Коломбина для Рыжего (Янина Логвин) читать бесплатно онлайн полную версию книги (ч. 5)

– А что такого-то, Вить? Чего ты? Интересно же!

– Светка, – на полурычании, – уйди!

– Подожди! Здесь три финальные минуты все решают, – скороговоркой. – Уже всех укокошили, осталась одна графиня. Сейчас вот обыграют ее смерть, найдут документы и сразу же станет ясно, кто убийца…

Мне надо немедленно прекратить это. Все это. Иначе я прямо сейчас вылечу за грань, возвращение откуда будет еще болезненнее и ужаснее вчерашнего. Потому что сегодня одним разом мы с Рыжим не обойдемся. Голод, живущий в нас, слишком силен, чтобы насытится скромной порцией, а прелюдия была непозволительно обещающей. Нет, если мы продолжим так двигаться дальше, я осмелею и сама возьму то, что хочу.

А после упаду на самое дно.

– Всего три минуты, Витюш! Это же новый сезон, а я так ждала…

Три минуты – очень много для того, кто на последнем шаге готов отступить, и для того, чтобы получить ответ на вопрос. Я могу назвать убийцу блондинки прямо сейчас, просто ткнув в себя пальцем.

– Пусти!

Руки Бампера цепки, но я вырываюсь из их хватки и сползаю с кровати. Подойдя к девушке, глядя Свете в глаза, стягиваю ее за предплечье с кресла, надеясь, что она поймет все без слов.

Не понимает. Плевать. Я не намерена слушать кошачий визг.

– Давай, подруга, чеши к себе или где ты там обосновалась! Кинозал закрыт!

Вот и все. Нет Светы. И, кажется, легче дышать стало.

Она так и не забрала туфель. Ладно, я не гордая, выставлю за порог сама.

– Эта чертова дверь закрывается?

– Э-э, нет.

– Если она войдет, я выйду. Серьезно. Я уже отыграла на сегодня свою роль.

– Да я без претензий… Черт! – похоже, мне удалось удивить Рыжего. – Ну, ты и фурия.

– Не нравится? Выгони – переживу.

А вот переубедить – нет.

– Размечталась! Только попробуй уйти, Коломбина, выброшусь из окна. А здесь высоко, между прочим, никакая скорая не спасет. Лучше смерть, чем Светка.

Интересно, я когда-нибудь увижу его настоящего?.. Впрочем, отпускать он меня не намерен, здесь все без шуток.

– Ты такой дурак, Рыжий.

– Так я и не спорю.

Бампер садится на постели, спуская ноги с кровати, и я тут же упираю в него палец, с ужасом представив, что будет, если он только приблизится и коснется меня. Сейчас, когда мы остались одни.

– Не подходи!

– И не думал даже.

– Я… я спать хочу. Мне можно куда-нибудь лечь?

Уже поздно, мы оба порядком устали и… мне просто необходимо сбежать. Не видеть, не смотреть, не чувствовать Рыжего, даже находясь рядом! Если бы только получилось забыться сном в чужом доме.

– Конечно, Коломбина, – отвечает он, пожимая плечом. – Я же тебе не зря сказал про шалаш. Вся левая сторона кровати твоя. А хочешь, можем валетом лечь. А? Как тебе такой вариант?

И почему сегодня все его слова звучат так пошло?

Я подхожу к сумке, сажусь на корточки и открываю ее. В сумке пижама – штаны с футболкой, не в зайцах и ладно. А то, что далеко не новая, с растянутым розовым рюшем, – а ну и пусть! Быть может, мне в такой лучше спится!

– Отвернись.

Я почти уверена, что Бампер не послушает меня и придется так же, как в гараже, плюнуть на гордость и приличия, но парень ложится на постель, закидывает руки за голову и закрывает глаза. Слова не сказав против.

– Ты уже, Коломбина? – спрашивает через время, когда я мнусь возле сумки, отпихнув ее ногой прочь, вместе со сложенной сверху рубашкой. – А то боюсь усну, так и не запечатлев в памяти на сон грядущий твой неземной образ.

– Уже.

Да. Знаю. Остаться ночевать у парня и надеть старую пижаму – это нонсенс, абсурд и просто-напросто глупо! Но рубашка Рыжего… Даже с Серебрянским я не вытворяла ничего подобного. Не хотелось. В голову не приходило! Да и не действовал на меня так Вовка! А тут… словно голая оказалась в руках Бампера. И никаких ширм и полутеней, вся на виду. Даже запах хозяина, кажется, проник под кожу…

Понять бы еще, в чем дело? Неужели в нервах, близости Рыжего и любительнице смотреть фильмы в чужих спальнях? Но ведь меня никто не заставлял разыгрывать перед Светой спектакль настолько достоверно?

Нет, это оказалось совершенно ошеломляюще. Уж лучше старая проверенная территория. Принадлежащий мне островок – надежный и знакомый, – в рюшах или без, какая разница! – что удержит от возможной ошибки и позволит сохранить себя. А пижама… ну что пижама? Переживем! Пусть видит конопатый Одиссей, какую себе отхватил Пенелопу!

Бампер привстает на локте, с улыбкой оглядывая меня.

– Что? – ну вот, я снова начинаю сердиться. Господи, бывают моменты, когда Рыжий не скалится?

– Хм, мило. Хотя в рубашке было сексуальнее. Ну и чего ты, Тань? Могла бы в ванную комнату пойти. Не обязательно было переодеваться у порога.

Стоп! Какая же я глупая. А все Рыжий виноват, задурил голову! Скоро заикаться с людьми стану и штаны снимать на раз-два!

Так и не дождавшись от парня колкости, я отступаю под пристальным взглядом в ванную комнату, а выйдя из нее, осторожно обхожу стороной все еще сидящего в той же позе Бампера, – поигрывающего в руке дистанционным пультом и не сводящего с меня глаз. Откинув со своей стороны одеяло, ныряю под него – под такое холодное в этой незнакомой постели, что тут же хочется свернуться клубком, – и натягиваю до подбородка, утопив щеку в мягкой подушке.

Бампер тоже укладывается спать. Шумно вздохнув, выключает телевизор, тушит свет… Со стороны окна портьеры задернуты во всю стену, и в комнате сразу же становится так темно, что мне не удается разглядеть даже его силуэт, опускающийся рядом…

– Коломбина…

– Полезешь обниматься – получишь в глаз!

– Да я и не хотел. Очень надо.

– Вот и отлично. – И почему мне не хочется ему верить? Поговорили, называется.

– Или хотел… – еще один шумный вздох, и я догадываюсь, что он прячет руки под головой. – Подумал тут: вдруг тебе холодно, а долг, как говорится, платежом красен. И ты у меня в гостях…

Надо же! Какие мы, оказывается, гостеприимные!

– Мне хорошо, спасибо. А хочешь кого-то согреть, так я у тебя сегодня не единственная гостья в доме. Сказал бы, я бы вместо акулы себя за двери выставила.

– Жестокая ты. И спишь, между прочим, на моей любимой подушке.

– Могу вернуть, если очень надо.

– Спи уже. – И после паузы. – Послушай, Коломбина, а ты что же, совсем не ревнуешь меня? Ну хоть чуть-чуть?.. Как-то даже обидно за себя.

Не знала бы Рыжего, поверила, что он серьезен, а так… плуту плутовское.

– А с чего я вдруг тебя должна ревновать?

– Ну, во-первых, с того, – он поворачивает ко мне голову, – что ты моя девушка, а на меня, вроде как, претендуют?

– Не смеши!

– И я целуюсь лучше всех, да и вообще… Никто не жаловался.

Мне стоит сказать ему, пусть хоть сейчас честно, хотя заявление Бампера звучит очень самоуверенно, в отличие от моего голоса.

– Я тоже не жалуюсь, если ты об этом.

Ну вот, даже в темноте ясно, что он улыбается. Ну, еще бы. С самооценкой у Рыжего все в порядке.

