Коломбина для Рыжего

– Так и мне нравятся! Я до сих пор помню первый курс, твои сапоги, голубые меховые наушники и лимонный плащ. Я тогда подумала еще, что передо мной сумасшедшая или фрик! Но такая классная… Мы просто не умеем так, как ты, ясно!

– Ну, спасибо! – Действительно, хоть смейся, хоть плач. Посочувствовали.

– Пожалуйста, – кивает Лилька и задумчиво подпирает подбородок кулаком, отступая к стене, чтобы смерить меня свысока критическим взглядом. – Что делать будем, Насть? – спрашивает подругу. – Таню нашу нужно приодеть, это факт. И приодеть как можно лучше! Так-с… Что у нас есть?

Я со страхом смотрю, как соседки обмениваются задумчивыми взглядами. Все равно лучше девчонок мне ничего не придумать.

– У меня есть белое шелковое платье с синим кантом, осталось еще с выпускного вечера. Я его всегда на торжества надеваю. Могу дать.

– Длинный клеш с кружевным бюстом?

– Да, а что?

– Красивое, Насть, но не годится, – решительно отметает предложение подруги Лилька, скрестив на груди руки. – Подумают еще, что Танька в невесты метит, и сразу же невзлюбят, а нам это надо? Я его когда на втором курсе у тебя взяла, чтобы к Сафронову на день рождения сходить, – тысячу раз пожалела! Думала, меня его мамаша со старшей сестрой живьем сожгут, так недовольно смотрели!

– Тогда, может быть, черное трикотажное подойдет?

– Точно! – вскидывает палец Еременко, кивая. – С открытой спиной!

– Не надо с открытой! – а это уже я, хмуро опускаясь на стул. – Еще чего не хватало.

– Тогда мое надень! – находится Лилька. – У меня тоже есть черное коктейльное. Правда, оно короткое, зато я его у турков на распродаже купила. Качество – закачаешься! Всего в одном месте затяжка, но если не присматриваться, почти не видно! А, Тань?.. Такое миленькое с разрезом? Там еще стразы черные вдоль горловины слезкой пришиты, переливаются.

– Нет! – не успев как следует сесть, я снова вскакиваю на ноги. – Пожалуйста, девочки! Только не короткое! Это же праздник родителей, понимаете?!

Понимают. Еще как! Вон как вздыхают тяжело.

– Тогда давай платье у Ленки Куяшевой возьмем? У нее точно есть красивое, и даже не одно! Помнишь, такое бордовое из тафты, чуть ниже колен? Оно мне особенно нравится. Там еще сетка-металлик по лифу сборочкой? Такая мелкая-мелкая.

– М-м… кажется, да.

– Или у Инки Казаковой! – помогает подруге Настя. – У нее есть фуксия с гипюром, а у меня босоножки под цвет. Тань, ты какой размер обуви носишь?

– Тридцать восьмой.

– Да? Че-ерт! Вот не повезло, – кручинится искренне. – У меня нога тридцать девять, выпадешь.

– Зато узкая! – не унывает Лилька. – Так что примерить все равно придется!..

За окном темнеет. Вечер почти спустился на город, но я не чувствую его безмятежного настроения, обещающего приятную компанию и новые встречи. Уже прошло столько времени, а я так и стою у зеркала в полный рост, боясь открыть глаза, чувствуя, как потеют ладони и дрожат колени. Как стынет заполошное сердце от одной единственной мысли о скором приближении праздника.

Рыжий звонил столько раз, что я успела сбиться со счета, а ответила только на первые два звонка.

«– Привет, Коломбина. Я приехал. Ты готова?

– Не совсем. Дай мне еще пять минут, пожалуйста!

– Конечно».

И еще пять минут.

И еще пять.

И еще…

Я не успела сделать макияж, на голове в четыре руки заплетена и растрепана новомодная французская коса… Я открываю глаза и стараюсь произнести тихо. Так тихо, чтобы не обидеть девчонок, и чтобы голос не предал меня, сорвавшись птицей в звенящую нотами ужаса пропасть.

– Девочки, уйдите.

– Да чего ты, Тань? Хорошо ведь!

– Правда, Танька, отлично!

– Да. Просто идите. Пожалуйста.

Настя соображает первой. Вытянувшись у моего плеча струной, говорит обижено:

– Пошли, Лиль. Кажется, мы с тобой сделали все, что могли.

– Чего это она? Что такого-то? Это же все, как Танька хотела! Не понимаю.

– Просто пошли!.. Крюкова, если что-то будет нужно, ты все же зови, хорошо? – оглянувшись у порога. – Не забывай, что мы рядом.

И я отвечаю беззвучно, уже в тишину опустевшей комнаты:

– Хорошо, не забуду, – оставаясь один на один со своим отражением, сейчас, как никогда прежде откровенно сказавшим мне, что чуда в жизни не бывает, и мне и близко не подступить к нижней ступени лестницы, на которой стоит красавица Карловна.

Это поражение. Полное и бесповоротное. Крюкова в своей лучшей ипостаси бестолковой комедиантки.

Дверцы шкафа открыты, на ковре лежит ворох белья, снятая с платяной штанги одежда… Я на негнущихся ногах перешагиваю через груду ткани, обуви, деревянных плечиков, сажусь на кровать и, взвыв немым криком в потолок, роняю голову, пряча лицо в ладонях.

Жизнь кончена.

Как медленно тянется время. Я не видел Коломбину четыре часа, а уже схожу с ума от ожидания. Нет, терпение и выдержка не для меня, я хочу видеть свою девчонку рядом каждую чертову минуту. Ругаться, спорить, заниматься любовью, говорить – какая разница, лишь бы быть с ней. Не думал раньше, что можно так нуждаться в человеке.

Она так и не ответила, что чувствует. Сбежала раньше, чем я повторил вопрос. Ну и пусть, когда-нибудь она скажет мне. Обязательно скажет. Я знаю.

Я в сотый раз смотрю на часы и выхожу из машины. Хлопнув дверью, задираю голову, чтобы найти взглядом окно Коломбины. Интересно, узнаю ли, где живет моя колючая девочка?.. Кажется, да. Только она могла покрасить окно охряно-желтой краской, брызнув зелень на ржавый протекший карниз.

– Вы куда направились, молодой человек? У нас без пропуска нельзя! Это вам не Дом Союзов, а студенческое общежитие, так что извольте следовать правилам!

Худощавая старушка, выглянув из вахтерской, важно машет рукой, привлекая к себе внимание. Отложив в сторону вязание, выбегает в небольшой холл, чтобы преградить мне путь, потрясая в руке устрашающего вида устройством с бутафорской красной кнопкой.

Встретив женщину улыбкой, я искренне интересуюсь, поправляя на рукаве белоснежной рубашки золотую запонку, машинально взглядывая на циферблат наручных часов: что же такое важное могло задержать Коломбину? Неужели передумала?

– А чем я вам не студент? Самый что ни на есть настоящий.

Она оглядывает меня сердитым взглядом, пока я мысленно перебираю варианты возможной задержки Колючки, и отступает на шаг. Подносит к груди заветную «кнопку», наставляя на нее палец.

– Ну да! Посмейся еще у меня, умник! Знаю я вас таких – богатеньких! Ходите сюда, дурите приезжим девчонкам головы! Вот сейчас возьму и вызову охрану, им и расскажешь: настоящий ты или нет!

– И расскажу, – соглашаюсь я. Сердить женщину не входит в мои планы. – Физтех, магистратура. Считай, шестой год в обители знаний маюсь, а все бестолку. Как был, так и есть – дурак дураком. Верите?

Семь долгих сигналов, и я отключаю телефон. Коломбина снова не подняла трубку.

– Это меня не касается! – мужественно отвечает на то старушка, но любопытство пересиливает, и вахтерша с сомнением косится на мой «парадный вид».

– Что-то не похож. К Катерине, что ли, пришел? С экономического? Так она час назад гулять ушла. В этот, как его, публичный клуб для танцулек. Все крутилась тут, ждала кого-то.

– Нет. Я к Тане Крюковой. Номер комнаты подскажете? Или вместе на заветную кнопку нажмем?

Через минуту вахтерша уже ворчит с напускной строгостью в мою спину, уступая дорогу к лифту, пряча в кармане платья новенькую хрустящую купюру:

– Только не долго! У нас тут свой порядок и закон! Все по-серьезному!

Верю, а потому поднимаюсь на шестой этаж не спеша, не нарушая своим появлением тишину выходного вечера. Медленно иду по коридору вдоль вереницы закрытых комнат, выискивая глазами дверь, за которой спряталась от рыжего паяца его несмелая Коломбина.

За дверью ее комнаты тихо. Не слышно ни смеха, ни звука включенного телевизора, ни шороха шагов. Куда же пропала моя стремительная, порывистая девчонка? С гордым взглядом, стройными ногами и желанием брать свое?.. Я поднимаю руку и провожу по двери ладонью, постепенно сжимая пальцы в кулак. Мог ли я подумать еще недавно, что все самое важное в этой жизни для Рыжего окажется за старой, искрашенной синей краской дверью общаги? Что когда-нибудь поставлю собственные чувства в приоритет бизнесу и семье?

– Ого! Насть, ты только посмотри, кто к нам в общагу пожаловал! Бампер собственной персоной!

– Шутишь, что ли? Крюкова же ясно сказала – ее парень… Ой, и правда Бампер!

– Красивый какой! Девочки, а они что – пара?! Вот это да! Серебрянский на локте удавится!

– Ленка, да не наползай ты на меня! Куяшева, всю пятку отдавила!

На пороге соседней комнаты слышится возня, и в коридор разом выглядывают три любопытных головы.

– Привет, девушки. Я тоже рад вас видеть. Где Таня?

– У себя.

– Почему не открывает? Я стучал.

– Не слышит. У Крюковой разрыв шаблона и посттравматический синдром. Она глуха к миру.

– Что?

– Постпсихотический! Да не слушай ты Лильку! Входи. Только это… – останавливает меня высокая шатенка, когда я собираюсь шагнуть в комнату. – Поаккуратнее там с ней, хорошо?

– И вам нескучного вечера, девочки!..

Она сидит на кровати, обхватив руками тонкие плечи, отвернувшись к окну, ссутулив спину в видимом смятении. Смотрит в пол, но я точно знаю, что меня заметили.

– Привет, Коломбина, – не спеша нарушить ее уединение, останавливаюсь на пороге, приваливаясь плечом к дверному косяку. – Я тебя заждался.

– Извини.

– Да нормально все. У тебя что-то случилось? Почему не отвечала на звонки?

– Не могла.

– Ты передумала идти со мной? Или просто не хотела меня слышать?

Она молчит, и я вновь отзываюсь, осторожно тревожа тишину комнаты:

– Коломбина?

Мне кажется, она контролирует каждое слово, а может, голос, звучащий сейчас странно спокойно.

– Снова. Ты снова и снова называешь меня этим прозвищем. Раньше я обижалась, а теперь поняла, что ты был прав. Всегда был прав, просто мне до последнего не хотелось верить.

Не сказать, чтобы ее признание прозвучало для меня ново, но это не тот диалог, на который я рассчитывал. Который ожидаю услышать от девчонки, нынешним вечером собравшейся идти со мной на свидание (пусть мнимое), и не то настроение. Оно липким страхом пробирается под кожу, заставляя почувствовать в груди если не вкус, то предвкусие возможного поражения. Что сейчас откажет. Отвернется от меня. Прогонит прочь, сославшись на усталость, а я не смогу уйти.

Я поворачиваюсь и плотно прикрываю за собой дверь, отрезая нас с Коломбиной от всего мира. То, что она собирается сказать мне, она скажет наедине, ни к чему любопытным соседкам знать подробности ее откровения. А я сам решу, без свидетелей, что делать с ее словами.

– Это все-таки трусость, Артемьев. То чувство, о котором ты спрашивал. Одна из его сторон. Трусость черепахи, укрывшейся от мира под толстым уютным панцирем, – и здесь ты не ошибся. Который, впрочем, и на панцирь-то не похож. Так, клоунские тряпки, но мне казалось, что под ними легче жить. Я другой красоты не понимала.

Кажется, дело серьезно, и мне действительно следует быть осторожным.

– Я много о чем тебя спрашивал и уже успел забыть.

– Не надо, – она легко вздыхает, но плечи будто бы сгибаются под непосильной тяжестью. – Я все равно не поверю, что ты страдаешь провалами в памяти.

Она так и не смотрит на меня, переведя взгляд на упавшие к коленям руки, теребящие подол бледно-розового в серых пайетках платья.

– Тогда скажи, как есть. Что тебя тревожит? Я же вижу, что ты расстроена.

Я говорю это и получаю в ответ короткий взгляд: внимательный, полный сомнения, полоснувший меня в самое сердце отразившейся в нем безысходностью.

– Я боюсь и не знаю, что делать. Как мне быть? Не могу понять твоей цели, но это не главное.

– А что же главное?

– Вот! – просто отвечает она, обводя рукой комнату, как будто это короткое слово-жест должно объяснить все. И оно объясняет, но я не собираюсь потакать Коломбине в ее желании самоуничижить себя.

– Посмотри вокруг. Да, здесь нет голубых облаков и оранжевых стен, но шторы тоже зеленые. Это бесполезно, понимаешь? Это никогда не изменится, как не изменюсь я сама, как бы ни старалась. Ты просто ошибся, а я дала слово.

– Мне все равно. Это твоя комната и этого достаточно.

– Но разве… Разве ты не находишь ее смешной? – кажется, я действительно удивил Коломбину ответом. – Такой же несуразной, как хозяйка?

– Совсем нет. Меня больше не веселят подобные вещи. Нормальная комната студенческой общаги, яркая и позитивная. Кстати, Тань, я тоже люблю сериал «Star Trek». Особенно Кирка и Спока, так что крутой постер, мне нравится.

– Правда? – она поднимает голову в надежде.

– Правда. Вот возьму и повешу такой же у себя в спальне. Как у тебя, над кроватью.

Видно я говорю что-то не то, потому что Коломбина вновь хмурится.

– Не повесишь, Артемьев. Я видела твою спальню. В ней нет места постерам.

«И таким девчонкам, как я, тоже нет», – говорят ее глаза, и в своем вопросе смотрят прямо, больше не избегая меня. Покрасневшие, блестящие, родные глаза моей Коломбины, такой смелой и дерзкой с виду, и такой неуверенной в себе. Я чувствую старую вину за их блеск, за чувство сомнения, за свои злые слова, такую же глубокую, как темный взгляд, и отвечаю предельно честно, надеясь, что она поймет меня. Поймет то, что именно я пытаюсь сказать.

– Нет, есть. Есть, Таня, верь мне.

– Не могу.

Она поднимается со старой кровати и неловко одергивает на себе платье. Опускает голову, чтобы взглянуть на серые туфли с золотым тиснением, стоящие у ее ног.

