – Здесь.

– Чем обязан, Коломбина?

Он сегодня собран и сух, совсем не похож на себя прежнего, и я теряюсь. Наклоняюсь за сумочкой, выгадывая необходимую мне паузу, чтобы собраться с духом и начать разговор. Вспомнить не пальцы Рыжего, пробирающиеся меж моих бедер, не сказанные на прощание слова, смущающие и обещающие одновременно, а то, зачем я сюда пришла.

Просить за Мишку.

– Я пришла поговорить с тобой.

– Вот как? О чем? – о его прямолинейность сегодня можно ровнять углы, но я готова к тому, что признание будет стоить мне гордости.

– Я пришла тебя просить.

Вот теперь в его глазах отражается удивление. Только теперь. Не тогда, когда он меня увидел.

– Как интересно, – и снова взгляд цепляется за мои губы. Обветренные и сухие, забывшие о помаде. – Надеюсь о том, о чем я подумал?

– Нет! – я отвечаю слишком стремительно для того, чтобы сыграть в непонимание и успешно скрыть свои мысли. – Не об этом, – смотрю на него прямо, но меня выдают пятна румянца, вспыхнувшие на щеках, и голос, от его давящей близости упавший почти до шепота. – Совсем не об этом.

– Жаль. А я уж было подумал, что ты по мне соскучилась.

Ручка замка за моей спиной внезапно щелкает, раздается стук в дверь, и растерянный женский голос, принадлежащий длинноволосой девице, не так давно покинувшей кабинет Бампера, произносит, спасая меня от ответа.

– Виктор?.. Извини, но ты просил. Я так поняла, что ты хотел сейчас.

Что просил и что хотел? Неужели…

Неважно! Оглянувшись на стук, я поднимаю на Бампера глаза.

– Если я не вовремя, и ты занят, я подожду! Могу на улице, чтобы не злить твоего вышибалу. Но мы должны поговорить.

– На улице дождь, а судя по твоему внешнему виду – ты пришла без зонта. Одна.

Я снова для него слишком прозрачна, но мне плевать.

– Подумаешь! Я спешила. И потом, мне все равно.

– Даже так?

Он открывает дверь и берет из показавшихся в проеме девичьих рук чашку кофе.

– Спасибо, Неля! – закрывает дверь на замок, протягивая мне дымящийся напиток.

– Держи, Коломбина! – предлагает без права выбора. – Еще чихать начнешь. Избавь меня от жалкого зрелища тебя сопливой.

Эта чашка кофе ему до неприличия идет. Даже зубы сводит от картины уместности. Рабочий кабинет, вечер, уверенный в себе молодой мужчина. Дорогая обувь, ремень, часы… Расстегнутый ворот закатанной до локтей рубашки. Только девушки не хватает рядом ему под стать. Такой же вылизанной и красивой, как его мать. С такими же глянцевыми манерами.

– Издеваешься, да? – я чувствую, как шелк юбки змеей ползет по моей голой ноге, а мокрые волосы щекочут шею, когда тщетно пытаюсь вернуть себе приличный вид.

– Пытаюсь быть обходительным, милая. Жалею. Возвращаю долг. Сама в нужном месте поставь галочку.

Ну вот, он снова натягивает струну, но я не дам ей сейчас так просто порваться.

– Мне ты ничего не должен, Бампер. А Мишке ты долг отдал. Я знаю.

– Бери, кому сказал! А то вылью на голову! Хоть так согреешься! – реверансы закончились, и парень, ловко подхватив меня под локоть, уводит к столу. Огибает его – массивный, из темного дерева, опускаясь в кресло, со стуком ставя передо мной чашку. – Знает она…

– Не буду!

Пошел к черту! Только попробуй вылить, и я тебе покажу, где у Колобка плешивое место! И милую вспомню, и вообще… Все вспомню! Но я молчу, помня о Мишке, глядя, как меняется взгляд парня, вновь становясь из раздраженного равнодушным.