– Я знал, Коломбина, что нравлюсь тебе. И что ты лгунья.

– Ты сумасшедший! – Мне удается сказать это после долгого молчания, пока сказанные слова, вскружив вихрь мыслей в голове, не оседают на сердце тревожным осадком. – А я дура.

И услышать в ответ тихое, но весомое:

– Согласен.

– Молчи уж! А то так верну подушку, что мало не покажется! И еще раз верну, пока не заткнешься.

И почему Рыжий меня не пугается? Вместо этого он вдруг легонько дергает на себя одеяло, привстав на локте:

– Тань, а, Тань? Может быть, я все же покажу тебе шрам, а? Очень хочется.

Я все-таки опускаю подушку на наглое лицо, безошибочно найдя Бампера в темноте. Прихлопнув хитрого котяру, как муху! Ну, почти прихлопнув, потому что когда я отворачиваюсь к зашторенному окну, отобрав у обидчика одеяло, он еще долго смеется, дразня меня своей смелостью.

Молчание золото, а утро мудренее вечера. Спать! Я закрываю глаза и стараюсь представить себя в общаге, одну на старой продавленной кровати, упорно игнорируя токи едва ли стихшего желания, живущего своей жизнью в близости от парня, голодное ворчание желудка, и руку Рыжего, стаскивающую с меня часть одеяла.

– Коломбина, не будь жадиной. Сейчас замерзну и точно полезу к тебе греться!

– Только попробуй, – я неохотно, но все же уступаю ему, отодвигаясь на самый край. – Я тебя предупредила.

– Вредина!

– Какая есть! И потом, кто-то вообще зарекался спать со мной.

– А мы и не спим, – возражает Бампер. – Мы, можно сказать, только пытаемся. Кстати, колючая моя, спеть тебе колыбельную? Хочешь?

Кому-то в этой спальне очень весело, и точно не мне.

– Ты издеваешься? – я поворачиваюсь к нему, привстав от возмущения на локти в попытке заглянуть в бесстыжие глаза, и Рыжий тут же сует под мою голову подушку, как будто может видеть в темноте.

– Почему? – очень честно удивляется. – Я правда умею. Даже песню про барсука знаю, что повесил уши на сук.

– И что, поешь всем, с кем спишь?

– Ну, хм… Если честно, не приходилось еще. Как-то всегда было чем занять девушку перед сном, чтобы она не мучилась бессонницей. Пока не появилась ты. Но все бывает в первый раз, так что… Ого! Что это?

Это мой голодный желудок, привыкший поглощать пищу в любое время суток, а сейчас оставшийся без еды, громко выразивший ноту протеста, но Бамперу о том знать не обязательно.

– Ты ничего не слышал!

– Нет, слышал. Коломбина, ты голодна?

– Нет, – почему-то краснею, отвечая резче, чем следовало бы. – Просто хочу спать, ясно? Спокойной ночи!

Я откидываю голову на подушку – мягкую и удобную, на которой спать – одно удовольствие, и неожиданно слышу, как Рыжий встает и молча выходит из комнаты. Исчезает за дверью спальни в огромной квартире, оставив меня лежать с открытыми глазами и гадать по следу тени, мелькнувшей на стене: успел он одеться или нет? Неужели так и пошел гулять по пентхаусу, где полно симпатичных девчонок, в трусах и босиком?.. Где, между прочим, рыскает отвергнутая Света с такой пышной грудью, что если я буду об этом думать еще хоть минуту, то просто удавлюсь от зависти!

– Чертов Рыжий! И откуда ты только взялся на мою голову! И почему мне раньше проще жилось?

Нет, спать-спать-спать! Немедленно и желательно крепко!

Вздох выходит громким и безнадежно-тяжелым, почти таким же беспросветным, как мысли, витающие в голове. Я поворачиваюсь на бок, сую ладони под щеку и продолжаю удивляться, махнув рукой на здравый смысл. Откуда взялся? С такими глазами и улыбкой, что впору запечатлеть на фотографии и сутками любоваться, втайне от всех оставляя на бумажных щеках жирные следы помады, как тринадцатилетняя девчонка. С руками смелыми и бесстыжими, которые не забыть. С голосом, пробирающим душу насквозь, и словами, от которых хочется выть, потому что не всему сказанному можно верить. Легко получающему глупую Коломбину и знающему, чем занять десяток девчонок. Милых, симпатичных, не мучимых никакими сомненьями.

Нет, с Серебрянским было значительно легче. Проще, понятнее, удобнее. И никаких угрызений совести. Никакой дрожи под кожей и подгибающихся ног… Никакого бешеного стука сердца… Просто и ясно, как у всех. Любить Вовку казалось легко, пока в его глазах я оставалась собой. Несуразного, невезучего, стеснительного парня, как-то раз стыдливо заметившего в компании, что я слишком громко говорю и ярко одеваюсь. Позволяю себе много лишнего на людях. Полгода решающегося познакомить меня с родителями и так и не сумевшего пережить это знакомство. Предавшего меня и обидевшего. Кому я вру? Того еще ушастого гоблина, для которого я придумала себе чувство!

Но Рыжий разве лучше?

Он заглядывает в комнату и включает светильник на стене. Вернувшись за дверь, входит в спальню уже с подносом в руках, на котором исходит паром что-то горячее и сногсшибательно ароматное. Захлопнув дверь пяткой, оставляет поднос на прикроватной тумбочке и на минутку заглядывает в гардеробную.

– Вставай, Коломбина! Я знаю, что ты не спишь!

Бампер все же успел надеть штаны до того, как покинул спальню, и сейчас набрасывает на плечи рубашку. Я наблюдаю за ним, натянув одеяло до подбородка, и даже не успеваю удивиться, когда он сдергивает его, наклоняется и легко поднимает меня в воздух за подмышки, чтобы поставить перед собой на ноги.

– Нет, сплю!

– Нет, не спишь!

Развернув к себе спиной, заставляет просунуть руки в рукава плюшевого халата, затягивает на талии пояс и, усадив на постель, опускается на корточки, чтобы достать из-под кровати…

– Обувайся!

– Что это?

– Тапки. Мои. И не смотри на меня так, как будто я дикий Маугли, выросший на лиане. Да, у меня тоже есть тапки, как у всех нормальных людей. Правда, без заячьих ушей, но если хочешь, уши пришьем завтра. – И снова рука в руке. – Пойдем!

– Куда?

– На балкон. Будем ужинать.

– Сейчас?

– А что нам мешает?

Вопрос застает врасплох, и я растеряно отвечаю:

– Не знаю. Поздно уже.

Бампер останавливается, чтобы посмотреть на меня.

– Коломбина, только не сочиняй басен про диеты и прочую фигню. Я этим с детства сыт по горло и точно знаю, что ты хочешь есть. Я должен был сам догадаться.

– Ха! Вот еще! – Однако аромат от подноса тянется такой, что я сейчас, кажется, съем слона!

– Ну и отлично!

Виктор Артемьев парень высокий, халат с его плеча трется подолом о пушистый ковер, ноги путаются в тапках, доказывая, насколько я уступаю ему в росте, но вот в упрямстве – фигушки. Я прикладываю руку к животу, унимая голос взвывшего от радости желудка, и спешу сказать в темный затылок, не отливающий сейчас, как на солнце, рыжиной.

– Я не сказала «да».

– А я тебя ни о чем и не спрашивал.

Рыжий подходит к зашторенной стене и раздвигает портьеры, открывая дверь на балкон. Отступив в сторону, пропускает меня вперед, а я, наконец, понимаю, почему окно было плотно задернуто. Потому что поздний вечер, останься окно не зашторенным, так никогда бы и не перетек в темную ночь.

– Выходи, Коломбина, не упрямься! Если скажешь, что видела нечто подобное, разрешу укусить себя за нос.