– Я старалась, я очень старалась хотя бы не расстроить тебя. Не ухудшить впечатление, сложившееся обо мне у твоих родителей, но это сильнее меня. Это все очень трудно. Я многого не понимаю, но не слепая. Я чувствую…

– Только скажи, и мы никуда не пойдем. К черту юбилей! Я не стану принуждать тебя.

– Но я должна! Когда-нибудь должна преодолеть себя! Мне это нужно, нужно, понимаешь? Чтобы забыть, что я Коломбина хоть на миг! И я дала слово!

– Господи, Таня! – Я подхожу к ней и беру за плечи. Чуть встряхиваю в ладонях, заставляя поднять навстречу лицо. – Это всего лишь моя мать. Моя мать, слышишь! Брось заморачиваться на ее счет. Мне все равно, как ты выглядишь. Все равно, что на тебе надето, я этого просто не вижу! Не вижу, понимаешь?

Не понимает. Даже не слышит сказанных слов, а может, не хочет слышать. Вместо этого произносит неожиданно, заставив меня оторопеть, коснувшись рукава пальцами:

– Твоя любимая.

– Что?

– Рубашка. В твоей гардеробной много любимых вещей, я заметила. Так похожих друг на друга.

– Ты ошибаешься.

– Пусть. Но завтра ты забудешь меня, забудешь наш договор и продолжишь жить привычной для тебя жизнью, а я не хочу снова прятаться в броню. Не хочу всю жизнь помнить, что спасовала. Что проиграла. И наконец, что ты оказался прав.

– Таня, послушай…

– Нет, это ты послушай, Артемьев! Это трусость, понимаю, но я постараюсь справиться, только помоги мне. Я знаю, ты можешь!

– Таня…

– Пожалуйста. – И снова внутренний бой с собой, и вот уже Колючка опускает ладони на мою грудь, поднимая ко мне полный надежды взгляд. Как всегда обжигая своим прикосновением. Даже не догадываясь, насколько ее темные глаза переворачивают мне душу, заставляя чувствовать себя последней сволочью. – Пожалуйста, Витя, помоги.

– Пожалуйста.

Ну вот, я снова прошу у него помощи и сейчас смотрю в серьезное лицо, боясь вздохнуть: неужели откажет? Кусаю сухие губы в ожидании ответа, чувствуя, как под рукой бьется его сильное сердце.

Я знаю, что выгляжу жалко в платье с чужого плеча. Что наскоро ушитая пройма лопнула от первого же горького вздоха, а туфли незнакомой девчонки с соседнего потока – малы и безбожно блестят. Что у меня слишком короткие волосы для французской косы, а серый лак на ногтях совсем не добавляет красоты и обещанной соседками парижской хрупкости обожженным пальцам.

Услышал ли он меня? Почему молчит? Зачем сжал руку в кулак, обхватив лежащую на груди ладонь? Для нас двоих такие прикосновения опасны. Почти так же недопустимы, как взгляды, проникающие друг в друга.

Но, Господи, как же хочется, чтобы он сказал «да»! Он, Рыжий, тот, кому под силу перевернуть недостижимый для меня мир! Где правит стиль и вкус, и где всегда будут Карловны и их сыновья, и никогда не будет места несуразным Закорючкам.

Я отпускаю его и отхожу на шаг. Смотрю с тоской на парня, расправившего широкие плечи. Пахнущего сосновым лесом, дубовым мхом и чем-то еще, потрясающе приятным. Даже в футболке и джинсах он всегда выглядел, как картинка, а сейчас, в рубашке и брюках отличного кроя, в дорогой обуви и аксессуарах – он видится мне мужским «я» своей матери. Ее продолжением и отражением. Единственным, кто может помочь Тане Крюковой выглядеть рядом с ним не так смехотворно. Пусть это только наша игра, но Карловна не заслужила, чтобы в день юбилея свадьбы газетчики потешались над подругой ее сына. Если бы не это, я бы смогла пережить стыд.

Ну почему, почему одаривая одних столь щедро, природа так скупа к другим? Как будто насмешка стоит пролитых слез.

– Сделай это для меня, Артемьев, и я помогу тебе, обещаю!

Я бросаюсь к тумбочке, распахивая настежь скрипучую дверцу. Встав на колени, вышвыриваю из ящика вещи в поисках «н/з» кошелька. Того самого – старого и потертого, в котором покоится отцовская купюра на всякий непредвиденный случай. Немного, но на новое платье должно хватить.

– У меня есть деньги! Вот, смотри, этого хватит? Если нет, я займу у девчонок! Ты только скажи, сколько нужно?

Он продолжает смотреть тяжелым взглядом, сжав добела рот, расстегивая на вороте тугие пуговицы рубашки, демонстрируя безупречную игру пальцев на белоснежно-крахмальной планке, а мне кажется, что с его отказом у меня не хватит сил подняться с колен и опустить протянутую к нему руку.

– Артемьев, не молчи. Тебе не может быть все равно. Только не сегодня.

– Если я соглашусь, ты не сможешь уже сказать «нет». Этот вечер будет моим.

– Да.

– На любом этапе твоего перевоплощения я сам буду решать, что для тебя лучше…

– Конечно.

– … даже если остановлю свой выбор на кольчуге.

– Х-хорошо. – Мне остается только кивнуть.

– И ты не станешь задавать вопросы и требовать ответы. Ни одного.

– А как же…

– С этой самой минуты. Просто доверишься. Таня?

Он подходит и протягивает руку. Помогает подняться с колен, терпеливо ожидая ответа, и я безропотно выдыхаю, пропадая во власти его потемневших глаз:

– Я согласна.

– Вот и хорошо. А теперь положи деньги на место и надень свой желтый топ. Я хочу видеть твои плечи и руки. И скажи, где у тебя ваза? Кажется, не только у меня от волнения пересохло в горле.

Невероятно, но это тонкая ветка пышной белой сирени – тот аромат, что витал вокруг Рыжего. Я только сейчас замечаю ее в его руке и спешу найти небольшую вазочку из синего стекла, забытую в комнате кем-то из моих предшественниц.

– Это тебе. Снова не удержался и оборвал куст возле входа. Пришлось заплатить штраф строгому вахтеру.

– Выдумщик. В этом городе нет такой красивой сирени.

– Есть. Теперь в этой комнате.

Я не знаю, что сказать и говорю «спасибо», на долгую-долгую секунду пряча нос в пенных лепестках настоящего чуда. После прыгаю за дверцу шкафа и послушно натягиваю на себя топ и любимую юбку в ирисах, пока Рыжий набирает в вазу воду и ставит цветы во главе стола, старательно избегая смотреть в мою сторону. Машинально пробегается по поверхности стола пальцами, расставляя предметы в новом порядке. Так удачно, что стоит запомнить, иначе самой ни за что не повторить! И не найти убранную на полку расческу.

– Я готова. Но деньги отдам, так и знай! И не смотри так. Это не вопрос и не ответ, это – факт, так что условий я не нарушила.

Я стою перед Бампером в топе и цветастой юбке, с расплетенной косой, и он серьезно смотрит на меня. Молча открывает дверь комнаты, пропуская вперед, следует за спиной тенью, но тут же уверенно обнимает за плечи, притягивая к себе, едва три студента четверокурсника останавливаются у края лестницы, чтобы бросить навстречу удивленное и не совсем привычное:

– Привет, Бампер!

И только после:

– Привет, Тань!

– Ну, привет.

А Рыжий и вовсе отделывается сухим кивком.

На улицу спустился прохладный вечер, я опрометчиво забыла куртку, и он провожает меня до машины, так и не отпустив от себя.

– Надень! – заставляет накинуть на плечи поднятый с кресла пиджак, и только после этого усаживает в черный как уголь «BMW», чтобы отвезти к торговому центру. К той его части, где никогда не бывала, потому что такой, как я, там делать просто нечего.

Даже сейчас, выстукивая каблуками лиловых туфель по мрамору напольных плит торговой галереи, ведомая рукой Рыжего, я все время оглядываюсь по сторонам, желая удостовериться, что действительно попала в запретное до ныне царство красивых манекенов и стильных ценников, выстроившихся в ряд у входа в дорогие бутики.

– Гарик, здравствуй, – слышу, как Рыжий набирает на сотовом номер неизвестного абонента, скользя внимательным взглядом вдоль витрин, пока я украдкой стараюсь приноровиться к его твердому шагу, раздумывая над тем, насколько же всерьез он принял мою просьбу.

– Это Виктор Артемьев. Ты мне нужен, и да, прямо сейчас. Нет, не для Карловны, для меня. Конечно, знаю. Все по двойному и благодарному, обижаешь. Двадцать лет. Мне не нужны твои советы, старина, мне нужны твои руки, только и всего. Хорошо, скоро будем, времени у нас в обрез!

– Вот сюда, Коломбина, – Рыжий подталкивает меня к распахнутым настежь стеклянным дверям и заводит внутрь большого бутика, разделенного рядами одежды. Оставляет стоять у стойки с зеркальной нишей в обществе девушки-менеджера, пока сам проходится вдоль невысоких, длинных кронштейнов, изредка касаясь вещей пальцами.

– Здесь нет ничего, что нам нужно. Идем!

И в следующем бутике нет.

И еще в двух.

Наконец он отводит меня к примерочной и просит примерить платье, – черное, атласное, такого странного кроя, что я не сразу понимаю, как именно спрятать в шелковых лентах грудь и застегнуть молнию, но когда таки надеваю, не могу оторвать от своего отражения глаз, настолько кажусь себе откровенной и гибкой.

– Покажись! – просит Рыжий напряженным голосом, и я с готовностью отворяю шторку примерочной, выступая наружу. Ожидаю, что он сейчас одобрит свой выбор, но он лишь бросает, сухо блеснув глазами.

– Что ж, неплохо. Немного смело для тебя, вечерний вариант платья для приватного коктейля… И все же, это репетиция, Таня, а нам нужен финал.

Он заставляет меня примерить еще с дюжину модных платьев, раскрыть десяток коробок с обувью, ничего не говоря, лишь требуя, все больше мрачнея во взгляде, и когда мы, наконец, возвращаемся к машине, я не могу удержаться от вопроса, хотя знаю, что не имею права задавать его.

– Артемьев, скажи, все так безнадежно, да? Мне ничего не подходит?

И услышать в ответ совершенно неожиданное, сказанное почти со злостью, избегая смотреть в глаза:

– Глупости! Эти платья просто недостаточно хороши для тебя, вот и все.

Вот и все. И я не знаю, что думать, пока «BMW» Рыжего везет нас по ярко освещенному проспекту в самый центр города, прочь от торговой галереи и промелькнувшей в моей жизни череды модных нарядов. Красивых, дорогих, стильных, но, как оказалось, недостаточно хороших для Коломбины.

Рыжий-Рыжий, а говорил кольчуга.

Здесь самое время объявить: «Занавес!» и оглушить тишину ожидания громким зловещим смехом, навсегда оставляя глупую затею с перевоплощением Коломбины в прошлом.

– Ну, здравствуйте, молодые люди. Я – Гарик!

– Очень приятно. А я – Таня.

– Скажите пожалуйста… Какой интересный экземпляр для работы.

Мужичок, открывший нам с Рыжим дверь квартиры в обычной пятиэтажной хрущовке, оказывается худым как щепка человеком лет пятидесяти, с унылым лицом, красными космами волос и походкой стареющей балерины. Он важно покашливает в кулак, хлопает неестественно длинными ресницами и морщит лоб, разглядывая нас, и мне приходится оглянуться на своего провожатого, прежде чем решиться переступить порог ярко освещенного дома.

– Проходи, Таня, не бойся. На Гарика все так реагируют, он уже привык.

Ну и ладно. Обещала не задавать вопросов – не буду. Я смело шагаю в прихожую, протягиваю хозяину квартиры руку для приветствия, но ее неожиданно берут двумя пальцами, словно блоху пинцетом, и вздергивают над головой, заставляя меня медленно повернуться вокруг своей оси.

– Вульгарщина. Безвкусица и дешевка. Простота на уровне художественного свинства.

– Ч-что?

– А то! – тонкие губы Гарика куксятся, как у ребенка, пока серые глаза смеряют меня оценивающим взглядом, не позволяя обидеться. Искренне оскорбляясь представшей перед ним картине. – Дорогуша, чтобы носить такие вещи безнаказанно, нужно как минимум ненавидеть окружающий мир, а как максимум – чувствовать себя в душе Черной вдовой, готовой вонзить смертельное жало в горло каждому, кто оспорит твое частное право на индивидуальность. Голодной паучихой, а не трусливым зайцем. Улавливаешь разницу?

Улавливаю, но едва ли могу найти сейчас слова оправдания.

– Гарик, полегче, – приходит на помощь Бампер, закрывая за нами входную дверь, ободряюще мне улыбаясь. – Помнишь мой подбитый глаз пару лет назад? Ее работа. С этой девчонкой можно обжечься, поверь личному опыту.

– Правда? – похоже, мужчина удивляется не на шутку. Картинным жестом откидывает со лба косую челку и вскидывает голову, чтобы недовольно заметить. – Какая грубая выходка! – Но тут же вновь меняется в лице, неспешно поворачивая меня перед собой, отдаваясь на волю мысли. – И какая тонкая кость. У девочки потрясающая кожа, восхитительная линия рук и груди… Плечи не хуже, чем у самой Беллуччи. Определенно, за нее стоит взяться.

– А вот льстить не обязательно.

Рыжий с Гариком переглядываются, но я решаю оставить их молчаливый ответ без внимания. Разве что одергиваю порядком занемевшую руку, прижимая ладонь к себе, удивляясь знакомому Бампера. Но меня не намерены отпускать так просто, и под ярким светом настенных ламп пальцы-пинцеты странного мужчины вновь касаются тела, на этот раз приподнимая вверх мой подбородок.

– Замри! – неожиданно вскрикивает хозяин дома, когда я в обход собственному желанию норовисто вырываюсь из брезгливой на вид хватки, не понимая, что он от меня хочет. – ВиктОр, ты видел? – делает ударение на последнем слоге, подзывая к себе Рыжего. – Какие выразительные глаза! Она всегда такая? Вот как сейчас?.. И губы. Бог мой, какой потрясающий рот! Камера такой любит! Давно не видел ничего подобного. Детка, тебе говорили, что таким ртом только…

Я бы и сама ответила, если бы успела, но голос Рыжего опережает меня, прозвучав над нами неожиданно холодно. Не дав мужчине закончить мысль:

– Гарик, а не заткнулся бы ты? Давай без проезда по ушам и лишней философии. Ближе к делу, маэстро, иначе прямо сейчас свернем наш гешефт нахрен.

В голосе Бампера слышится неприкрытое раздражение и сугубо мужская злость, и красноволосый маэстро тут же вскидывает руку в защитном жесте.