Нет, не видела, только в кино. Я осторожно перешагиваю порог балкона и замираю, окидывая взглядом сверкающий огнями горизонт, обнимая себя за плечи. Вид ночного города, его делового центра и окрестностей, переброшенные через реку мосты, в яркой радуге огоньков, отразившихся в воде, усыпавшие небо звезды майского вечера… все это впечатляет с первого взгляда, как и размер балкона, больше подходящий моей комнате в Роднинске. Нет, я не видела ничего подобного, потолки в доме высокие, так что даже представить страшно на какой мы высоте.

Кажется, нос Рыжего сегодня останется целым.

– Высота тридцати этажей, – словно разумное эхо отвечает Бампер на мои мысли и тянет за руку к невысокому ограждению, едва ли выше его талии. – Иди сюда, Коломбина!

– Нет!

Шестой этаж общежития – самое высокое здание, куда мне приходилось забираться. Я вовсе не трусиха, залезть на высокое дерево даже сейчас для меня ничего не стоит, а крыши гаражей и чердак родного дома еще в детстве были излазаны вдоль и поперек, но высокие балконы… Я упрямо мотаю головой, даже от порога чувствуя легкое головокружение от открывшегося взгляду пространства и вида Рыжего, стоящего у самого края.

– Я не хочу есть! Я хочу спать! Думаю, мне лучше вернуться.

– Уверена? – хмурится Рыжий.

– Да.

– А сейчас?

Ветер играет его волосами, раздувает расстегнутую на груди рубашку… Я почти отвернулась и перешагнула порог спальни, когда улавливаю краем глаза смазанное движение и в ужасе оборачиваюсь, тут же срываясь с места, увидев, как Бампер, подтянувшись на руках, перекидывает через край ограждения ногу, усаживаясь сверху на широкие перила.

Мне хватает полсекунды, чтобы подлететь к парню, обвить руками его талию и стащить вниз с ограждения, крепко прижав к себе.

– Ненормальный! Артемьев, с ума сошел?!

– Есть немного. Ты сама говорила, что я сумасшедший.

– Я не имела в виду… Черт! Не настолько же? А если бы ты слетел вниз?!

Невероятно, но он тихо смеется, вскинув голову.

– Конечно, нет. Я знал, что ты меня спасешь.

– Дурак! Настоящий дурень!

– А ты упертая, вредная Коломбина, которая никак не желает сделать мою жизнь хоть немножко легче.

– Рыжий, конопатый и глупый! Все равно!

– Вампирша! Жадная и кусачая! И я вовсе не конопатый, а очень даже сексуальный парень. А это стоило того, моя колючая. Смотри, как ты обнимаешь меня. Словно паучиха комара. Слушай, Коломбина, может, ты влюбилась в Рыжего, а?.. Я же обаятельный и красивый, почему нет?

Что? Действительно стою и обнимаю. Даже глаза закрыла и щеку к спине прижала, а руками впилась в голую кожу. Но я не хотела, не виновата, просто так страшно стало, что чуть сердце не разорвалось в крике. Потому что… Потому что он запросто мог упасть со страшной высоты, как любой другой человек. Один из десяти, из сотен, из тысячи незнакомых, безразличных мне людей! Которых по-человечески жалко!

Нет мне до него никакого дела!

Я отшатываюсь от парня и отступаю к стене, на секунду потеряв ориентир из-за раскинувшегося надо мной неба, высокой фигуры у края балкона и глубокого вздоха.

– Размечтался! – прислоняюсь спиной к стеклу, переводя дыхание, кутая шею в теплый ворот халата, так знакомо пахнущего Рыжим. – Даже не надейся! Только бабника мне для полного счастья и не хватало! Я просто… просто должна тебе, вот и все!

Он смотрит на меня без улыбки, с интересом, склонив голову набок и кусая губы.

– Ты будешь есть? – спрашивает спокойно, бросив короткий взгляд за плечо. – Или повторим маневр с убеждением? Не дразни во мне зверя, Коломбина. Ты ведь знаешь, какой я ужасно гадкий тип, всегда добивающийся своего. Всегда. А сейчас я хочу тебя…

Сердце спотыкается и делает тройной кульбит, прежде чем Рыжий соизволяет договорить.

– …накормить. Ты ведь не оставила меня голодным в своем доме. Это дань вежливости, ничего больше. Так что мешает уступить в такой мелочи хозяину, раз уж он именно тебя привел в свой дом и стелется под ноги? А, Коломбина? Я старался, готовил. Не заставляй меня выбрасывать мои старания на ветер.

Не знаю, почему я так удивляюсь? Наверно, потому, что единственным мужчиной, когда-либо готовившим для меня, до сих пор оставался отец. А Рыжий… Мне казалось, что только отсутствие женщины в доме может заставить мужчину встать к плите. Но у Бампера есть Карловна. Мама, которой в нашем с отцом доме, по сути, никогда не было. Пока не появилась Элечка, а с ней уют и тепло. Утренние пироги и тихое счастье в отцовских глазах, невидимыми иглами ревности царапающее душу.

– Готовил? Сам?.. А как же мама? – Он все-таки заставляет меня уступить, забыв о высоте и звездном небе.

– А мама у нас на особом положении – готовит сугубо по личной инициативе и желанию. В этом доме роль скатерти-самобранки принадлежит нам с отцом. Не всегда, конечно, но очень часто. Прошу, Коломбина, хватит ершиться!

Бампер обнимает меня за плечи и усаживает за небольшой круглый стол из плетеной лозы и стекла, стоящий тут же на балконе в гарнитуре с двумя стульями. Вернувшись в комнату, приносит поднос, опуская передо мной тарелку.

– А ты? Разве не будешь?

– Нет, Коломбина. Еда, в данный момент, мой голод не утолит. И потом, – на мгновение склоняется к уху, – я предпочитаю смущать девушек голодным, а не сытым взглядом. Это так заводит.

Ну вот, он снова довольно улыбается, а я фыркаю в ответ на его самоуверенную ухмылку, наблюдая, как Рыжий садится за стол напротив и щелкает появившейся в руке зажигалкой. Прикуривает сигарету, глубоко затянувшись, заставляя меня в который раз засмотреться на него, удивившись правдивости сказанных слов: почему, ну почему ему всегда удается добиться своего?

Ай! К лешему посторонние мысли! Запах от еды тянется такой ароматный, что желудок тут же сжимается в радостном предвкушении гастрономического праздника, а я сама не замечаю, как, минуя нож, беру вилку, кусок хлеба и…

– И что? Даже не спросишь, что лежит на тарелке?

– А что лежит? – я теряюсь, подняв глаза на Бампера и сглотнув слюну. Определенно что-то вкусное и этого достаточно. Да хоть картошка в мундире!

– Саламандра. Жареная на углях в собственной крови. Такая же зубастая, как ты.

Я опускаю серьезный взгляд на стол и вдруг слышу смех. Громкий, от души.

– Опять врешь! – снова изумляюсь Рыжему, столько раз застающему меня врасплох. – Врун несчастный!

– Так уж и несчастный? – Он выдыхает дым, щуря взгляд. Затягивается сигаретой, откидываясь на спинку стула. – А может, наоборот, – играет, подлец, бровями, – счастливый?

Эти непонятные шарады кого хочешь с ума сведут, но я намерена стоять на своем даже в простой мелочи. Это куда привычнее, чем обнаружить вдруг, что вот так сидеть вдвоем с Бампером под открытым небом – не так уж страшно.

– Все равно врун!

– С тобой не поспоришь. Хотя Карловна сказала бы, что ее сын просто любит сочинять. Видела бы ты меня в детстве, определенно, я бы тебе скучать не дал. Увез бы в страну хоббитов на ближайшей электричке или на остров к Робинзону Крузо. Однажды я весь класс увел в лес искать нору Белого Кролика. Знаешь, это было занятно.

– И как, нашли?

– Не успели, родители помешали. Но попытка того стоила. Я был очень впечатлительным ребенком и очень начитанным для своих лет, а ты меня однажды сильно впечатлила.

– Так значит не зубастая саламандра?

– Увы, – Рыжий играет в зубах сигаретой, дразнясь, медленно, но верно доводя меня улыбкой и расслабленной позой до белого каления. Красивым движением стряхивает пепел в стоящую на столе фарфоровую пепельницу, пряча глаза за припавшими веками. – Яичница, Коломбина. С сыром, ветчиной и помидорами. Быстро и сытно. Почти классика, если решиться добавить несколько колец лука. Попробуй, тебе понравится. Я мастер делать девушкам приятное.

Да, мастер. Я на секунду замираю с вилкой в руке, засмотревшись на голую грудь и крепкий пресс парня, не скрытые расстегнутой рубашкой. Поймав себя на мысли, что с удовольствием бы провела сейчас по ним рукой… И не только рукой, если честно…

– Да уж! – снова фыркаю, хмуря брови и опуская взгляд. Ты тоже акула, Крюкова, ничем не лучше грудастой любительницы Шерлока. Только акула до поры до времени бьющаяся в собственных тисках. – Ужин на балконе – чем не романтика. Только свечей в старинных канделябрах не хватает и унылого дворецкого у локтя. А так спасибо, Артемьев, размах ночной сиесты впечатляет.

– Свечей? – вдруг вскидывается Рыжий, забыв сигарету в пепельнице, задумчиво закусив губы и сжав на столешнице ладонь в кулак. – А ты хочешь?

Яичница и вправду объедение! Бампер не врал, когда сказал, что умеет готовить. Я осторожно пробую ее, укладывая – очень нежную – на язык, сжимая губами, и так и остаюсь с вилкой во рту, ошалело хлопнув ресницами. Чего?

– Кто? Я?

– Ну, не Светка же! – удивляется парень. – Конечно, ты, Коломбина! Кроме нас здесь никого нет. И как я сам не додумался!

Он что, серьезно? Я поднимаю голову, глядя, как Рыжий уверенно встает из-за стола с намерением покинуть балкон без тени шутки на лице, так свойственной ему.

– Э-э… Артемьев! – спешу вскочить со стула, чтобы преградить ему путь. – Только попробуй, слышишь! С ума сошел! Ты что, снова издеваешься надо мной, как с песней про барсука? Не хочу я никаких свеч, понял! У твоей совести есть предел вообще или нет? Уверена, Света и так под впечатлением от готовки омлета, не нужно ее доводить до икоты еще и канделябрами!

Он легко усаживает меня на стул одним движением. Присев на корточки, найдя глаза, по-хозяйски твердо опускает ладонь на выглянувшую из-под халата коленку, удерживая взгляд, гипнотизируя меня сейчас, как питон Каа глупого бандерлога.

– Коломбина, ты часто ужинала при свечах?! Неужели ты думаешь, что Рыжего затруднит подобная малость? Мне не жалко, у Карловны подобной фигни море, я просто хочу сделать тебе приятно. Это ничего не стоит, почему нет? Все равно мы сегодня в одной лодке, и здесь кроме тебя другой девушки нет. Так что этим вечером ты для меня самая-самая. Поняла?

Я что, кивнула? Не верю. Но почему тогда в изумлении таращусь в тарелку, оставшись на балконе в одиночестве?

Он все-таки принес свечу. Одну, в форме сердца, в парафиновых розовых лепестках, в красивой круглой вазе с декором, и поставил между нами на стол. А чуть позже, после незаметно съеденной до последней крошки яичницы – две чашки кофе и конфеты.

– Я подумал, что ты любишь с молоком.

– Люблю.

– И конфеты.

– Иди сюда! – вдруг сдергивает меня со стула, прижимая спиной к груди, обнимая за плечи, поворачивая лицом к городу. – Смотри! Вон там – наш университет! Видишь, сразу за парком? В стороне – знакомый тебе кинотеатр «Глобус» и Театральный бульвар. На первом курсе мы часто с друзьями околачивались там, в надежде познакомиться со взрослыми девчонками, чтобы провести ночь с пользой и набраться опыта. А во-он там, на холме, весь в золотых огнях – посмотри, он хорошо виден отсюда – горит главный шпиль Преображенского собора. Его днем не увидеть так просто, то облачность мешает, то солнце, а сейчас весь на виду. Не бойся, Тань, подойди ближе. Видишь, слева, ниже по реке – старый речной вокзал? Еще лет пят назад он ночью ярко освещался маяками, а теперь почти забыт. Зато торговый центр Градова у всего города как на ладони. Большой Босс не скупится на рекламу, имеет право. Иногда, когда я смотрю на его бизнес-квартал, мне кажется, что я попал на окраину Манхеттена. Ты когда-нибудь была в Нью-Йорке?

– Нет.

– Будешь. Стоит поехать хоть раз, чтобы убедиться, что курицу я готовлю лучше, чем в фирменных забегаловках на Бродвее. Однажды в этом городе появится сеть ресторанов с моим именем, вот увидишь. Придешь попробовать кухню?

– М-м…

– Придешь. А вон там, за новыми высотками, твое общежитие.

– Где?

– Смотри правее, Коломбина, сразу за моей рукой. Его не видно, но оно точно там. А здесь – ну-ка, подними голову – ночное небо. Мы с тобой обязательно заберемся на крышу увидеть его – усеянное звездами – без помех и света.

Бампер опускает руку ниже, и я, повинуясь этому движению, наклоняюсь вперед, заглядывая за перила балкона…

– А вот здесь защитный карниз. Широкий. Я думаю, на тот случай, если жильцам не повезет выронить из рук коктейльный стакан или взбредет в голову усесться на перила верхом. Чтобы точно никому не угодить в голову. А ты как думаешь?

Как я думаю? Я смотрю и не верю своим глазам. Если он решил, что эта москитная сетка спасет его в случае падения, то он точно дурак. Нашел чем бравировать! Неужели и, правда, подумал, что сидеть на перилах высоченного балкона – это весело и… безопасно?

Я вырываюсь из рук Бампера и толкаю его ладонью в грудь. Отвечаю, сердито сверкая глазами, разом прогнав из души и личного пространства, опасно затрещавшего по швам, хрупкую интимность момента.

– Думаю, что шутка не удалась! Ты идиотище, Бампер! Рыжее, бесстыжее и безголовое! Отойди! – Храбро отодвинув парня в сторону, шагаю к спальне, подбирая руками халат, слыша за спиной тихий смех. – Можешь глазеть на звезды один! А я спать пошла!

Спать – не спать, а руки так и зачесались стукнуть Рыжего по затылку! Лучше уж уйти от греха подальше…

Я вхожу в спальню, снимаю халат и забираюсь под одеяло. Чуть поостыв, поворачиваюсь лицом к окну. Мне кажется, что Рыжий вот-вот зайдет в комнату и ответит на мою грубость, как умеет только он, но он все стоит и стоит на балконе. Один, под ветром, в расстегнутой настежь рубашке. Облокотившись на перила, надолго роняет голову на руки, но вот поднимает подбородок и замирает, словно действительно смотрит на звезды. Играет в пальцах вспыхнувшим огоньком сигареты… стоит… и я, так и не дождавшись его возвращения, незаметно для себя засыпаю, убаюканная теплом подушки и едва уловимым ароматом мужского парфюма… Дорогого, изысканного, заставляющего в который раз вздохнуть с завистью: есть же на свете люди, знающие толк в подобного рода вещах. Удивительно и странно… И почему-то чуть-чуть обидно. Как будто мне при рождении навсегда закрыли доступ к китайской грамоте, за которой стоит целый мир. И ни за что самому не разобраться в диковинных иероглифах, не рассмотреть красивых картин. Ни за что, как бы ни хотелось.

Его любимая подушка, надо же… И рубашка… Такой собственник… А пижон, каких поискать… С виду серьезный, а на деле дурашливый, как мальчишка… Но так улыбается… Как будто знает куда больше меня…

А может, и вправду знает?..