– Но-но! Полегче, парниша. Я эстет, а не змей-искуситель, не забывай. И да, от фантазий не застрахован! На всякий случай напомню, ВиктОр, что я – выбраковка гендерного порядка, моей душе милы цветы Адониса и Париса, а не юной Персефоны, отнюдь!

– Вот и держи свои фантазии и любовь к цветам при себе. Ты знаешь, Гарик, о чем я. С девчонками Карловны можешь вести себя, как посчитаешь нужным, а с моей – помолчи, Коломбина, когда тебя не спрашивают! – не дает Рыжий возможность вставить хоть слово, превращаясь в уже знакомого мне по клубу циничного типа, – выбирай выражения. Я твои условия принял, прими и ты мои. Меньше философии, больше дела. И помни, что мы спешим.

Сказано довольно грубо, но странный мужчина не обижается.

– Окей, молодые люди! Как скажете! – поджимает рот в намеке на высокомерную улыбку, манерно всплескивая руками. – Больше ни слова, одна работа! Если это именно то, что вам нужно от Гарика, вы получите все в исключительном виде! Не будь я самим маэстро Синявским!

Мужчина хлопает в ладоши и проходит в дом, по-девичьи развернувшись на носочках домашних туфель. Вежливым жестом приглашает следовать за ним, и Рыжий устало выдыхает вслед, качая головой. Увлекая меня за плечи внутрь квартиры.

– Извини. Если бы мы располагали временем, я бы справился сам, а так надо довериться, потерпи.

– А кто он, этот красноволосый?

– Гарик? Да так, философ от моды, ты же слышала. Мастер образа и художник человеческих душ. Неплохой мужик, если разобраться, и если там от мужика что-то осталось. Когда-то тесно работал с матерью, а теперь больше самостоятельно «пишет» портреты моделей для журналов и частных фотосессий. Карловна любит эксперименты, Гарик же человек камерный в прямом и переносном смысле. Ему тишину и объектив подавай.

Я верю Рыжему, все в квартире Гарика так и кричит о связи хозяина с индустрией красоты: расставленные по углам аксессуары для фотосъемок, детали мебели, греческие статуи, элементы египетских фресок и даже макет фентезийного дракона. Дорогая техника в хаосе красивых и непонятных вещей, множества мужских и женских фотографий в разных образах, вот только почему нервничаю до дрожи – не пойму. И почему со страхом встречаю гримерную комнату, где на специальном столике разложено столько косметики, что ее хватило бы, чтобы загримировать под мир Средиземья знаменитый хор имени Пятницкого – тоже.

Как же это все глупо и опрометчиво! Вся эта затея с преображением! Все равно из меня ничего не выйдет, ничего! Не стану я чернить и без того темные брови, и ресницы себе клеить – не дам!

Гарик усаживает меня в кресло, включает специальное освещение, чуть запрокидывает голову, упирая затылок в подголовник… Предлагает втянуть щеки, чтобы рассмотреть какие-то там линии… И вдруг обиженно упрекает, после тщетных попыток справиться с моей намертво зафиксированной в заданном положении головой.

– Нет, так не пойдет! Она вся сжата, я не могу работать!.. Дорогуша, твое лицо в моих руках должно плавать! Плавать, понимаешь! Поворачиваться и подниматься, ловить и отражать свет, а что я имею сейчас – наскальный барельеф? ВиктОр, сделай же что-нибудь!

– Но мне неудобно!

– Коломбина, процесс запущен. Ты помнишь, что не можешь сказать «нет»?

– Да. Но я не думала… Не так это себе представляла!

– Что обещала не оспаривать мое единоличное право решать, что для тебя лучше?

– Да, но…

– Что не станешь противиться и задавать вопросы?

Я молчу, и Рыжий вздергивает бровь. Не дождавшись ответа, легко опускается возле кресла на корточки, беря мою руку в свою ладонь. Глядя в глаза, осторожно переплетает наши пальцы, и я чувствую, как с его прикосновением в меня вонзается тысяча игл, перехватывая и без того учащенное дыхание. Что он делает?

– Таня, успокойся, хорошо? Если мы хотим успеть на праздник, нам нужно поспешить. Гарик – профессионал и сделает все очень быстро, ты просто должна ему немного помочь. Расслабься, ну же, будь умницей.

Я послушно опускаю голову на подголовник кресла и поднимаю лицо навстречу красноволосому, потому что это куда легче, чем смотреть в голубые глаза Рыжего. На его губы, понимая, как же хочется прикоснуться к ним. А нельзя. Нельзя!

– Вот так, моя хорошая, – слышу ободряющий шепот и уже деловое к хозяину квартиры, – Гарик, где у тебя крем?

– Держи, ВиктОр!

– Отлично. Ух, какие у нас волдыри на пальцах, и кто тебя просил лезть в мотор? Упрямица. Колючая и своенравная. Невозможная Коломбина. Да расслабь ты руку, Тань! Не съем я тебя! Разве что покусаю в некоторых местах, слегка, но это исключительно ради взаимного удовольствия.

Гарик порхает надо мной, как пестрая бабочка. Мелко посмеиваясь, касается лица мягким спонжем и кистью, а я не могу думать ни о чем другом, как только о нежных пальцах Рыжего, втирающих крем в мою ладонь. Подавляющих любое возможное сопротивление движением твердых подушечек на моей коже.

Такие руки, как у Бампера, должны быть у художников и музыкантов, у нейрохирургов и саперов, а никак не у владельцев ночных клубов, не пропускающих мимо ни одной юбки. Любителей оглаживать чужие бедра.

Ты врешь себе, Танька, врешь. Потому что он сказал, и потому что ты ему веришь. Не было никого. Не было и все. Но почему-то думать об ином неприятно и больно.

– Что ты с ним сделала, девочка? Опоила хмельным вином? Навела приворот? Как приручила такого котяру, как наш ВиктОр?

– Что?

– Лучше тебе, Гарик, о том не знать.

– Не скажи, дружище. У меня как раз наклевывается личная жизнь и так хочется перенять у молодых и счастливых их удачу и опыт.

Как всегда до меня не сразу доходит смысл сказанных слов, а когда доходит, Бампер говорит совсем о другом.

– Достаточно, маэстро. Не переборщи с тоном лица. Она нужна мне свежая и естественная. Губы тронешь светло-алым, ногти – тоже. И не вздумай своевольничать, Синявский! С макияжем особо не усердствуй, но акцент на глаза сделай. У моей девушки потрясающие глаза, я хочу, чтобы это видели все. Постарайся их выделить. Аккуратно, без перегиба, как умеешь только ты. Лучше бы в звучании ретро-классики. Я сейчас отлучусь ненадолго, так что доверяю свою Коломбину тебе. И помни, что работаем быстро.

– Нет! – а вот это уже я и как-то по-детски истерично.

– Да, Таня. Я отлучусь, но сразу же вернусь, обещаю. Так надо. Будь умницей, и я тебе кое-что привезу.

– Артемьев?

– Да? – Его руки отпускают меня, и он поднимается, чтобы нависнуть над креслом высокой широкоплечей фигурой.

– Не зли. Ты не с ребенком говоришь, и не со слабоумной. И ты не говорил, что уедешь!

– А ты не трясись как заяц и привыкай, что я решаю за двоих. Иногда, – добавляет со значением, снимая с запястья мои пальцы. На удивление цепкие и непослушные. – Ммм, Коломбина, я тебя не узнаю. Уже так привыкла к Рыжему, что не хочешь от себя отпускать? – замечает, смеясь, и наконец уходит, оставив меня краснеть от стыда и зеленеть от злости.

Потому что не заметила, как вцепилась, и потому что выдала себя с головой.

– Готово, дорогая моя. Но взглянуть не дам, не сметь смотреть в зеркало! Я не строгий маэстро, я любитель цельных образов и законченных картин! А ты волшебно писалась, люблю чистые лица! Осталось довершить дело новым нарядом и можно закончить удачный вечер колумбийской сигарой и бокалом вина!

Я слышала, как Бампер вернулся. Шурша пакетами, прошел в комнату и молча закурил у открытой балконной двери, не сводя с меня глаз все время, пока красноволосый стилист заканчивал колдовать над ставшими в его руках шелковыми волосами, подвивая концы и отводя темные пряди ото лба. Старательно закрывая зеркало тощей спиной, как будто это могло помешать мне видеть свое отражение и серьезный взгляд Рыжего, прикованный к моим губам. Тронутым нежно-алым блеском, чуть раскрытым, выдающим мысли и желания с головой.

Он подошел медленно, когда я почти забыла, что мы не одни в комнате, и протянул в сторону Гарика руку.

– Так не пойдет, маэстро. Слишком глянцево для моей Коломбины. Позволь мне, я хочу видеть ее шею.

И немногим позже, когда ловкие пальцы поднимают волосы, закрепляя их на затылке шпильками, в отражение моих глаз.

– Не смотри на меня так. Ты видела волосы Карловны. В детстве мать казалась мне сказочной феей – я любил играть с ее длинными прядями. Теперь ты знаешь детский секрет Рыжего и можешь при случае пуститься на грубый шантаж.

Он закрепляет локон последней шпилькой и замирает, неспешно оглаживая большим пальцем линию позвоночника на опущенной шее. Вздохнув, повторяет еще раз…

– Мне кажется, или кто-то из нас троих спешит? – напоминает Гарик, и Рыжий, словно очнувшись, завершает дело. Еще раз тронув прядь у самой шеи, убирает руку, оставляя меня и после пребывать под властью его прикосновения. Такого нежного, осторожного и вместе с тем мужского, что хочется снова и снова чувствовать его на своей коже.

Это больше не похоже на игру или договоренность. Это похоже на прыжок с высоты навстречу друг другу, когда сердце, остановившись на долгий-долгий удар, бьется с такой силой, что задыхаешься от нехватки воздуха, но все равно прервать полет не можешь. Потому что он смел и восхитителен, и пробуждает внутри такие чувства, о существовании которых раньше не знал.

Лицо Артемьева сосредоточено, сейчас на нем нет места улыбке. Гарик что-то говорит, о чем-то просит, но слова проходят мимо нас, не касаясь ни смыслом, ни звучанием, лишь досадливым эхом… и пальцы Рыжего вновь на моей шее, притянуты желанием неодолимой силы и, кажется, сводят с ума, напрочь отключая сознание. Поглаживают плечи, медленно будоража кожу, заставляя меня хотеть, чтобы им на смену пришли губы, а на смену шее – грудь. Потому что он знает, потому что умеет, потому что чувствует. Невероятно действует на меня.

Чувствительность зашкаливает так, как будто меня угостили афродозиаком. Но разве это возможно? Что в этом парне такого, что мне мало смотреть на него, мало ощущать присутствие рядом. Хочется брать и владеть, на весь мир заявляя на него права. Иначе задохнешься от боли и разочарования. Рассыплешься от страха, что можешь потерять. Что его не будет рядом. Потому что я и сама не заметила, как стала нуждаться в нем. Нуждаться в наглом, несносном Рыжем, выставившем красноволосого маэстро за дверь. С какой-то особенной хрипотцой в севшем голосе вручившего мне в руки пакет.

– Поздравляю, Гарик отлично справился. Пора одеваться. Надень это.

– Что здесь?

– Белье.

– Шутишь? Я не совсем раздета, мы так не договаривались. И я не просила… Точнее просила, но только платье.

Кажется, я краснею.

– Не спорь со мной. Я испортил достаточно твоих вещей, чтобы позволить себе купить новые. И еще чулки. В этих пакетах – туфли и платье. И лучше я подожду за дверью, Коломбина, иначе чувствую: никуда мы с тобой не поедем. Справишься?

Он правильно сомневается, и я спешу ответить:

– Конечно. Но… чулки? – Поднимаю на него растерянный взгляд, все еще надеясь, что он шутит.

Не шутит. Продолжает смотреть серьезно, вдыхая тяжелый воздух сквозь сухие губы.

– Чулки, моя девочка. Шелковые. Тонкой венской работы, тебе понравятся.

– Думаешь, стоит? Я никогда не носила подобные вещи.

– Однажды все бывает впервые. Поверь, Коломбина, это придаст тебе смелости, я знаю, о чем говорю.

Не сомневаюсь. Верю безоговорочно, но, наверно, все равно смотрю с сомнением, потому что он вдруг уточняет:

– Во всяком случае, уж точно поможет избежать мозолей.

Хм. Не знаю. Видимо так. Но когда надеваю их вслед за бельем, – тончайшие, в тон коже, почти невесомые… я замираю сраженная наповал атласной красотой шелка на своих ногах. Мозоли от новых туфель – совершенно точно последнее, о чем я думаю.

Белье дорогое и почти прозрачное. Цвета светлого кружевного шампань. На моей смуглой коже оно смотрится очень женственно, как и чулки. Подобную красоту я надела впервые в жизни и сейчас поворачиваюсь к зеркалу в полный рост, чтобы встретить свое отражение новым взглядом. Полным неуверенности и надежды. А еще благодарности к Рыжему, за его вкус и участие, за то, что у него получается, получается преобразить Коломбину так, как никогда бы не удалось ей самой.

Клянусь, каких бы денег мое преображение ему ни стоило, я обязательно все верну!

Я смотрю на себя, смотрю и не верю, что темноволосая девушка передо мной – отнюдь не незнакомка. Что это я! А ведь еще предстоит надеть платье! Но… неужели у меня всегда была такая тонкая талия и красивая грудь? Такие гладкие, округлые бедра? Даже глаза – всегда темные и выразительные – сейчас сияют особенным блеском под легким жемчугом теней и длинными ресницами. А губы – мягкие и соблазнительные, кажется, принадлежат какой-нибудь роковой красотке, а вовсе не мне. Я не могу удержаться и улыбаюсь своему отражению. Покорившему меня собственной откровенной женственностью. Улыбаюсь, улыбаюсь и совсем не слышу голоса Рыжего, окликнувшего меня из-за двери.

– Таня, ну как ты? Уже оделась?

Он заглядывает в комнату и тут же громко чертыхается, наткнувшись на мою голую спину и темный взгляд, встретивший его из глубины зеркала.

– Черт! – повторяет несколько раз, порываясь шагнуть назад, но так и остается стоять, краснея на скулах горячим румянцем, играя желваками, освобождая воротник от давления тугих пуговиц, но не опуская глаз. Не отводя блестящего взгляда. Я вижу, как он скользит им по моим ногам, останавливая на ажурных резинках чулок, мягко обхвативших верхнюю часть бедра под полуобнаженными ягодицами… И неожиданно такое искренне-изумленное:

– Что? Ты улыбаешься?!

– Да, – просто отвечаю я, потому что прятаться поздно, и потому что он вряд ли способен сейчас уйти.

Не способен. И, кажется, так ошарашен, что мне становится еще веселее: да что он улыбающихся девчонок, что ли, не видел?

Не знаю, что приходит в голову Бамперу, но он подходит ближе и обнимает меня за плечи. Поворачивает к себе, по-прежнему глядя в лицо.

– Коломбина, у тебя потрясающая улыбка, ты знала?

– Нет.

– Врешь.

Не вру. Но не могу сказать ни слова, чувствуя себя в вакууме глупой радости, и продолжаю улыбаться, подняв ему навстречу лицо. Забыв о стеснении даже тогда, когда он пристально смотрит на темно-розовые ореолы сосков, бесстыдно виднеющиеся под кружевом бюстгальтера. Опускает глаза ниже… И вдруг закрывает их, прислоняясь холодным лбом к моему.

– Танька, я с тобой с ума сойду! Пожалей, я же живой человек!

– Не сойдешь, Артемьев, – счастливым шепотом, чувствуя, как за спиной расправляются крылья, – я тебе не дам. Только попробуй меня бросить на полдороги.

Не бросит. Мне не нужен ответ, я чувствую это сердцем.

– Почему ты стоишь босиком?

– У меня нет сил одеться. Пойми правильно. Кажется, мне больше ничего не надо для счастья.

Он смеется, неожиданно касаясь губами виска, прижимая к себе, этим коротким знаком внимания делая меня еще в сто раз счастливее. Разделяя радость, заставляя забыть последние два дня, нашу договоренность, мои слезы, безысходность, все! Он рядом, и больше не о чем переживать. Не нужно беспокоиться, бояться, думать. Все кажется мелким и пустым, безнадежно поблекшим. И можно вновь свободно дышать, вдыхая жизнь полной грудью во всех ее проявлениях и красках. Понимая, что все правильно, все так и должно быть.

– И все же, Тань, тебе следует одеться, иначе мы точно опоздаем на вечер. Это твой последний шанс удержать меня на расстоянии.

– Тогда тебе следует выйти.

– Ну уж нет. И пропустить самое интересное?

– Не знаю, способна ли я сейчас двигаться. Все слишком сказочно для Коломбины. Я хочу прожить этот момент, понимаешь? По-настоящему.

Понимает, я вижу отражение своих чувств в его глазах. И принимает мое чудачество.

– Хорошо. Тогда просто стой, – растягивает губы в знакомой улыбке, – я все сделаю сам, раз уж ты выбрала меня в свои крестные феи.

И я стою, послушно и терпеливо, пока надо мной колдует настоящий волшебник. Когда он вынимает из обувной коробки мелкие лодочки на высокой шпильке, цвета речного жемчуга, очень изысканные и аккуратные, созданные, чтобы ступать в них по красной дорожке, – я замираю в восхищении, безропотно позволяя ему обуть меня. Опустив ладонь на крепкое плечо, поднимаюсь над парнем на каблуках, оставаясь в белье и чулках, удивляясь ловкости его рук, способных не только раздеть женщину, но и одеть, куда внимательней и осторожней.

– Я надеялся, что однажды увижу тебя такой.

Он говорит сейчас не о моем преображении, почувствовав пальцы в своих волосах, и я, понимая это, глядя на него, опустившегося передо мной на корточки, не могу удержаться и снова зарываюсь в мягкие, густые пряди на затылке. Нежно царапаю ногтями кожу, вряд ли отдавая отчет своему действию, пока рука Бампера, погладив лодыжку, медленно ползет вверх по ноге, останавливаясь под коленом.

– Таня…

– Молчи, – прерываю его вздох, порывисто отвернувшись от нашедших меня глаз, и только теперь обхватываю себя руками, чувствуя острую потребность прикрыть полуобнаженное тело. Не понимая, почему вдруг так испугалась?

Он все-таки проводит рукой по моей спине, едва уловимо, прежде чем обращается с просьбой закрыть глаза и приподнять руки. Я чувствую что-то шелковое и мягкое, очень приятное, скользнувшее по моим волосам, вдоль тела к коленям и ниже. Слышу звук застегнувшейся молнии, шорох пальцев на ткани и негромкую просьбу:

– А теперь повернись и открой глаза, хочу взглянуть на тебя. Ну же, Коломбина, смелей!

Лицо Рыжего серьезно, подбородок опущен, и я затаиваю дыхание. Боюсь смотреть на свое отражение, пока он оглаживает меня внимательным взглядом, поднимая его от кончиков туфель к лицу. Переводит на руки, приоткрытые плечи, ключицы… И снова смотрит на губы, как будто все его внимание сосредоточено на них.

– Что? Снова не подошло? Тебе не нравится? Артемьев, почему ты молчишь?

Не молчит. Поворачивает к зеркалу так, чтобы я могла видеть себя в полный рост, и произносит за спиной тихим, просевшим голосом.

– Нравится. Очень. Я знал, что оно для тебя. Только это и никакое другое.

Да, только это и никакое другое, он прав. От изумления и красоты платья у меня перехватывает дух. Я смотрю на него и понимаю, почему Бампер отверг все остальные наряды – дорогие, красивые, модные, яркие и не очень. В сравнении с совершенством все они безнадежно блекнут, стираясь из памяти.

Легкий оттенок голубой зелени, тончайшее кружево на отрезном лифе, спокойный шелковый клеш в пол и крохотные кристаллы, похожие на фианиты, украсившие оголенное под тонким шифоном плечо. Глубокий вырез на груди и высокий разрез до середины бедра, – весьма откровенно и в то же время – женственно, чувственно, нежно. По-настоящему красиво. Разве могли с таким платьем соперничать наряды моих общежитских девчонок?

Я смотрю на девушку в отражении и понимаю, что она чудо как хороша. Свежа, стройна, прекрасна, как сама весна. И не нужно быть ценителем моды и маэстро Гариком, чтобы отметить ее молодость и привлекательность. Сияние кожи, оттененное выгодным цветом наряда и лучистый блеск карих глаз. И куда только исчезла несуразная Коломбина, в желтом топе и фиолетовых лосинах?

Ай да, Рыжий! Волшебник и только!

Я поворачиваюсь к парню и беру его за руку. Притягиваю ладонь к груди, чтобы со всей признательностью и счастьем сказать, заглядывая в лицо, не в силах сдержать долгожданную радость:

– Неужели это я?

– Ты.

– Артемьев, ты самый лучший! Я знала, знала, что у тебя получится! Спасибо, Витя!

Ну вот, теперь он снова смеется, обнимая меня за талию. На краткий миг любуется моей улыбкой и, наконец, уводит из дома красноволосого Гарика, на прощанье сунув в карман удивленному мужчине деньги, напомнив об оставленных у него вещах.

– Я вернусь утром. Оставь все как есть.

– Конечно.

– До свидания!

Ну, вот и конец. И в новом образе Таньке Крюковой приходится очень аккуратно ступать по земле, садиться в машину Бампера, стараясь, чтобы пресловутые чулки не обнажились в разрезе платья.

Ну до чего же они красивые! Незаметные, как паутинка! И туфли! А подол так мягко струится по ногам, подчеркивая их форму и красоту ткани, что кажется нереальной дымкой.

– Тань, перестань все время смотреть под ноги. Так надо. Ты не одна идешь на праздник, а меня в тебе все устраивает.

– Правда? – все еще недоверчивое.

И куда более уверенное:

– Да. Лучше накинь пиджак, прохладно.

– И все равно ты для меня Коломбина, – чуть позже в машине, включая мотор, но я легко соглашаюсь:

– Ну и пусть.

– Самая красивая на свете Колючка.

Это звучит непривычно. Странно, интимно, но вместе с тем ласково, так, что впору смутиться, но я сейчас готова простить Рыжему все, что угодно, даже такой беспардонный флирт. Ему не нужно приободрять меня, бросая фразы в лобовое стекло, он и так сделал для Коломбины очень много. И потом… сегодняшним вечером мы для всех пара. Бампер справился со своей задачей превосходно, пора и мне платить по счетам.

Стоянка перед самым большим и фешенебельным рестораном города заполнена до отказа. Мы опоздали на пару часов, официально поздравление родителей и представление гостей наверняка состоялось, первые бокалы подняты, так что надеюсь, нам с Коломбиной удастся избежать излишней шумихи и суеты.

Я помогаю девушке выйти из машины и открываю заднюю дверь салона «BMW», чтобы взять цветы.

– Таня, я беру букет, ты берешь меня под руку. И не трясись как заяц, здесь собрались обычные люди, помни об этом. А главное, мои родители, хорошо?

– Хорошо.

– Выше голову. Вот так, умница. Ты сегодня красавица.

Я говорю чистую правду, Коломбина – красавица. Волнение ей к лицу, и не заметить его сложно. Оно играет на скулах нежным румянцем, блестит в глазах, смотрит на меня с надеждой, как будто я для этой девушки отныне и навсегда опора и причал и, черт, мне это нравится! Не нравится только, как замер швейцар, открывая перед нами дверь, мужским взглядом окидывая осторожно ступающую к нему Колючку.

– Цветы для юбиляров, – говорю встретившему нас распорядителю зала и отдаю в его руки огромный букет. Позже мать поставит цветы в спальне, и я надеюсь, любимые белые розы еще долго будут радовать ее взгляд.

А сейчас я приобнимаю Коломбину за плечи, шепчу ей в ухо: «Все хорошо», – и окидываю взглядом расположившиеся у сцены двойным полукружьем нарядные столики, занятые многочисленными гостями, отыскивая виновников торжества. Мать стоит на небольшой сцене в окружении своих моделей – как всегда безупречно красивая в белом платье со шлейфом, – говорит в микрофон, и я предвижу, что через несколько минут ее речь оборвется на полувдохе.

– …моя работа, новые коллекции, признание в мире моды, все, чего я добилась за столько лет – полностью заслуга Максима. И только его! Он был первым, кто однажды поверил в мой талант и подарил возможность заниматься любимым делом. Кто никогда не укорял, а помогал советом и дружеским словом. Кто до сих пор продолжает верить в меня, окружая теплом и заботой. Дорогие гости, раз уж мы сегодня собрались здесь, позвольте мне еще раз поблагодарить своего мужа за его любовь, поддержку и крепкое плечо, которое было и остается моей главной опорой в жизни. Опорой всей нашей дружной семьи! Дорогой, я очень тебя люблю и надеюсь, мое чувство взаимно!

Карловна улыбается, и весь зал гостей улыбается вместе с ней, потому что поверить, что Максим Артемьев перестанет любить эту женщину – невозможно, мне ли не знать. Только с последним вздохом и то не факт, что он себе это позволит.

Вечер продуман до мелочей, юбиляров шумно поздравляют, и ведущий праздника – молодой, подвижный конферансье – тут же перехватывает инициативу из рук матери, сопровождая ее проход по сцене аплодисментами.

– Чудесные слова, Людмила Карловна! Какое трогательное признание в любви! Какая искренняя благодарность мужу! Уважаемые друзья и гости вечера, поднимем же бокалы за эту совершенную женщину и ее мужчину! За прекрасную супружескую чету Артемьевых – пример крепкого и счастливого союза двух сердец, поздравить которую нам выпала большая честь! С серебряной свадьбой, дорогие юбиляры! С пройденной рука об руку дорогой в четверть века! Так и хочется сказать:

Я присоединяюсь к возгласам поздравляющих и прижимаю Коломбину к себе. В руках у матери по-прежнему микрофон, она подходит к краю сцены, где у ступеней стоит отец, и благодарит ведущего и гостей за добрые слова. Протягивает руку навстречу супругу, спускаясь по лестнице, обводит зал польщенной улыбкой… и вдруг застывает, выдохнув растерянно:

– Виктор? – не сумев скрыть ото всех своего изумления.

Свет ярко зажженных ламп выгодно освещает нас. Мы с Коломбиной вошли в зал несколько минут назад и остаемся стоять, единственные из всех приглашенных не успев занять место за семейным столом, встречая падающее на нас внимание.

Предугадать реакцию матери не сложно, моя Колючка в надежных тисках, и я встречаю это внимание вычурной публики широкой улыбкой, поднимая руку в приветственном жесте:

– Он самый! Любимый сын виновников торжества со своей девушкой. Добрый вечер, уважаемые гости! Добрый вечер, любимые родители! Прошу нас извинить за опоздание, но… Мы ослышались или, кажется, в этом зале прозвучало слово «Горько»?

Я обожаю свою мать. Карловне хватает несколько секунд, чтобы понять промашку и взять ситуацию под контроль, и вот уже отец целует ее, аккуратно касаясь губ, прижимая к себе за талию крупными ладонями, показывая легким поцелуем, легшим на висок, рукой, скользнувшей по бедру, что эта женщина принадлежит ему.

– Горько! – кричу я. «Горько!» – вторит зал, и Коломбина восторженно шепчет под моим подбородком:

– Какие же они оба красивые.

– И счастливые, – поддакиваю я, чувствуя, как неожиданно щемит в груди при взгляде на родителей. – Поверь знающему человеку.

– Прошу, молодые люди! Вот сюда, в центр зала, за праздничный стол наших сегодняшних «молодоженов». Сейчас последует неофициальная часть поздравления, так что поспешите присоединиться!

Распорядитель прокладывает путь к столику, улыбаясь через плечо, а я наклоняюсь к девчонке, чтобы встряхнуть с нее оцепенение.

– Тань, если ты не сойдешь с места, мне придется взять тебя на руки. Я не против, но гвоздь сегодняшней программы не мы. Смелей!

Не только Коломбина напряжена. Карловна тоже подходит к столу деревянной походкой, не спуская с девчонки у моего бока немигающих глаз.

– Мам, Пап, – я встречаю родителей широкими объятьями, заключая в кольцо своих рук. – Поздравляю! Ну вы у меня даете! Я люблю вас, вы же знаете.

– Знаем, – осторожно улыбается отец, поглядывая на мать с замешательством, причину которого я отлично понимаю, и виновато бросает, – Люда?

Но Люда не слышит, упершись в Коломбину взглядом. Сейчас на нас обращено внимание всего зала, и хозяйка вечера, после некоторого колебания, делает шаг навстречу девушке, целуя ее в щеку.

– Добрый вечер, Таня, – говорит с волнением, но тепло. – Спасибо, что пришла. Мы с Максимом очень рады видеть тебя на нашем празднике. Надеюсь, тетя не обиделась, что из-за нашей свадьбы пришлось отложить поездку в деревню?

Кажется, я удивлен не меньше Колючки. Не припомню подобного за Карловной и сейчас стою, наблюдая, как Коломбина краснеет, то ли от вопроса матери, а то ли от ее внимания.

– Добрый вечер. Нет, что вы! Поздравляю вас со свадьбой! Не ожидала увидеть здесь столько людей! Должно быть, вас очень любят.

Она сбивается в дыхании и почти тараторит, что ей совсем не свойственно, и я взглядом прошу мать оставить девушку в покое.

– Да, наверное. Спасибо, Таня. Хорошо, если так.