…А в ухе дырочка для сережки… Так на него похоже… Наверно, в юности носил…

Рыжий… Рыжий… Рыжий…

Ох, Рыжий…

* * *

Кажется, я выспалась. Телу тепло и комфортно, уютно под мягким одеялом, и так не хочется просыпаться. Я подтягиваюсь, зарываюсь носом в подушку и улыбаюсь, урча вслух: почему мне так хорошо? Неужели девчонки из соседних комнат разъехались на выходные и не галдят за стеной сороками с утра?.. Или у меня появился новый диван в общаге – не такой продавленный, как кровать?.. А еще стремительно ускользающий сон, который я почти что ухватила за хвост… Приятный. Чувственный. В котором тоже были осторожные пальцы, гладящие мое плечо… вплетающиеся в ладонь… пробирающиеся в самые укромные местечки…

Я открываю глаза и упираюсь в голубой взгляд – яркий и глубокий, как бездонное летнее небо.

– Доброе утро, Коломбина. Хотя, скорее, уже день.

– Д-доброе.

Я с удивлением смотрю на Рыжего, чуть взлохмаченного после сна, но странно умиротворенного.

– А я… Мы что, так долго спали?

– Долго. Не хотел тебя будить. Выспалась?

– Кажется, да.

– Это хорошо. Значит, не будешь на меня рычать за вчерашнее? Я был дураком, признаю. Глупая вышла шутка.

– Очень. Я так испугалась. Оказывается, я боюсь высоты.

– Нет. Ты просто не забиралась в «Орлиное гнездо», а я за десять лет жизни здесь успел потерять страх.

– Да. Никогда раньше так высоко.

– Здесь красиво. И свободно. Это просто надо принять. Почувствовать. И, может быть, полюбить.

Я чувствую. Каждой клеточкой просыпающегося тела, отзывающегося покалывающей дрожью на бережное прикосновение пальцев, коснувшихся шеи.

– Что ты делаешь? Ты… гладишь меня?

Пальцев, поймавших прядь волос у яремной впадинки. Медленно огладивших подбородок… подбирающихся к губам.

– Не могу удержаться. У тебя очень нежная кожа и красивые плечи. И ты так близко. А я не часто просыпаюсь с… Неважно. Не слушай меня, Коломбина. Сейчас снова скажу какую-нибудь чушь.

– А ночью мы… То есть, ты…

– Ночью я спал. Не помню, что было ночью.

И я не помню, но закрываю глаза, прислушиваясь к себе. К тому, что оживает и закручивается в животе под этим прикосновением жарким звенящим желанием, словно так и не отпущенная пружина. Неутолимым желанием, голодным, с надеждой вскинувшим голову в немом ожидании…

– Ты снова смотришь.

– И снова думаю. У тебя потрясающий рот. Я не могу не думать о том, что хочу сделать с ним.

– Перестань.

– Как, подскажи? Даже если бы я получил, что хочу, все равно бы не перестал думать. Это сильнее меня, Коломбина. Пока ты вот так смотришь… – большой палец скользит по приоткрывшимся губам, и я неосознанно тянусь за ним, навстречу привставшему на локте парню. Медленно склоняющему ко мне голову. – Пока думаешь о том же… я только еще больше хочу тебя. Хочу с тобой…

У Рыжего есть власть надо мной. Сила, что пригвождает к месту, заставляя ощущать собственную беспомощность перед ней. Тихой хрипотцой проникающая под кожу, вызывающая в сердце трепет и безумный вихрь мыслей.

Я едва проснулась, но уже задыхаюсь от признания Бампера, как будто бы бежала всю ночь. От него или к нему… не пойму. Это какое-то наваждение. Безрассудное, сбивающее с ног. Похожее на лихорадку или болезнь, незаметно овладевшую телом и не только.

– Ты обещал…

– Врал.

– Я же тебе совсем не нравлюсь.

– А вот теперь врешь ты.

– Ты сам говорил, я помню.

– Я тоже кое-что помню. Кому-то очень нравятся мои глаза…

– Замолчи.

– Которые, как небо. Они действительно, как небо для тебя, Коломбина? – Он почти склонился и теперь осторожно касается кончиком языка уголка моих губ. – Если так, то я польщен. – Опускается ниже, и я могу слышать горячий жар его дыхания – отдающего мятой и свежестью успевшего принять утренний душ мужчины, почувствовать улыбку, вернувшуюся на лицо.

– Замолчи, – тихо, облизывая вмиг пересохшие губы. – Иначе я тебя убью.

– Попробуй. Только очень тебя прошу, Коломбина, начни убивать вот с этого места. – Рыжий берет мою руку и направляет к своему паху. – Попробуй справиться с ним для начала, моя колючая мучительница.

– Ты… – горло перехватывает вздох, – наглая, бесстыжая морда.

– Точно. – Он склоняется к моему уху, мягко покусывает мочку, пока я выгибаюсь под ним дугой, закрывая глаза.

– Стыда у тебя нет.

– Не-а… – Накрывает ладонью пальцы, теснее прижимая к себе, заставляя смелым прикосновением сквозь тонкую ткань почувствовать всю силу его желания. – Нет, Коломбина, я прогнил насквозь… О, да…

– Бесстыжий…

И почему я так послушна? Но касаться его приятно. Поглаживать, изучать, желая зайти в нечаянной ласке все дальше. Это точно то, чего я хочу. Чего хочет мое истомленное сном тело.

– Ты уже говорила.

– А ты не спорь со мной.

– Даже не думал. Сейчас, когда ты меня почти убила, я готов признать за собой полную капитуляцию. Да, вот так, моя хорошая, умница…

– Господи, чем я с тобой тут занимаюсь? Кто бы узнал…

– Любовью, Коломбина. Точнее, прелюдией к ее физической разновидности. Но то, чем я вскоре собираюсь заняться с тобой по-серьезному, тебе понравится, гарантирую. И лучше бы о том никто не узнал.

– Почему? – Никогда бы не подумала, что ощущения от прикосновений к чужому телу могут быть такими яркими, а свободная пижама вдруг стать тесной и жесткой. – Стыдишься меня?

– Размечталась! – Бампер прикусывает мою шею, подбираясь пальцами к резинке пижамных брюк. – Не хочу отбиваться от конкуренток. Удовлетворенная женщина не способна ничего утаить в секрете. А я постараюсь, чтобы ты осталась довольна, Коломбина. Обещаю. Я всю ночь только и ждал, когда ты досмотришь свой сон и проснешься. А ты все спала и спала… Говорю же, мучительница…

Досмотришь свой сон.

Свой сон…

Мама!

То есть, папа!

Вот же он – хвост сна! Да какой длинный! Не ускользнул-таки!

Громко ойкнув и взвившись вверх, я сталкиваю с себя Бампера и вскакиваю с постели, чуть не запутавшись в одеяле. Отпрыгнув подальше, гляжу на него в ужасе, угрожающе наставив палец.

– Лучше не подходи! А все твоя подушка виновата!

Бегу, спотыкаясь, в гардеробную, на ходу натягивая на бедра спущенные брюки, и, распахнув дверь, бросаюсь к стене, в поисках сброшенной в спешке на пол…

– Где моя куртка?!

– На вешалке. Брюки и футболка – тоже.

Отыскав в вещах Бампера куртку, – ну и подумаешь! Валялась бы себе! Я и сама могла убрать, если бы не любительница Шерлока, – достаю из кармана телефон…

Разрядился! Как некстати!

Выскочив из гардеробной, останавливаюсь у порога, упершись растерянным взглядом в свою сумку. Услышав окликнувшего меня Рыжего, оглядываюсь за плечо, поймав в отражении зеркала всклокоченную темноволосую девчонку в растянутой пижаме. Смешную и какую-то огорошенную, словно потерявшуюся в большом городе. Совсем не мечту мужских фантазий.

– О, господи! Девочка моя, что случилось?

Рыжий сидит на кровати, вопросительно вскинув бровь, даже не подозревая, какую свинью мне подложил, а я упираюсь в него настороженным взглядом.

– Артемьев, есть телефон?