И снова напряжение в лицах, неловкий момент, и мы с отцом дружно обращаем взгляды в сторону единственного человека, сидящего сейчас за столом, способного разрядить обстановку. Или усугубить стократно, если того захочет нрав, потому что характер у этого человека не сахар.

Впрочем, у меня тоже, и это наша фамильная черта.

– Ба, родная, сто лет тебя не видел! Кстати, отлично выглядишь!

Женщина за столом как раз успела допудрить нос и теперь легко отмахивается от меня ладонью, унизанной перстнями, уронив старомодную пудреницу в сумочку.

– Ой, льстец! Не ври, мой мальчик, и насчет первого, и насчет второго. Всего-то два дня. Как раз с моего визита к протезисту. Кстати, как тебе? – улыбается старушка голливудской улыбкой, и я вскидываю большой палец вверх, показывая ей «класс». – Супер, Ба. Акульи! Джина Лоллобриджида отдыхает.

Я намеренно упоминаю любимую актрису бабули, надеясь, что она поймет, что к чему. И она понимает. Оглядывает сощуренным взглядом меня, мать и останавливает его на Коломбине.

– Красивая девочка. Не похожа на Людочкину. Твоя, внучок?

– Ба, больше вежливости, девушку зовут Таня.

– Мне можно. Я старая и изношенная. И часто говорю, что думаю.

– Моя, Ба.

– Прелестное платьице. Весеннее. Очень мило и тебе к лицу, деточка. Пожалуй, даже больше, чем кому бы то ни было. Нет, мне определенно нравится.

– Спасибо, – отвечает Коломбина, куда ровнее, чем матери. Похоже, она успешно справилась с волнением. И все же пальцы мнут ткань юбки, и я спешу заметить:

– Ба, перестань смущать Таню. Очень тебя прошу.

– Тогда ответь мне, мой мальчик, почему я всегда все узнаю последней.

– Наверно, потому, что ты плохо слышишь. И видишь. И иногда притворяешься глухой тетерей, забравшейся в ступу. Которую ничего никогда не волнует.

– Ну, давай, продолжай, внучок, раз уж подвел разговор к самому главному.

И я продолжаю, обнимая Коломбину за талию и притягивая к себе. Отвечая на капризное покрякивание вполне себе вежливым:

– Знакомься, Таня, это наша Баба Яга.

Семейная шутка не удалась, и девчонка, едва справившись с румянцем, теперь бледнеет на глазах, глядя, как мы веселимся с моей старушкой, перемигиваясь взглядами.

– Виктор, перестань, – пытается вмешаться отец.

– Бабушка, сейчас не время, – укоряет мать, зная, что ей нас не остановить, и Коломбина, еще больше смутившись, тихо переспрашивает:

– Кто?

– Моя бабушка, а точнее прабабушка – Ядвига Витольдовна.

– По рождению – пани Бжезинская, – поправляет бабуля ладонью перманентные кудряшки на затылке и тут же признается, – а по жизни – Комарова. Так что будем знакомы, деточка.

Стол накрыт на шесть персон. Закуски и напитки расставлены, шампанское налито, и отец широким жестом приглашает всех сесть за стол, раз уж нас ждет такое количество людей. Ведущий, не снимая приклеенной улыбки, обходит с микрофоном столики, приглашая гостей присоединиться к поздравлению, поддерживает шумные тосты, и мы с Коломбиной поднимаем свой первый бокал за здоровье молодых.

Горько!

Бабуля щебечет капризной сорокой, отец вежливо поддерживает разговор, а я молча смотрю на профиль своей невозможно красивой Колючки, сидящей сейчас на стуле так прямо и чинно, что хочется провести ладонями по оголенным плечам, расслабляя их и утешая, и в какой-то момент понимаю, что все смотрят на меня, ожидая ответ на заданный матерью вопрос.

– Что?

– Сейчас должен прийти Серж Лепаж, самолет уже приземлился.

– И?

– Не вмешивайся, сынок. Я постараюсь объяснить сама. Все равно, думаю, на этом наше сотрудничество с мэтром можно считать завершенным.

– Ну и пусть. А чем тебе наши девушки хуже парижских?

– Ничем. Лучше, и ты доказал это. Но Серж… – Мать тяжело вздыхает, глядя на меня так, как бывало в детстве, когда я огорчал ее глупыми проделками. – «Нежный апрель» в наступающем сезоне – отправная точка его вдохновения. Он собирался приобрести его для своего дома моды. Я открыла продажу весенней коллекции всего несколько часов назад, в честь праздника…

– Условия были равные. «Галерея платья» открыта. Ты выставила работу сама, предложив и оценив, так что я играл по-честному.

До Карловны не сразу доходит смысл сказанных мной слов, а когда все же доходит, она так и ахает, роняя салфетку из рук, опуская дрогнувшие ладони на стол.

– Витька, только не говори, что ты его купил! Это же была цена для Сержа!

– Не могу. А как иначе, Ма? Ты заслужила.

– Но… зачем?

– А вот с подобными вопросами к отцу. Он должен меня понимать, как никто. И потом, хотелось сделать тебе приятное. И не только тебе, – говорю с намеком, рассчитывая на родительскую сообразительность. – Между прочим, я работаю, как проклятый, имею право.

– Ты сумасшедший!

– Есть немного. – Я только пожимаю плечами. Кто знает? Рядом с Коломбиной все возможно.

– А вот я так не думаю! – вмешивается отец. – Молодец, сынок! Вот это поступок, я тебя понимаю!

– Мам, Пап, Таня немного не в курсе происходящего, все потом, ладно?

– Даже так? – вздергивает мать высокую бровь, и я киваю:

– Даже так.

Неужели она и вправду подумала, что такая девчонка, как Коломбина, могла выклянчить у меня платье?

Признание состоялось, все остались при своих думах, и я боюсь, что за столом вновь повиснет тишина, но бабуля спасает дело, как всегда лаконично оформив точку зрения.

– А вот я не люблю французов. Чванливые снобы, которые терпеть не могут шум и иностранцев. Помню, нам с Виктором в Париже, на Монмартре, когда он был маленький, в одном бистро пришлось трижды просить чашку кофе, а все из-за его шутливого обращения ко мне – пани Яга и заливистого смеха. И что это за глупая манера у мужчин кутаться в гофрированные шарфики? Натягивать на чресла узкие штанишки, как будто в помине не было французской революции и их знати начисто не срубили головы… Тоже мне, Людовики.

Лампы по центру зала погасли, ведущий дал гостям передышку, и сейчас со стороны эстрады звучит легкая живая музыка, приглашая пары на паркет. Я ждал этого момента целый день, девчонка наверняка не согласится, но руки сами тянутся к ней и поднимают за талию из-за стола. Обвивают туже, увлекая за собой…

– Таня, пойдем, потанцуем.

Хоть пару мгновений наедине с Коломбиной, я так соскучился! Зеркальная сфера под потолком начинает вращение, и кожа моей преобразившейся комедиантки в ее раздробленном свете сияет особенным светом под мелкой россыпью камней, платье льется атласной волной… В новом образе она боится вздохнуть и по-прежнему ступает за мной очень осторожно в жемчужных туфельках, но мягкий блеск в карих глазах говорит мне, что она довольна. Что ей нравится. Что Рыжий фей справился с заданием на все сто и получил одобрение своей ершистой Колючки.

Нет, все-таки Карловна волшебница. Я всегда знал, что это платье особенное – лучшее из ее творений. И для особенной девушки. Но, черт, как же хочется снова увидеть Коломбину перед собой в одних чулках. Прижать к себе, сходя с ума от ее податливости, провести ладонями по голым стройным бедрам и зарыться губами в шелк темных непослушных волос… Так хочется.

Удивительно, но она не сопротивляется. Разрешает положить руки на плечи, привлечь к себе и прижаться щекой к ее виску.

– Послушай, Артемьев, я не так, чтобы очень умею…

– Где-то в этом зале сидит Светка и смотрит на нас. Помнишь, ты обещала быть убедительной.

– Думаешь, смотрит?

– Уверен.

– Обещала. – И пальчики Коломбины послушно скользят на шею, пока я раскачиваю нас в такт музыке. – Обещала, – повторяет как будто себе, вскидывая голову, чтобы найти мой взгляд.

– Да, вот так, ближе. У тебя отлично получается.

Мне хорошо с ней молчать. Чувствовать рядом, смотреть, не мигая, в черные глаза, в которых плещется море эмоций и чувств. Этой девчонке никогда и ничего не скрыть от меня, даже укрывшись за стеной упрямства, и сейчас я читаю в них то, что заставляет мое сердце стучать быстрее, а дыхание рваться на сухом вдохе. Кусать пересохшие губы и видеть, как она смотрит на них, как в ответ приоткрывает свои. Опустив ресницы, гладит взглядом подбородок, шею… и снова находит глаза.

Да, Коломбина, мне хочется того же, что и тебе, но ты должна разрешить себе быть настоящей. Еще немного я готов подождать. Еще совсем немного.

– Ты, правда, был в Париже?

– Был. – Мой ответ ее впечатляет, и я спешу добавить. – Так, всего несколько раз. Очень давно.

– И в Нью-Йорке?

– И в Нью-Йорке.

– А я думала, что ты пошутил. А в Италии был?

– Нет, – вру, и она легонько хлопает меня по плечу, показывая, что распознала маленькую ложь.

– А в Роднинске? – улыбается, и я готов смотреть на эту улыбку вечно.

– Конечно, там же твой дом.

– Подумаешь, – вдруг вздыхает, глядя на меня как будто бы со стороны. – А еще у тебя есть бабушка. Надо же, так странно.

– Что именно тебе кажется странным?

– Видеть вас всех вместе. У тебя хорошая семья, настоящая.

– Это да, – с этим очень легко согласиться. – Я счастливчик.

– Артемьев?

– М? – я позволяю своим пальцам поглаживать ее спину. Мне решительно нравится настроение девчонки и то, как доверчиво она смотрит на меня.

– За столом был разговор… «Нежный апрель» – что это? Мне кажется, утром я уже слышала это название. Звучит красиво.

– А выглядит еще лучше, поверь, – улыбаюсь я. – Это, Коломбина, сказочная мечта для многих. Из-за некоторых реалий совершенно недостижимая.

– Правда?

– Абсолютно. Так что не будем о нем.

– Ну и пусть, – слишком серьезно отвечает она своим мыслям. – Ты сегодня сделал для меня гораздо больше.

Эти слова, оброненные вроде бы случайно, тихо и почти невзначай, звучат наивысшей похвалой, и я чувствую, что готов сказать это ей прямо сейчас:

– Таня… – Все что чувствую, что не дает мне покоя, мешая спокойно спать, дышать, находиться вдали от нее. – Тань…

– Пойдем. Танец закончился. Неудобно, стоим тут одни… Все смотрят.

Плевать. Мне всегда было плевать на чужое мнение, но только не на ее. Во всяком случае, не теперь, когда получил от девчонки так много.

Я возвращаю Коломбину за стол и сам сажусь рядом. Родители вернулись раньше, и мы успеваем услышать, как бабушка заканчивает свой монолог тяжеловесным и весьма проницательным, обращенным к внучке:

– Деточка, я вышла замуж в семнадцать, а в двадцать уже была матерью двоих детей! Я знаю, что такое наследственность и глупое выражение лица! Я до сих пор вижу такое же у него, – она без лишнего смущения тычет пальцем в сторону отца. – Поверь, я не ошиблась: попался голубчик!

– Ядвига Витольдовна, так никто и не спорит! – смеется отец, а мать, заметив нас, устало пожимает плечами.

– Бабушка, ну сколько можно. Когда ты уже оставишь Максима в покое?

– Люд, да брось ты! Наша пани Яга такая потешная, пусть веселится. Надо будет, я для вас обеих «Яблочко» на табуретке спляшу, ты же знаешь!

Официанты обновили холодные закуски, Коломбина сидит тихо, как мышь, и когда в бокалы разливают шампанское для нового тоста, я наклоняюсь к ее уху, обнимаю за плечи, чтобы сказать:

– Таня, хватит делать вид, что ты на празднике. Ты в самом деле на празднике, родители на угощения не поскупились, пожалуйста, уважь их и свой желудок вниманием. Перед тобой фуа-гра с трюфельным соусом – попробуй. Я уверен: ты сегодня так ничего и не ела, а это блюдо просто пальчики оближешь. М?

Я опускаю салфетку на ее колени. Расправляю долго, оставив руку на стройном бедре.

– Хочешь, я покормлю тебя с рук? – предлагаю тихо, и она тут же поспешно вскрикивает:

– Нет! – Но увидев на моем лице довольный оскал, бурчит привычно, скосив на меня взгляд. – Вот еще. Только попробуй, Рыжий, вытворить нечто подобное, и я…

– Откусишь мне важную часть тела, я помню.

И после застольной паузы, когда тарелки пусты, а бокалы подняты и опрокинуты:

– Пойдем, Коломбина, покусаемся. Сегодня отличный вечер, и я ни за что не дам тебе скучать.

Мы снова надолго забываемся в объятиях друг друга. Сколько прошло танцев – два, три? Неважно. Важна лишь близость Коломбины, и ее желание быть рядом.

– А вот и акула, – замечаю неохотно, вспомнив свою легенду, шитую белыми нитками, когда нарядная Уфимцева проплывает мимо нас, впившись в плечи какого-то важного мужика. Смеряя девчонку свысока обиженно-завистливым взглядом.

«Вау!» – читаю восторженное на лице соседки, едва отворачиваю Коломбину к ней спиной, и вижу, как одноклассница оттопыривает вверх два больших пальца, показывая, что искренне впечатлена происходящим.

Светке можно верить, она всегда умела радоваться за друзей, и сейчас, когда девушка качает головой, показывая знаком: «Ну, Витька, ты молоток!», мне остается только признать ее правоту широкой улыбкой.

Да, я молоток. Я чертов хреновый умник, что поймав яркую бабочку в руки, не может думать ни о чем другом, как только: попалась, милая! Глупая, наивная Коломбина, пожелавшая для Рыжего Карабаса стать лучше!

Черт! Так бы и въехал себе кулаком по роже.

В зале происходит неожиданное оживление, и я понимаю, что прибыл новый гость. Он просит ведущего вечера не поднимать вокруг него шумиху, проходит качающейся походкой через весь зал, помахивая парчовым саквояжем, и мне хватает двух секунд, чтобы понять: он мне не нравится. Не нравится эта длинная кудрявая каланча «под шафе», у которой даже нет сил подтянуть к яйцам мешком болтающуюся у колен мотню и снять с шеи обмотанный в три огиба дурацкий шарф.

Мы не на приеме в посольстве, не на официальном мероприятии награждения избранных, мы на званом ужине, но даже на такой светской вечеринке существует негласный протокол вежливости, и я не намерен его нарушать.