– Ну, конечно. А…

– Не спрашивай! Просто дай!

– Как скажешь…

Бампер встает с кровати, наклоняется к прикроватной тумбе и протягивает телефон, показывая мне, что у него не только настроение находится в приподнятом состоянии, но и кое-что под боксерами…

Че-ерт…

Я выхватываю из рук парня айфон и выскакиваю на балкон босиком, плотно затворяя за собой дверь. Но уже через секунду возвращаюсь, чтобы, грозно зыркнув на Рыжего, впрыгнуть в знакомые тапки.

– Женька! Алло! Женька, ты меня слышишь?

– Таня? – Неужели есть на свете человек, которого я могу застать врасплох. – Привет! Что-то случилось? Ты почему такая встревоженная?

– Случилось, Воробышек, еще как случилось! – Я отбегаю в конец балкона, к самому поручню. Смотрю на город невидящим взглядом, не замечая высоты. – Кошмар случился, вот что! Вселенского масштаба!

– Господи! – Женька ахает на том конце связи. – Ты здорова? С тобой все в порядке? Тебя обидели?

– Да! То есть, нет! Просто этого не может быть, понимаешь?! Он мне даже не нравится! Почти не нравится!

– Кто «Он»? Крюкова, ты говоришь загадками.

– Неважно!

– Та-ань?!

Я слышу, но признаться так сложно! И невозможно смолчать!

– Он мне приснился, представляешь? Не обычно, как снятся нормальные люди, а сама знаешь как!

– Нет, не знаю.

– Знаешь! Ты перед свадьбой признавалась, что видела Люкова во сне, помнишь? Вы вместе летели на вертолете? Когда спала у него дома!

Воробышек привычно осторожничает:

– Допустим. А кто приснился-то? Вовка? Ты помирилась с Серебрянским?

– Да какой к лешему Вовка! – я даже сержусь от такого предположения. – Нужен он мне, предатель! Этот гад бесстыжий мне приснился, а я даже подушку не переворачивала! Ой! – внезапно вспоминаю, как опускала подушку на лицо Рыжему и холодею, застывая струной. – Или переворачивала… Ужас какой… Все равно гад! – стою на своем. – А еще сказал, что его любимая.

Смех Женьки, как всегда – приятен и легок, и уж точно застает меня врасплох.

– Воробышек, ты чего смеешься? Я серьезно!

Но Женьку не унять. Она что-то отвечает Люкову и возвращается ко мне. Говорит мягко, как ребенку:

– Крюкова, я рада, что с тобой все в порядке.

– Что? Женька, ты меня слышишь вообще или с Люковым своим милуешься? И ничего не в порядке! А совсем даже наоборот!

– Но он же сказал, этот таинственный «гад», что ты его любимая.

– Так не я, а подушка! То есть, рубашка!

– А-а… – тянет птичка подозрительно. – А я подумала, что ты. Ты ничего не перепутала?

– Конечно, нет! Ему же верить нельзя! Этому хитрому лису!

– Таня, ты сейчас где? С чьего телефона звонишь?

– В его квартире и с его телефона! Но это неважно! Я этого паразита в спальне закрыла. То есть, наоборот, себя закрыла от него на балконе… Ай, Женька! Лучше скажи, что это все несерьезно, иначе я свихнусь!

– Я не знаю, Тань, о ком ты говоришь. Может быть, он хороший парень, а ты себя, как всегда, взвинчиваешь?

– Да он бабник, каких поискать! Сама видела! Я, между прочим, здесь под прикрытием нахожусь! Защищаю его от бывшей подруги, чтобы не зарилась зря на чужое добро. Якобы, зря! А он… А он, зараза, пользуется тем, что я сплю с ним вместе и забирается в чужие сны!

– Ого! Крюкова, ты же сейчас шутишь?

– Если бы! Воробышек, можешь смеяться, возможно, я кажусь тебе глупой, но я так верила! Верила, понимаешь? Мне бабушка покойная маленькой рассказывала, что увидела деда во сне, когда они студентами работали в трудотряде. И все! Сразу поняла, что он – ее любовь на всю жизнь!.. А я? А мне что делать? Я у него дома, в его постели, на его любимой подушке сплю себе и вдруг… эта наглая морда! Кошмар, да? Я его, значит, полюблю, а он со мной поиграет и завтра же выкинет! Как какую-то милую! И конец, пропала Крюкова…

– Рассказывай! – вот теперь Женька не смеется.

– Он меня в лодке катал по реке, как какую-то мамзель! Все было как в кино! Река, лодка, солнце… и даже зонтик от солнца! И два весла у него! Но, почему? Я никогда и никому не разрешу решать за меня! Пусть не надеется!

– Таня…

– Никогда! Фиг ему и два кукиша! Облезет, зараза такая! Еще и свечу принес, и конфеты! Знает, чем девушку взять!

– … мне кажется, этот парень тебе не безразличен. И даже больше, – снова осторожничает Воробышек. – Может, не стоит так категорично к нему относиться? Вдруг ты его на самом деле полюбишь?

– Я?! – у меня даже сердце заходится на миг от такого предположения. – Пфф… Да нет же! Не хватало еще!

– Послушай, давай мы с Ильей тебя заберем? Ты только скажи, где находишься? Мы как раз собирались из дому выезжать, нам не трудно.

Хорошо бы! Но я представляю Люкова, нарисовавшегося с птичкой на пороге дома лучшего друга, взгляды родителей Бампера, себя с дорожной сумкой в руках… и опускаю плечи.

– Не надо, Жень. Прости за минуту слабости. Как-то по-глупому вышло. Давно пора прекращать эту игру с детством и мнительностью. Понимаю, что веду себя странно, а поделать ничего не могу. Сколько раз уж себя ругала.

– И совсем не по-глупому! Не вздумай так думать! – тут же возражает подруга. – Просто ты особенная, настоящая и открытая! А кто считает иначе, тот дурак!

– Думаешь? – я вздыхаю с сомнением. – А вот Вовка думал иначе. И его семья тоже.

– Так дурак же! Еще пожалеет Вовка! А я приеду, только скажи! Тань, слышишь?

– Не надо, Жень. Я правду говорю. Он меня не обижает ни капельки, даже наоборот. Издевается, конечно, чуть-чуть, но у него натура такая – лисья. Не переживай! Если что, я ему сама в глаз дам и уйду! Проходили уже.

* * *

Невероятно! Меня что, прокатили?.. Я лежу, закинув руки за голову, и смотрю в потолок. В зеркало, откуда довольно скалится мое собственное удивленное отражение.

Да, прокатили, парень. Да так, что рубкой дров не ограничиться. Хорошо бы заодно и ледяной душ принять, чтобы кровь поостыла и самоуверенности поубавилось. Интересно, она сама-то поняла, как наказала Рыжего?

Невозможная девчонка. Взрывоопасная, как порох, и непредсказуемая, как удача. Но оттого не менее любимая.

И когда я стал о ней так думать? О своей упрямой и колючей Коломбине? Когда так смело признался себе, что она для меня особенная, забыв о других?.. Неужели, как только попробовал вкус ее невозможных губ? Словно созданных для ласк. Умеющих быть не менее требовательными, чем мои.

Минуту назад я готов был подбираться к ним, как кот к сметане, – осторожно, издалека. Смакуя и предвкушая встречу, готовясь к сладкому завтраку… и в один миг меня лишили всего. Вот же чертовка! А я дурак. Ведь давал себе слово не переступать черту. Давал! Видел, как непросто девчонке совладать с собой и своим желанием, и спугнул. Обещал дать время… и не смог. Вид спящей Коломбины даже изваяние сведет с ума, а я живой человек. Как только лег ночью рядом и понял, что девчонка крепко спит, не удержался, чтобы не прижаться к ней и погладить свою присмиревшую колючку. Каждый раз готов был услышать ее возмущенный вздох, а она все спала и спала, своей близостью напрочь туманя сознание. Крепко и тихо, как будто провалилась в другой мир.