Я даю время Ядвиге обработать гостя, родителям – встретить его с должным радушием, и возвращаюсь с Коломбиной к столу. Как раз в тот момент, когда француз, оставив руку пани Бжезинской, к неудовольствию отца расцеловав мать по-свойски в обе щеки, опрокидывает в себя бокал дорогого шампанского, между фееричными комплиментами хозяйке и празднику, давая знак официанту налить ему что-нибудь покрепче.

– Тань, этот кудрявый малый немного с придурью, не обращай на него внимания, – на всякий случай предупреждаю девчонку, оглядывая черноволосого кутюрье, умудрившегося даже под шарф нацепить бабочку из парчи. – Не удивительно, геи все такие.

– А он что, гей? – тут же распахивает глаза Коломбина, и я уверенно заявляю, не давая повода усомниться в моих словах:

– Конечно, неужели сама не видишь? Не удивлюсь, если он и дружка какого-нибудь с собой притащил, – шепчу доверительно на ухо, наблюдая, как она проникается новостью. – С такого станется. Лезут потом ко всем со своими поцелуями…

Не факт. Но девчонке о том знать не обязательно. Лучше сразу облегчить всем жизнь, настроив струны на нужный лад.

Мы подходим, и мать считает нужным что-то сказать. Замечает с улыбкой наше появление, но француз не слышит ее. Стоит нам приблизиться, он застывает, медленно отставляя бокал в сторону. Вскидывает над головой руку, наклоняется вперед… Я не силен во французском, до Ядвиги с Карловной далеко, но и моих знаний хватает, чтобы разобрать его восторженный лепет и тут же захотеть придушить. Все же чутье меня не подвело.

– О, мой Бог! Мадам Карлоффна, что я вижу! Это сюрприз для меня?.. Невероятно! Мой «Нежный апрель»!.. Стоп! Не говорите ни слова! Дайте мсье Сержу насладиться моментом… Какие линии кроя! Какая великолепная огранка камней! Какой яркий типаж модели! Я уже вижу свой будущий «Славянский ноктюрн» во всех фэшн-изданиях, вдохновленный дыханием весны и юности! Это будет нечто незабываемо-фееричное!.. Ох, мадам, – Лепажу не сидится, и он дважды обходит нас, чтобы вновь упасть на стул, – признайтесь, у этой девушки определенно есть французские корни!.. Глаза! Какие выразительные глаза парижской ночи! В таких, как в темных водах Сены отражаются самые яркие звезды, поверьте знающему человеку!.. Дорогая, должен сказать, что ты потрясающа!.. Все! Решено! Убедили! Сюрприз удался! Сержу Лепажу хватило секунды, чтобы сказать: я хочу ее! Хочу «Нежный апрель» во всем его сегодняшнем великолепии!

Вот теперь француз смотрит на мать, а она на меня, умоляя взглядом держать себя в руках.

– Мадам, в каком доме моделей вы нашли эту милую цыпочку? Вы непременно должны свести меня с ее агентом. Когда будем подписывать контракт, я готов оговорить все условия. Вы верно угадали мой вкус, дорогая! Впрочем, как всегда.

Вряд ли Коломбина уловила суть разговора, но внимание мужчины окатило девчонку волной, и она напрягается:

– Артемьев, – опускает пальцы на мое запястье, крепко сжимая его. – Что происходит? Что он говорит? У этого мужчины вид блаженного шизофреника. Зачем он прыгал вокруг нас?

– Говорит, что где-то тебя видел. Вспоминает где, а вспомнить не может. Но очень-очень хочет.

– Бедняга. Нет, я его точно впервые вижу.

– Спрашивает, может быть, в парижском метро? На берегах Сены? Нет?

– Ты что! – изумляется Коломбина и улыбается так, что у меня замирает сердце, а взгляд прикипает к ее мягким губам, таким сочным под нежно-алым блеском. – Конечно, нет! Я нигде дальше Роднинска не была!

– Вот и хорошо, успокойся, Таня. Подумаешь, велика потеря! У тебя еще все впереди! Говорю же: чудак с придурью. Просто кивни ему, пожалуйста, отрицательно, а то сама видишь, какой жук – хрен отцепится.

И Коломбина послушно кивает, затем мотает головой, пока я шепчу у ее виска, как самый подлый змей-искуситель, не желая делить свою девчонку ни с кем…

– Скажи: «Нет, мсье! Никогда и ни за что! Даже не мечтайте!»

…Старательно выговаривает за мной слова на французском, вежливо улыбаясь:

– Non, monsieur! Jamais, aucun moyen! Ne même pas rêver! – заставляя француза открыть рот в изумлении, отца с растущим любопытством наблюдать за разворачивающимся действием, а мать унять кашель стаканом апельсинового фреша со льдом.

Лишь Баба Яга смеется, кряхтя в платок, и я подмигиваю ей, послав воздушный поцелуй, оскалившись гостю фирменной кривой ухмылкой.

На-ка выкуси, подлый французишка! Хочет он. В глотку два пальца – это все, что я могу предложить. И то, только из уважения к родителям!

Проходит долгая минута, и Карловна вспоминает о своих прямых обязанностях хозяйки.

– Серж, это мой сын Виктор. А это – его девушка Таня. Таня вовсе не модель, а наша гостья. Извини, если ввели в заблуждение, некрасиво получилось.

– Не модель? – всхлипывает изумленный француз.

– Увы.

– А как же «Нежный апрель»? – удрученно разводит руками, и Карловна отвечает, опустив плечи, кинув на меня осуждающий взгляд.

– А это Виктор сам расскажет «как». Я смотрю, он сегодня на удивление словоохотливый.

Расскажу. Обязательно расскажу, соглашаюсь я. Как-нибудь потом! А сейчас звучат новые тосты, поздравления, напутствия и пожелания юбилярам, и мать с отцом ускользают от нас, чтобы станцевать под крики «Браво!» и «Горько!» свой свадебный вальс. Я наблюдаю их постановочный танец с сыновним интересом до конца и когда, наконец, бросаю взгляд на Коломбину, обнаруживаю девчонку на ногах, мягко высвобождающуюся из цепких рук француза.

– Твою мать!

Но Коломбина уже освободилась и села на стул, оставив Лепажа пьяно качать кудрявой головой и сетовать Ядвиге на недостаточную крепость виски.

– И что это было?

– Не знаю. Похоже, этот Серж все еще уверен, что мы знакомы. И вообще, странный он какой-то. Ты точно уверен, что он гей?

– А в чем дело?

– Артемьев, мне кажется: он лапал мою задницу. Я сначала подумала, может, платье помялось или еще что, а потом еле сдержалась, чтобы не врезать ему в глаз. Представляю, как бы твоя мама расстроилась.

Ну еще бы.

Значит не гей.

Плохо.

Улыбка у Бампера широкая и какая-то ненастоящая. Этому парню свойственно улыбаться, и я бы поверила в ее искренность, если бы не что-то хищное и острое, проявившееся в его лице.

– Артемьев, что с тобой?

– М-м? – он отворачивается от француза, и черты лица тут же смягчаются. Рука опускается на спинку моего стула, а лицо наклоняется. – Таня, ты что-то сказала?

За стол возвращаются родители Рыжего – смущенные и разгоряченные всеобщим вниманием, и я стараюсь заметить ему как можно тише:

– Да, сказала. Я спросила: что с тобой? Ты какой-то странный.

– Тебе показалось, – спокойно уверяет парень и как ни в чем не бывало тянется к бутылкам с напитками. – Лучше скажи, что тебе налить? Шампанское? Вино? Не хочу, чтобы ты грустила.

Выпито уже немало, и я сомневаюсь. Все же мы не на студенческой вечеринке.

– Думаю, на сегодня с меня хватит.

– Да брось, Коломбина, не упорствуй, – натянуто смеется Рыжий и невзначай заправляет мне прядь волос за ухо, – и половины вечера не прошло, а ты уже сдалась. Я сегодня почти не пью, так что хочу хоть тебя увидеть во хмелю! Как-никак свадьба у нас. Так сказать, семейное торжество.

Ну вот, сказал и снова вперился взглядом во француза, как будто тот ему должен чего.

Иностранный гость что-то спрашивает у Артемьева, и тот лениво отвечает, ощерившись на звук чужого голоса чеширским котом. «Коломбина» улавливаю я знакомое прозвище в его словах и тут же слышу веселое и непонятное от кудрявого псевдогея:

– Oui, colombe! Il est une colombe! Seulement de cette façon et non l’inverse!

Они оба смеются, и Рыжий наставляет на француза палец. Снова что-то замечает ему, кивая головой на выход, но Карловна тут же вскидывает подбородок:

– Виктор, – выдыхает со свистом, с нечаянным стуком опуская на стол хрустальный бокал. – Не смей!

– Да ладно тебе, Ма! Все нормально. Мы просто выйдем с Сержем, покурим. Поболтаем по-мужски. Правда, Серж?

– Oui, madame.

– Максим! – Карловна кажется совсем расстроенной и встревоженной. – Ну хоть ты скажи!

– Людочка, а я причем? – разводит руками Артемьев-старший. – Наш сын давно вырос. Хочет поговорить? Пусть поговорит, не маленький. Хотя я всегда считал, что курение мешает продуктивной беседе.

– Таня!

Но меня не надо просить дважды, я тоже чувствую что-то не то.

– Витя… Вить! – ловлю его запястье, когда он почти уже ускользнул от меня и возвращаю парня себе. – Пожалуйста, не надо.

– Все хорошо, Таня. Все хорошо, девочки! – На лице Рыжего застывает чистое изумление. – Вы чего всполошились? Мы выйдем на минутку и сразу же вернемся! Я только покажу Сержу вид на центральный парк.

– Как покажешь? Он же в другой стороне города!

– Неважно, – смеется Артемьев, обнимая француза за плечи. – Серж все равно об этом не знает.

Они уходят из зала в обнимку, а я вместе с Карловной огорченно поджимаю губы: и что это было?

С уходом мужчин разговор за столом как-то сник. Я вяло ковыряю вилкой в салате, поглядывая на дверь… Обстановка немного напряженная, и только бабуле Рыжего, кажется, ничто не может омрачить праздник. Она достает из сумочки длинный мундштук, сигарету и, ловко прикурив ее от зажигалки, принимается сквозь очки внимательно изучать мой профиль.

– Как ты сказала, деточка? Кто у тебя родители? Напомни старой, если я пропустила.

– Я не говорила.

– И все-таки.

Не знаю, почему я так нервничаю? Но голову поднимаю уверенно, встречая любопытный взгляд.

– Механик… Мой отец механик в автомастерской.

Это звучит слишком просто в пафосном кругу сегодняшнего праздника, рядом с красавицей Карловной и ее мегауспешным мужем, и я спешу заметить, словно в оправдание, злясь на себя за эту маленькую заминку:

– Очень хороший механик. Если честно, то самый лучший!

А кому не нравится, пусть катится к черту!

– Надо же, – удивляется старушка. Я жду, что она отвесит какое-нибудь едкое замечание по поводу моего родителя-пролетария, а может даже, наряда провинциальной девчонки, непонятно каким образом пробравшейся к ним на семейное торжество, но она лишь весело хмыкает, затягиваясь дымом. – Кто бы мог подумать.

– Точно! Так вот ты в кого такая смышленая! А ведь Виктор говорил. Ядвига Витольдовна, видели бы вы, как эта девочка в два счета спасла от пожара мой автомобиль! Думал, так и останемся мы с Людочкой на обочине торчать до лучших времен. Водитель мой – Сашка, в отношении техники пацан еще…

Я не слушаю дальше. Не слышу, что и когда успел рассказать обо мне Рыжий. Что-то в этом зале смущает меня. Что-то знакомое и еле уловимое в щебете голосов и звуках приглушенной музыки. Я снимаю салфетку с колен и встаю. Говорю запоздало, шагнув от стола:

– Извините, я на минутку…

Прорываюсь сквозь танцующие пары, мимо столиков в направлении дамской комнаты, любезно указанном официантом, не понимая, что сорвало меня с места, когда вдруг слышу знакомый смех. Ее смех – женщины, так часто исчезающей из моей жизни, что я устала ждать ее возвращения. Между показательными играми в «дочки-матери» так редко вспоминающей обо мне, что перестала надеяться и верить. Ждать звонка. Думать, что что-то значу для неё. Для этой невысокой и неяркой женщины, совсем не похожей на меня, сидящей сейчас в компании незнакомых мужчин с бокалом вина в руке. И все же, когда я слышу ее смех – кокетливый, с хрипотцой, свободный смех не обремененного тягостями жизни человека, я останавливаюсь посреди зала, не в силах продолжить путь. На какие-то долгие секунды потеряв способность двигаться.

Это глупо стоять столбом в кругу танцующих пар, не слыша музыки и чужих голосов, не помня, кто я и зачем здесь нахожусь. Опомнившись, я прохожу мимо ее стола, не отводя глаз, и она провожает меня мимолетным вежливым взглядом. В продолжение развернувшегося за столом спора поворачивается к друзьям, покровительственно опускает руку на плечо молодого брюнета, но это выше меня – потребность быть узнанной, и я возвращаюсь, чтобы показаться в поле ее зрения еще раз. И еще. Бреду мимо компании с колотящимся сердцем, чувствуя, как его сжимает паника и смятение, а ноги наливаются неподъемной тяжестью, чтобы получить от женщины короткую долю внимания. Приветственный взмах руки с поднятым бокалом.

– Девушка, присоединяйтесь к нам, не стесняйтесь! У нас весело! – предлагает незнакомый мужчина, отодвигаясь на стуле, но я уже отступила и бегу прочь, едва не задыхаясь от перехватившей горло обиды.

Этого не может быть! Не может!

Влетев в коридор, распахиваю дверь туалетной комнаты и зависаю над умывальником, впившись пальцами в белый мрамор, уставившись блестящими глазами на свое побледневшее отражение.

Не знаю, как он оказывается в женском туалете. Сколько я стою так, держа руки под струей холодной воды, но когда горячие ладони Бампера ложатся на мои плечи, притягивая к его груди, я наконец-то могу очнуться.

– Таня? Что случилось? Ну ты и напугала меня. Я уже было подумал, что ты сбежала с праздника как Золушка. Ругал себя, дурака, последними словами, что оставил тебя одну. Тань, ты побледнела… Тебе нехорошо? Тебя кто-то обидел?

Я смотрю на него, выросшего за моей спиной в зеркальном отражении, и он нетерпеливо сжимает пальцы. Напрягает линию губ, раздувая тонкие ноздри…

– Только не молчи, скажи, слышишь! Скажи кто!

А я не молчу. Я просто не могу сейчас выразить словами то, что чувствую. Что чувствую, глядя на него, такого близкого, родного человека, сказавшего взглядом гораздо больше, чем словами. Я поворачиваюсь и утыкаюсь лбом в крепкое плечо Рыжего. Хочу обнять, но это слишком, и я сжимаю задубевшие пальцы в кулаки.

– Она здесь. В этом зале.

– Кто? Светка?.. Господи, Тань, да не бери в голову! Давно надо было тебе сказать – это я дурак виноват…

– Нет, не Света. Мама.

Кажется, я смогла удивить парня, потому что он молчит долгую минуту вместе со мной.

– В смысле… Твоя мама?

– Да.

– Но… Хмм. Вот это сюрприз, – Бампер шумно выдыхает в мою макушку, видимо, поднимая брови. – Ты говорила с ней?

– Нет.

– Просто сбежала?

– Да.

– Хочешь подойти? Хочешь, чтобы я был рядом?

– Нет, – я уверенно мотаю головой, но тут же сдуваюсь, как воздушный шарик. – Не знаю. Че-ерт…

– Таня…

– Артемьев, скажи, – я отступаю от парня, чтобы поднять на него глаза. Не замечая, как он тянется ко мне. – Как можно не узнать своего ребенка?

– Что? Ты о чем? Я не совсем понимаю.

– Разве можно не узнать свою дочь? Смогли бы твои родители не узнать тебя?.. Пусть даже вместо своей привычной одежды ты бы вырядился в лохмотья?

Он не сомневается ни секунды.

– Ерунда какая. Конечно, нет!

– А ведь мы с отцом думали, что она на конференции в Гонконге. Или на своем чертовом шельфе ищет нефть. Что у нее куча важной работы и нет дела до нас. Нет лишней минуты на телефонный звонок, как всегда, потому что ее звонки стоят дорого, а время еще дороже. Но ведь сейчас она здесь. В городе. Рядом. Ладно отец, она всегда врала ему, но я… Мне, мне получается тоже?..

Не знаю, что Бампер видит в моих глазах, но он как-то натужно сглатывает, сжимая рот добела в бесцветную линию. Играет желваками на красивых скулах, а я вдруг касаюсь его щеки холодными пальцами. Потому что хочу. Потому что не могу не коснуться. Потому что мне очень нужно сейчас почувствовать хоть немного человеческого тепла.

– У тебя ссадина на губе. Ты все-таки подрался.

Он не отвечает, и я прошу:

– Прости меня, Вить, за все. Сначала Гарик, теперь вот это. Не хотела портить тебе праздник, просто видишь, как вышло.

– Не говори так.

– Но это правда! А еще я дочь механика, пусть даже в красивом платье. Не смогла соврать твоей бабушке, и кажется, ей эта новость не понравилась. Наверно, зря ты меня привел сюда, только огорчил родных. Все равно ведь не поверят.

– Не зря. Я всегда делаю то, что хочу. Плевать я хотел на чье-то мнение!

– А разве так можно? – я незаметно от себя затаиваю дыхание: как же Рыжий не похож на Вовку!

Но он не успевает ответить, мы оба оборачиваемся на звук взволнованного женского голоса, раздавшегося в дверях:

– Таня? – И уже громче, с каким-то испугом и недоверием. – Таня, дочка, неужели это и правда ты?

– Привет.

– Господи, милая, как я рада тебя видеть!

Мать подходит и обнимает меня, целует в щеку. Что-то радостно щебечет о том, какая я у нее взрослая и красивая. Касается щеки, волос, повторяет несколько раз, как удивлена нашей встрече и не верит своим глазам, а я не слушаю ее. Я прошу Рыжего, почувствовав кожей образовавшуюся после него пустоту:

– Не уходи. Пожалуйста.

– Не уйду, я буду рядом. Ну что ты испугалась, Тань? – улыбается. – Я просто подожду за дверью…

Здесь, близко, возле тебя – обещает взглядом, и я ему верю. Не бросит и не уйдет. Удивляюсь и радуюсь его близости. Тому, что он есть у меня. Тот, кто мне так нужен.

– Дочка, ну ты даешь! Это ведь сын Максима Артемьева? Он что, твой парень? Ты знаешь, что его отец известный спонсор? Мы познакомились лет пять назад в Германии, его фирме нужна была моя консультация, с тех пор и общаемся. Господи, ну и дела. Я-то думаю, что моя девочка занята учебой, или с отцом в гараже возится, как всегда, а она отхватила себе видного парня и преобразилась в настоящую красавицу! А мы еще за столом гадали, что за пассию привел на праздник сынок Артемьевых!..

Я молчу, и мать продолжает, сняв с меня свои руки.

– Ну чего ты обижаешься, Таня. Ну, опростоволосилась я. Выпила, расслабилась, с кем не бывает. Да даже Андрей бы тебя сейчас не узнал!

– Узнал бы. Из тысячи бы узнал. С первого взгляда.

Раньше матери всегда удавалось смехом сгладить неловкий момент или очень важной отговоркой, но не теперь.

– Ты давно прилетела? Я не знала, что ты в городе.

– Да… третий день, как вернулась. Хотела сразу же позвонить домой, но понимаешь, дочка, сам перелет дался сложно, я ведь уже не девочка, отчет руководству, конференция, подготовка к презентации совместного с китайцами проекта… Мы почти подписали контракт на совместную разработку месторождения, представляешь! Я не успела.

– Я давно не живу в Роднинске, если ты забыла. Мне не трудно приехать. Двадцать минут городским транспортом, это не пересечь океан. Неужели я совсем не нужна тебе?

– Господи, Танечка, ну что ты такое говоришь! – вот теперь знакомый смех. Точнее, остатки былого смеха, приправленные искренней горечью и сожалением. – Конечно, нужна, ты же моя дочь!

– Говорю то, что чувствую. В который раз говорю, только ты разве слышишь? Отец – он давно понял, а я все еще продолжаю надеяться. Точнее, продолжала надеяться, пока сегодня не увидела тебя здесь. Давно поняла, но отказывалась верить.

– Это Андрей, да? Он что-то сказал обо мне? Поверь, доченька, это не так! Я всегда…

– Не смей при мне полоскать его имя! Дружкам своим рассказывай, какой у тебя плохой муж, если они вообще знают о его существовании, не мне! Я помню, как вы жили. Как мы с ним жили. Не мучила бы, отпустила человека. Он еще может быть счастлив.

– Так я и не держу.

– Не правда!

– Правда, – в этот раз горечь в голосе матери какая-то женская, незнакомая мне. – Мы давно с Андреем все решили. А штамп в паспорте… Я ведь человек выездной, Таня, с репутацией, с именем, наш брак – чистая формальность. Мне так удобно.

Надо же, оказывается, я могу улыбаться. Лучше уж так, чем позорно разреветься при ней.

– Удобно? А я думала: дело во мне, в твоем ребенке. Даже в этом отец оказался добрее тебя. Во всяком случае, он разрешал мне верить, что у меня есть не только отец, но и мать.

Она вздыхает и покорно кивает. Опирается спиной о стену, чтобы вынуть из сумочки на плече сигареты. Закуривает одну дрожащей рукой, запрокидывает голову, выпуская из легких крепкий дым.

Господи, как же я ненавижу его – специфический, едкий, терпкий дым ее любимых «Captain Black». Когда-то я хранила пустые смятые пачки под подушкой, в детских книжках, засовывала в карманы отцовских брюк, вдыхала табачный запах, как дорогой аромат, пока не поняла, что он ассоциируется у меня с потерей. С тем, что назавтра исчезнет, рассеется, пропадет без следа, как рассеется перед глазами этот белый дым, оставив в душе непреходящую тоску. Очень рано поняла, вот только принять до последнего не могла.

И сейчас, когда я смотрю на нее, мой взгляд недружелюбен и колюч, в горле гуляет ком, но я не дам ему выдать себя, позволив голосу сорваться. Лучше потом, все потом, не теперь. По крайней мере, спасибо отцу за то, что позволил так долго жить в тени иллюзий.

И все равно следующие слова матери звучат неожиданно.

– Я знала, что когда-нибудь мне придется сказать. Объяснить тебе, Таня. Но не думала, что момент откровения произойдет вот так вот…

– Как? В туалете ресторана?

– Нет. Не знаю, – она роняет горький смешок, – спонтанно, что ли. Понимаешь, в нашей сегодняшней жизни… В том, как мы все живем, есть и вина Андрея.

Горло все-таки перехватывает, отчего ответ получается полузадушенным.

– Даже слышать не хочу. Ты не имеешь никакого права так говорить!

Она смотрит на меня, наклонив голову. Совсем не зло. Так, как смотрит на своего ребенка мать.

– Просто удивительно, дочка, как ты его любишь. Андрей всегда хотел тебя. С первой секунды, как узнал о моей беременности, был уверен, что родится девочка. А я ждала сына. Только не прими на свой счет, я рада, что ты есть у меня, но мечтала показать сыну мир… Передать свое дело.

– Мне не интересно сейчас слышать о твоих фантазиях. Не думаю, что пол ребенка что-то бы изменил в твоем отношении к материнству. И к отцу, – все же решаюсь сказать я.

– Да, – она ведет рукой, соглашаясь. Снова затягивается дымом, докрасна разжигая огонь в сигарете. – Сейчас я понимаю, что да. Я знаю, Таня. Знаю, что плохая мать. Увы, какая есть. Ты должна понять: материнство – не мое призвание. Я человек-скиталец, человек, принадлежащий всем, и в то же время никому. Так случилось, что в моей жизни интрижка с симпатичным студентом закончилась рождением ребенка. Когда-то я считала этот факт ошибкой. Когда-то, – она все же находит силы выдержать мой взгляд, бледнея в лице, – но не теперь. Андрей оказался честнее и смелее меня. Никогда бы не подумала, что он сможет справиться со всем один.

– Знаешь, – продолжает рассказ, после затянувшейся между нами паузы. – Он так смотрел на меня, когда мы встретились, как будто я составляла для него целый мир. Он любил меня, нас разделяло десять лет, и твой отец казался мне наивным мальчишкой. А потом вдруг этот мальчишка повзрослел.

И снова пауза, и я ничего не хочу говорить.

– Это было желание Андрея сохранить наш брак. Ради тебя, Таня. Ты уже взрослая и должна понимать. Возможно, сможешь понять меня, как женщину. Долгое отсутствие вдали от семьи, мужской коллектив… Да, моя вина в том, что я ошиблась, что не устояла. Но Андрей… Он так и не смог простить меня. Упрямый норовистый мальчишка. Мы перестали быть близки восемнадцать лет назад. По сути, наш брак давно распался. А ты… Я всегда была уверенна, что вам хорошо вдвоем. Спокойно без меня.

Это слишком – такое признание. Мне так плохо, что я едва могу дышать. Да, я думала, что преодолела обиду и научилась жить без нее, но… разве у меня был выбор? Все это время, пока я ждала ее домой, ждала ее звонка, весточки, хоть какого-нибудь внимания, она думала, что нам с отцом хорошо вдвоем. Обида не просто душит, она разрывает грудь, застилает слезами глаза, но я не хочу, чтобы мать видела момент моей слабости, и просто бегу. Бегу, как бежала в детстве, чувствуя ее равнодушие, к тому, с кем мне хорошо. Кто меня любил, любит и будет любить всегда.

Да, нам хорошо с отцом вдвоем! И больше никто не нужен!

Вот только у отца появилась Элечка.

И маленький Снусмумрик.

И я не помню, где оставила свой телефон…

– Стой, Коломбина! Ты куда?

Руки Рыжего ловят меня и прижимают к теплому боку парня. Он тоже курил, но запах его табака – легкий, смешанный с запахом туалетной воды, кажется мне сейчас милее чистого воздуха, и я затихаю в его руках, как пойманная в силки птица, растерявшись и не зная, что сказать.

– Пойдем выпьем, Тань. Немного. Со мной можно. Хорошо?

– Да.

– Вот и умница. Не сейчас, – а это моей матери. – Позже, если она захочет. – И снова мне, уводя в праздничную толчею зала. – Надо же! Ты у меня не просто Золушка сегодня, ты у меня ходячий сюрприз!.. Ну, успокойся, слышишь, уже все позади. А хочешь, я докажу тебе, что умею ходить на руках?

Нас встречают за столом тепло. Родители Бампера мило щебечут между собой, Баба Яга что-то нашептывает на ухо улыбающемуся французу, потерявшему где-то свою бабочку, шарф и даже парчовый саквояж… У мужчины подбит глаз, взъерошены волосы, а к носу приложен носовой платок, но в целом он выглядит неплохо, и я сажусь на свое место и жду, когда Рыжий нальет мне немного вина.

– А? – спрашиваю в ответ на его вопрос, поглядывая в сторону стола матери, не замечая, как его пальцы отбирают у меня бокал и промакивают салфеткой у тарелки небольшую светлую лужицу. – Извини, не расслышала, ты что-то сказал?

– Ты пролила на стол вино. Тебе так плохо?

– Нет, – вру, понимая, что должна взять себя в руки. Мать тоже вернулась за стол и, кажется, чувствует себя в кругу друзей вполне комфортно. Я отворачиваюсь, чтобы больше не смотреть на нее. Чтобы очень постараться не смотреть на нее. – Все хорошо, правда, – успокаиваю парня, – просто отвлеклась.

– Я хочу, чтобы ты улыбалась. Не могу видеть тебя такой.

– Прости, не получается. Но если я замечу на горизонте акулу-Светку, я постараюсь оскалить все тридцать два клыка, обещаю.

За столом мать и отец Рыжего, рядом – десятки любопытных глаз… Ему бы задуматься, но он, не смущаясь никого, придвигается ближе, переплетая наши пальцы. Играет ими на глазах у всех, не отпуская мой взгляд.

– Коломбина, но разве дело в Светке? – спрашивает, понизив голос.

– А в чем? – выдыхаю я, поймав его взгляд на своих губах.

– В нас. В тебе и во мне, неужели ты до сих пор не поняла?

Лицо Рыжего серьезно, рот плотно сжат… Я боюсь вздохнуть, так открыто он смотрит на меня.

– Никуда не уходи, слышишь! – просит вдруг, отпуская пальцы, и прежде чем я успеваю что-то ответить, стремительно встает из-за стола. – Никуда! – повторяет, коротко обернувшись, и я вижу, как широкая спина Бампера скрывается в кругу танцующих пар, чтобы показаться у самой сцены.

Конечно, Рыжему не нужны ступени. Подойдя к возвышению, он едва задевает край ладонью и легко вспрыгивает на подмосток. Уверенно расправляет плечи, подходя к музыкантам…

– Чтоб мне до ста лет дожить! Людочка, кажется, сейчас что-то будет! – удивленно, по-старчески весело восклицает бабуля, и Карловна с мужем тут же прерывают разговор. Смолкают на полуслове, оторвавшись друг от друга, как смолкает каждый человек в этом большом, красиво украшенном зале, потому что музыка вдруг затихает, а в руках у Рыжего оказывается микрофон.