Да уж, притворщица из нее никакая, в отличие от меня. Чувствую, придется еще не раз пополнить запас терпения на подступах к этой переменчивой в настроении крепости. Но отступать поздно, когда сам сдался без боя. И все же, как хочется, чтобы, наконец, все стало просто и понятно для нас. Для всех. Для меня и для нее.

Упрямица. И причем здесь подушка?

Она входит в комнату осторожно. Приоткрывает балконную дверь, высунув из-за нее нос, окидывает меня хмурым взглядом, а после показывается сама, шлепая тапками.

– И что это было, радость моя колючая? Кто здесь в чем виноват? Поясни, будь добра. Я не совсем уловил твою мысль.

– Не твоя, Артемьев, и ты прекрасно сам знаешь. Немедленно прекрати это! – грозно наставляет палец, останавливаясь передо мной, не догадываясь, как соблазнительно выглядит сейчас в моих тапках, с всклокоченными после сна волосами. Даже в растянутой пижаме с розовым рюшем, откровенно оголившей плечо. Позволяющей домыслить все неувиденное и пробраться вором в сокровенное место. По которому я уже тоскую, как голодный мартовский кот.

– И все же? Зачем тебе так срочно понадобился телефон?

– Неважно. Я просто… просто вспомнила, что забыла полить цветы.

– Кактусы, надо понимать? – догадываюсь я. – А отвлекла подушка?

– Да. То есть, нет. Артемьев, какая тебе к черту разница! – нахохливается девчонка, закусывая губы. – А хоть бы и кактусы! Может, я их каждый день поливаю, чтоб не засохли!

Я поднимаю голову и сажусь в постели. Протягиваю Коломбине руку:

– Ну да, отращиваешь колючки, это я давно понял. Верни телефон, ежиха, мне тоже нужно кое-кому напомнить о кактусах.

Я забираю у девчонки айфон и набираю Уфимцеву. Пустив сообщнице оговоренный сигнал – сбрасываю звонок, откладывая аппарат в сторону. Смотрю с удивлением на подобравшуюся Коломбину.

– Ну что еще? Чего волком смотришь? Снова что-то стряслось? Завяла любимая петуния или сдох попугайчик, пока я тебя держу тут на хлебе и воде?

– Не смешно. – Она откидывает со щеки волосы, склоняя в вопросе голову. Выжидает минуту, борясь с видимым смущением, прежде чем спросить: – Артемьев, скажи, почему у меня лифчик расстегнут?

– Ого? – я очень натурально удивляюсь, вскидывая брови и растягивая рот в улыбке. – Не знаю. Может потому, – предполагаю, – что ты спала? Коломбина, ты всю ночь на меня наползала, как жадная каракатица. Может, от усердия расстегнулся? А, возможно, я слишком увлекся, стараясь тебя отпихнуть? Не знал, что твоя любимая поза во время сна – поза звезды, иначе связал бы тебе руки.

– Что?! Как каракатица? – ахает девчонка, так и сверкая в праведном гневе карими глазищами. – Его на мне нет! Гад ты такой! Еще насмехается!

Подбежав к кровати, рывком откидывает одеяло, и, обнаружив искомый предмет валяющимся в ногах, молча убегает в ванную комнату, от злости раздувая щеки. Через десять минут приоткрывает дверь в щелку и сопит требовательно:

– Капотище, будь человеком, принеси мои вещи! Иначе никогда тебе лифчик не прощу!

Ее непосредственность заставляет меня рассмеяться, а Коломбину – с треском захлопнуть дверь.

Похоже, Колючка надумала сбежать, решив, что ее миссия благополучно окончена? Зря. Я беру свой халат, приоткрываю дверь ванной комнаты и, не глядя, передаю вещь в руки девчонки. Говорю уже в захлопнувшуюся перед моим носом дверную панель:

– Тань, да ты не переживай! Спи, как хочешь! Хоть каракатицей, хоть спрутом, если нравится, я не против!

* * *

Гад, гад, гад! А я тоже хороша! Задрыхла, как сурок! Еще и сны цветные смотреть вздумала! Чуть с ума не сошла, пока не удостоверилась, что ничего не было! Не совсем же я глухая и сонная тетеря, чтобы не заметить, как меня раздевают?.. Нет, это просто невозможно! Не стану думать, вот и все!

Хотя сама хороша. Это же надо, так Рыжего пощупать! Провокатор хренов! До сих пор щеки горят, как вспомню насколько была близка к тому, чтобы потребовать большего. Еще чуть-чуть и сама бы дорвалась до Рыжего, взяв свое, а потом хоть трава не расти.

Нет, не хочу так. Не хочу больше! Как будто цена мне три копейки в базарный день – подойди и возьми. И ведь взял бы. С желанием, я видела это в его глазах, только что потом? Адьес, милая, нам было хорошо вместе? Ты не моего поля ягода, девушка-носки-в-стекозах? Я-больше-никогда-не-стану-спать-с-тобой-не-надейся?.. Ну и что, что конфеты, ну и пусть «самая-самая», для Бампера это игра, не больше, – вон как веселится, защищаясь мной от своей бывшей; бывала ли я в Нью-Йорке – смешной! Еще бы спросил на луне! А вот для меня…

Что он для меня? Кто он для меня – этот самоуверенный баловень судьбы? Почему, ну почему я совершенно не способна ему сопротивляться, даже не отключая сознание? Никогда не чувствовала ничего подобного к Серебрянскому. Не заходилась дыханием от одного воспоминания губ на моей груди. Рук под юбкой. Пальцев, нежно сжимающих ягодицу… Как же меня угораздило так… так… близко подпустить к себе Рыжего? Может, я, и правда, сама наползала? Ведь жаловался же Вовка, что я сталкиваю его с кровати. Ведь отвечала я, что мне тесно спать с ним?.. Да уж, после того, что проснувшись, вытворяла с телом Рыжего, уже не уверена, что не могла. Что не хотела. Сама хотела.

Я закрываю глаза и со стоном прижимаю ко лбу халат Бампера, опираясь голым плечом о стену. Чувствуя, что мне надо как можно скорее уносить ноги из этого дома. Бежать без оглядки, иначе однажды Женька окажется права, и я останусь на обочине жизни с разбитым сердцем. Разбитым тем, кто так легко появился в ней.

Мишка-Мишка, и откуда ты только взялся на мою голову со своим «Kawasaki»!

Я шумно выдыхаю, натягиваю халат и решительно выхожу в комнату, намереваясь твердо сказать Рыжему, что с меня хватит, и я ухожу.

– И не мечтай даже, Коломбина. Не выйдет.

Он встречает меня, стоя посреди спальни, сунув руки в карманы домашних брюк, прогнав с серьезно поджатых губ, еще недавно гулявшую на них ухмылку.

– Спектакль не окончен, и я не намерен тебя отпускать, пока за дверью этой квартиры рыскает охочая до чужого добра акула. Придется тебе потерпеть меня, девочка, даже если не хочется.

* * *

Ну вот. Как просто, оказалось, сказать, а Коломбина уже стоит, открыв рот. Живое доказательство известной истины: хочешь победить – играй на опережение.

Все верно, а выход – прост. К чему нам лишние волнения и бег по кругу? Пора застолбить за собой территорию, и неважно, что сама территория считает себя свободной. Я вновь холоден с ней, и Коломбина стоит, растеряно теребя влажные пряди волос. Если она и собиралась секунду назад сделать заявление, перемена в моем настроении озадачила ее. Да, моя девочка, я умею не только улыбаться и урчать котом, но и рычать. Помнить долги и бессовестно пользоваться властью. Твоим честным словом и привязанностью к другу, пусть мы оба не заслужили твоей преданности. Я все равно не дам тебе еще раз сбежать от меня. Тем более тогда, когда все решил за нас.

Я подхожу к ней и обнимаю за талию, чувствуя, как она тут же напрягается под моей рукой.