Я тоже смотрю на него во все глаза, не зная, как расценить сказанное, понимая, что не смотреть на него невозможно. Обаяние у этого парня в крови, гибкая спортивная фигура в белой рубашке притягивает взгляд… Каким бы серьезным он ни ушел от меня, сейчас на его губах снова играет улыбка, делая его особенно привлекательным для женских глаз.

Да, такому, как он, не откажешь, не отвернешься и не пройдешь мимо. Такие, как он – всегда берут свое. Рыжему море по колено, что уж говорить о поцелуе обычной девчонки, когда-то так смутившей родителей Вовки.

А еще… он ни разу за этот вечер ни в чем не упрекнул меня.

«В тебе и во мне…»

Я чувствую, как сердце, ухнув в бездонную ледяную пропасть, вспыхивает огнем. Бьется в груди часто-часто, зашедшееся в неясном предчувствии, то ли тоски, а то ли несмелой радости. В изумлении, отразившемся в моих распахнутых глазах.

«…неужели ты до сих пор не поняла?»

– Уважаемые гости вечера! Друзья, родные и близкие люди! Извините, что прерываю музыку и интересную беседу за вашими праздничными столами, но мне необходима минута внимания!

Бампер шагает вперед и обводит взглядом притихший зал, завораживая присутствующих людей своей открытой улыбкой.

– Что происходит, Максим? Я о чем-то не в курсе? – слышу я негромкие слова Карловны в адрес мужа и тут же осторожное в ответ:

– Не знаю, Людочка. Сам удивлен не меньше твоего. Впрочем, – со смешком откашливается в кулак мужчина, вскидывая на меня бровь, – кажется, я догадываюсь о чем…

– Я вышел сюда не просто так. В этот праздничный вечер я еще раз хочу сказать всем вам спасибо, что пришли поздравить моих родителей с юбилеем свадьбы! Родители! – Рыжий машет в сторону столика рукой. – Вы у меня самые лучшие! Я горжусь вами и очень люблю! А еще, – опускает руку к микрофону, чтобы за короткой паузой понизить голос, – я хочу сказать спасибо одной девушке, присутствующей сейчас в этом зале. За то, что она согласилась сегодня прийти сюда, и была такой смелой. Она знает, о чем я веду речь. Я хочу извиниться перед ней, неважно за что, и сказать… – Он находит мои глаза и не отпускает. – Сказать ей, что она – самая лучшая девушка на свете! Таня, – я замираю от звука своего имени, громким шепотом прокатившегося по залу, коснувшегося сейчас ушей всех и каждого, – улыбнись! Я делаю это для тебя.

Он отворачивается и проходит к краю сцены. Поставив микрофон в специальную стойку, опускает ее на уровень груди и садится за клавишный синтезатор… Один из музыкантов отвечает, что все готово, можно начинать, и Рыжий благодарно кивает в ответ. Поднимает над клавишами одну руку, затем другую… Коснувшись инструмента, ласково пробегает по нему пальцами. Пробует в связке несколько нот…

Все происходящее настолько нереально, что я не верю своим глазам.

– Ну вот, внучка, я же говорила, что твои старания сделать из Витьки человека не пойдут прахом. А ты «не играет, не играет». Зря, что ли, мы в детстве его грамоты в рамочки вставляли и на стену вешали? Мучили мальчишку столичными фестивалями? Вот тебе и пожалуйста, и перед людьми за правнука не стыдно.

– Да, я слышала. В последнее время Виктор снова стал садиться за рояль. Но я и подумать не могла, что он захочет вот так вот при всех…

В зале почти везде гаснет свет. Освещена лишь часть сцены и наш столик. Робкие ободряющие аплодисменты раздаются со всех сторон, и с каждой нотой, пока Рыжий разыгрывается, все более самозабвенно перебирая клавиши, музыка обретает нужное звучание. Обрывается вдруг, словно сорвавшись в немую пропасть, чтобы в образовавшейся тишине зазвучать новыми аккордами известной композиции Брайана Адамса. Нежными и осторожными. И если во французском языке я ничего не понимала, то здесь… «I Do It for You» узнала сразу.

Я раскрыла пересохшие губы, когда потемневшие глаза Рыжего коснулись меня, а в тишине зала, в котором набатом билось мое сердце, раздался его красивый голос. Мягкий, завораживающий, спокойный и мелодичный голос человека решившего песней сказать:

Когда все заканчивается, и гости (теперь уже щедро) благодарят неожиданного исполнителя аплодисментами, я понимаю, что стою на ногах. Возвышаюсь над столом, незаметно для себя поднявшись со стула, неотрывно глядя на приближающегося ко мне Рыжего, не чувствуя пол под собой, не чувствуя себя… Слыша только его слова, продолжающие звучать в голове.

«Таня, я делаю это для тебя…

…для тебя

…для тебя…»

Не в силах выдержать всю силу потрясения, закрываю лицо руками.

«В тебе и во мне. В нас. Неужели ты до сих пор не поняла?»

Качаю головой, запрещая себе верить.

Нет. Мне это снится. Снится! Праздник, платье, Рыжий… Еще вчера посмеявшийся над глупой девчонкой, а сегодня – исполнивший для нее красивую балладу.

– Коломбина, я хотел, чтобы ты улыбалась, а ты плачешь. Лучше бы я показал, как здорово умею ходить на руках.

– А для любимой бабушки не спел! – сентиментальным всхлипом встречает возвращение правнука Баба Яга, утирая платком уголки глаз. – Но это было замечательно, – довольно выдыхает. – Правду я говорю, а, Серж? – обращается к притихшему французу, и тот с готовностью кивает:

– Oui, madame!

Что-то еще лепечет на французском, хватаясь за бокал, но я не слышу его, иду в танцевальный круг вслед за Рыжим, чтобы приникнуть к его груди в медленном танце. Молчу, не зная, что сказать, и он не требует ответа. Мы просто крепче цепляемся друг за друга, чувствуя опаляющий нас жар и растущую в груди досаду на то, что не место, не время, что не одни…

…Когда он спрашивает, куда меня отвезти, я называю адрес общежития. Он не отрывает глаз от дороги, не спорит, не уговаривает остаться с ним. Он оставляет машину у подъезда и идет рядом со мной. Успокоив вахтершу купюрой, поднимается следом по лестнице, шумно дыша в затылок нетерпением и желанием, и я стараюсь ускорить шаг.

Мы оба знаем, что должно случиться, и почти бежим. Дверь ударяется о стену, платье слетает прочь, бросив волосы на лицо, и вот я уже оказываюсь в руках Рыжего – голодных, смелых, ненасытных, готовых в истомленном ожидании, наконец, взять свое, – встречая сумасшедший натиск его губ протяжным стоном.

– Я так хотел тебя, Коломбина! Весь день и всю прошлую ночь! Я умру, если ты мне сейчас откажешь, но и заставить не могу. Таня… Танька… – Его губы уже на шее, а ладони крепче сжимают бедра. – Танечка…

И такой мучительный вздох, как будто земля уходит из-под ног.

– Ради бога, не мучь, скажи…

– Что? Что я должна сказать?

– Скажи чертово «да»!

– Рыжий, – я впиваюсь пальцами в его волосы, задыхаясь от снедающего меня желания. Теряя голову от его близости, запаха, от тепла его сильного тела. – Ты такой дурак.

Он смеется, сминая мои ягодицы. Не замечая, тянет вверх, на себя. Ласково кусая подбородок, прижимает крепкими бедрами к стене.

– Это что, то самое приглашение?

– То самое, – улыбаюсь, дразня его поцелуем. – Разве я могу отказать парню, снявшему с меня белье так виртуозно, что я даже не заметила? Находящемуся уже практически во мне…

– Черт, Танька… – Он упирается лбом в мой висок, нетерпеливым рывком расстегивая пояс брюк. Стягивает бюстгальтер на талию, открывая доступ к груди. – Как же я хочу, – шепчет, прерываясь в дыхании, чтобы коснуться ее жадным ртом. – Как же соскучился…

И снова требовательная ладонь, скользнувшая между ног, и глаза, заглянувшие, кажется, в саму душу.

– Скажи!

Ну что он, как мальчишка! Но я говорю, потому что не сказать невозможно, пусть и без слов все ясно. Говорю, потому что глядя в серьезное лицо понимаю, как для него важно услышать ответ.

– Да! Да, слышишь, Артемьев! Да!.. Витя, пожалуйста, – урчу в ухо мартовской кошкой, прогибаясь навстречу ласкающим меня пальцам. – Ты же видишь, что я тоже хочу тебя.

– Хочу… – подаюсь навстречу его губам, открываясь для него, встречая, чувствуя наконец Рыжего в себе.

И плевать, что затылок бьется о стену, а бедро царапает пряжка ремня. Что руки сжимают тело до боли в желании проникнуть под кожу. Мы сейчас нужны друг другу как воздух, и я сама целую Бампера почти с яростью, наказывая за то, что сводит меня с ума. Что заставляет так сильно хотеть его.

– Танечка… Танька…

Раскрытые губы на запрокинутой шее и голод – горячий, жаркий, неистовый, томительно снедающий нас.

Он повторяет мое имя снова и снова, бесчисленное число раз, как будто растерял все слова, кроме одного единственного, и это странно действует на меня. Словно хмель кружит голову, заставляя чувствовать себя в эту минуту самой важной для него.

Я встречаю пик наслаждения задушенным запястьем полукриком, а Рыжий топит хриплый стон на моем плече. Обнимает крепко-крепко, и не думая отпускать, даже когда наше дыхание выравнивается, а в ноги ударяет предательская дрожь.

– Тань?

– Что?

– Посмотри на меня.

И все это только для того, чтобы снова поцеловать Коломбину. Смешную девчонку в оранжевом платье из своего прошлого. Мягко, долго, с подчиняющей нежностью, как умеет только он.

Собираясь на вечер, я оставила в комнате настоящий раскардаш, и сейчас мы осторожно пробираемся сквозь разбросанные по полу вещи, чтобы упасть на койку.

– М-м, романтика, – смеется Рыжий, пробуя крепость панцирной сетки на прочность своим сильным телом, растягиваясь на моей постели, как кот.

– Ку-уда? Не надейся сбежать! – тянет меня на себя, когда я останавливаюсь, чтобы снять с уставших ног новые туфли и избавиться от болтающегося на талии бюстгальтера.

– И не думала совсем. Размечтался!

– Давай помогу, – усадив к себе на колени, быстро справляется с застежкой и, приникнув к спине, ловит мои руки. Целует в плечо. – А чулки, моя хорошая, оставь мне.

Я тоже раздеваю его, не желая, чтобы хоть маленькая деталь одежды разъединяла нас. В комнате почти темно, но света лунной ночи из окна хватает, чтобы рассмотреть Бампера во всей красе.

Словно дурачась, он закидывает крепкие руки за голову, выгибая бровь.

– Нравится? – оскаливается кривой ухмылкой, ничуть не стесняясь собственной наготы, когда я задумчиво скольжу по нему взглядом, все еще не веря в происходящее, и мне приходится тут же фыркнуть:

– Ни капельки!

– Нравится, не отрицай!

– Нет!

– Танька, ты чудо! – Рыжий смеется – легко и тихо, но вдруг затихает, возвращая лицу серьезность. Оторвав плечи от подушки, протягивает ко мне руки. – Иди сюда! Не могу, когда ты так далеко!

Я сижу на коленях в изножье кровати – зацелованная, обнаженная, с взъерошенными волосами, но послушно склоняюсь к нему, тянусь навстречу парню, когда он обнимает меня, укладывая на себя. Сама нахожу его губы и целую, сначала осторожно, потом все более исступленно, чувствуя, как пальцы Рыжего ласково зарываются в мои волосы на затылке, гладят шею, спину. Спустившись вдоль позвоночника, осторожно царапают ягодицы.

– Искусительница и мучительница. Я снова хочу тебя…

Ему не надо просить дважды, в своем ответном желании я так же правдива, как он, и поднимаюсь над Рыжим, вскидывая голову и закрывая глаза. Прогибаюсь в спине, подставляя грудь жадным губам.

– Да, – отвечаю, растворяясь в удовольствии, чувствуя, как наполняюсь им.

Да! Да! Тысячу раз «да».

– Тань?

– М-м?

– Не спишь?

– Нет.

– Тогда ты. Чего затихла? Твоя очередь.

Он только что признался мне, что почти не помнит, как потерял девственность, потому как был пьян. Что однажды в детстве соврал друзьям о том, что Баба Яга в их семье живет самая настоящая, по ночам ест мухоморы и летает в ступе, и они боялись приходить к нему в гости. Что в семь лет очень хотел стать Суперменом и мама сшила ему на Рождество настоящий супергеройский костюм, а он потом, как последний придурок целый год в нем спал, прямо в плаще, с игрушечным криптонитом под подушкой, будучи твердо уверен, что во сне всех спасает. Что однажды убежал из дому, прикинувшись немым попрошайкой, но продавщица ларька его узнала и за ухо привела к родителям. Что он мечтал быть путешественником во времени и крутым дайвинистом, найти город подводных жителей, как в кинофильме «Бездна», и подружиться с супер-рептилиями, а приходилось разучивать уроки сольфеджио и учить дифтонги. Что он очень любит шоколадное мороженое и клубнику, но никому и ни за что в том не признается.

– Моя?

– Твоя. Теперь ты должна сознаться в чем-то очень личном. Клянусь, что никому не расскажу!

– Еще чего. Обойдешься! – бурчу я, но бурчу не зло, расплющив щеку о грудь Рыжего, и ему сразу становится ясно, что я почти сдалась.

– Ну, Тааань, – он капризно поджимает губы, касаясь указательным пальцем моего подбородка. Заставляя посмотреть на него. – У тебя одной, что ли, должен быть компромат на меня? Я тоже хочу! Давай что-нибудь из детства.

Не знаю. Я никогда и ни с кем особо не делилась подобными воспоминаниями, но это же Бампер.

– Ладно, – соглашаюсь, складывая ладони на груди так, чтобы опустить на них голову и видеть его лицо. Мне нравится смотреть на него, он так внимательно замер в ожидании, что я не могу сдержать улыбки.

– Знаешь, а ведь рыжий – мой любимый цвет волос.

– Сочиняешь? – удивляется Бампер. Похоже, мое признание смутило его.

– Ни чуточки! Не поверишь, но в детстве я мечтала хоть немного быть похожей на знаменитую Пеппилоту.

– Ту, что Длинныйчулок?

– Угу.

– Ты похожа.

– Думаешь?

– Уверен. Есть в тебе что-то такое, хм-м…

– Какое? Смелое? Безрассудное? Отвязно-веселое? – Я снова кладу щеку ему на грудь, встречая ровное биение сердца. Он тут же гладит рукой мои волосы, забирается в них пальцами, перебирая пряди на затылке. – Или ты все еще помнишь носки в стрекозах и нелепое платье в ромбах?