– Ну, Коломбина, не расстраивайся. Не такой уж я злобный Карабас-Барабас. И потом, обещал тебе быть рядом, а я свои обещания на ветер не бросаю.

– Я тоже, – после паузы, но очень упрямо.

– Вот и хорошо.

– Но чувствую себя Буратино, которого нагрели на трех последних монетах.

Она произносит это и смотрит на меня с укором, заставляя в свою очередь почувствовать себя под карим взглядом усатым котом Базилио.

– Вот! – наставляет обвинительно палец. – Ты что-то задумал! Имей в виду, Бампер, – снимает с талии мою руку, отступая на шаг, – смотреть фильмы в обществе твоей бывшей я больше не стану! И еще, – поджимает губы, в смущении отводя взгляд, туже запахивая на шее ворот халата, – лапать себя не дам.

Надо же. Вот упрямица. Ведь хочет меня не менее сильно. Трогала смело, вышибая прикосновением дух, выгибаясь под руками, отзываясь на мое желание всем телом… Еще бы чуть-чуть и сдалась.

Я смотрю на нее, на ее вьющиеся после мытья волосы, мягко лежащие на плечах. На кожу очень нежную, без грамма косметики, искушающую меня в дневных лучах высокого солнца близостью той самой, моей женщины. На темные ресницы, прикрывшие взгляд, на легкий румянец гладких щек, и на рот – полный, чувственный, сочный… одной улыбкой способный поставить мужчину на колени. И понимаю, что любуюсь своей Коломбиной. Порывистой, колючей, невысокой и стройной, самой красивой для Рыжего. Умеющей брать и отдавать.

Как жаль, что Коломбина еще никогда не улыбалась для меня.

Я поднимаю руку и провожу по ее губам большим пальцем. Очерчиваю форму, неспешно царапая шершавой подушечкой кожу… Молчу, удерживая ее открывшийся взгляд, смотрю в глаза, чувствуя, как она замерла под моей лаской. Как послушно приоткрыла на вздохе губы…

– Разве я когда-нибудь лапал тебя? Даже в наш первый раз? Трусливый ты врунишка, Буратино. Я думал, тебе приятны мои прикосновения. Коломбина, ты не могла не заметить. Все, что касается тебя, делает меня очень покладистым.

– Я не знаю, какой ты с другими.

– Просто поверь.

– Не могу. Мне… мне все равно.

Мы стоим, молча глядя друг другу в глаза, обдумывая сказанное, пока я не отпускаю ее, возвращая на лицо привычную ухмылку. С сожалением понимая, что едва ли своим признанием расшатал фундамент нерушимой крепости Коломбины.

А значит, пробуем дальше рубить трещины.

– Ладно, пошли, моя колючая.

– Куда?

– Завтракать. Как все нормальные люди. Я пока ждал твоего пробуждения, чуть уши не отгрыз от голода. Твои, между прочим! Скажи спасибо, что они симпатичные, а то бы не удержался.

– Э-э, подожди! На кухню, что ли?.. Нет, я не могу! – очень упрямо и решительно.

Она пробует упереться пятками, впивается в мою руку, но поздно, я уже поймал ее за талию и увлек к порогу. И даже за порог спальни, пока она старалась отчаянно не запутаться в моих тапках.

– Артемьев, с ума сошел? Дай мне хоть одеться! И причесаться! Что твои родители подумают?

– А что они могут подумать после того, как ты провела ночь в моей спальне? Что их сын давно вырос и у него есть личная жизнь.

Коломбина пыхтит и ежится в моих руках, пробует безуспешно выскользнуть, но пусть не надеется, я не намерен прятать ее ото всех за закрытыми дверьми, а потому упорно веду за собой на кухню, где уже щебечет мать с роем своих любимых моделек.

Коломбина тоже слышит голоса и в ужасе таращит глаза.

– Там… Там что, сейчас твоя мама?

Мы как раз пересекаем гостиную, когда она замирает на месте, как вкопанная, пытаясь остановить меня.

– Перестань, Коломбина, – я даю ей передышку, поворачивая к себе лицом. – Не то возьму на руки. Мы не дети, чтобы бояться чьего-то присутствия, тем более что ты моя гостья. Да, там Карловна, и что? Не монстр, заметь! Со стороны бара потрясающее освещение и подиум, мать почти всегда торчит на кухне. Ей удобно, это ее дом, она здесь хозяйка, так что перестань удивляться и вспомни, что ты гостья ее любимого сына. К тому же для всех, заметь, – моя девушка! Если в это не поверит Светка, а она упорно не хочет верить, то плохи мои дела. Меня ждут серьезные разговоры с отцом на тему бизнеса, семьи и накопления капитала, а тебя – мой страшный гнев. Не произойдет ничего крамольного, если мы их немного потесним.

– К-кого – их?! – глохнет в голосе девчонка.

Коломбина невозможна. Прошлым вечером родители приняли ее более чем благосклонно, так почему она так упорствует?.. Сейчас, когда от высокомерия Карловны не осталось и следа? Но как только я собираюсь объяснить «кого», она уже выстреливает скороговоркой, готовая, кажется, с места дать деру прямо в моих тапках:

– Я не могу! Ты не понимаешь! Я хочу домой! Мне надо срочно выключить утюг! Да, точно, утюг! Иначе сгорит общежитие, меня выгонять из универа, а отца хватит инсульт, инфаркт или еще чего похуже! Что я тогда скажу Элечке? У них же со Снусмумриком на целом свете никого нет! Да их Крюков, считай, содержит! У нее бывший муж – пьянь подзаборная! Руки распускает почем зря, сама видела! Нет, я не могу их бросить на произвол судьбы и дать умереть с голоду, поэтому мне срочно, вот прямо кровь из носу нужно бежать домой! Нужно, понимаешь? Отпусти, Артемьев, ну пожалуйста, а?

Она говорит это очень серьезно, смотрит умоляюще, и я, ошалев от ее честного взгляда, прижимаю Коломбину к себе, не зная плакать мне или смеяться.

– Только пилить! Сам, увы, не отвалится.

– Кто? – спрашивает она, затихнув.

– Нос. Во-от такой длины! Не сочиняй, Буратино. Я же тебя из Роднинска забрал, ты забыла? Переживет твоя общага еще не один забытый утюг. А отец, надеюсь, очень долго будет счастлив со своей Элечкой. Так чего ты боишься?

– Ну, знаешь!

Она отскакивает от меня, как от горячей плиты, упрямо задрав нос. Отвернувшись, крепче затягивает пояс халата.

– Пошли уже на твою кухню, – бурчит сердито и вместе с тем обреченно, словно сдаваясь на мою милость. – Но если вздумаешь смеяться или злить меня – я тебе самому нос отпилю, понял!

Ну вот! А то уперлась рогом – не сдвинешь.

– Не сомневаюсь, что попытаешься, Коломбина, – скалюсь, послушно утаскиваю свою девочку за собой на кухню. – Только кто ж тебе даст? В этом доме один зубастый монстр – Шрэк, и тот, по всей видимости, сбежал из дому или впал в глубокую спячку.

Мать, как всегда – ухожена и безупречна. Узкие брюки, светлая блуза из тонкого шифона без рукавов и, конечно, каблуки. И только за редким исключением босиком по квартире, приятным голосом музыкально образованного человека напевая «Поедем в Вараздин» Имре Кальмана, или любимую партию Марицы. Я давно привык видеть ее такой – практически совершенной, я сам впитал ее чувство прекрасного и любовь к хорошим вещам, что успел забыть, как легко она способна ввергать людей в трепет видом истинной леди. Подпуская их к себе медленно, на расстояние вытянутой руки, и лишь для своих послушных кукол делая редкие временные исключения.

Но с Коломбиной так не будет, я дал ей понять это предельно ясно. Девчонка мне дорога, и рад, что мать поняла меня правильно. Все же мы с ней очень похожи не только внешне, но и характером, пусть отцовская деловая хватка однажды и одержала верх над попытками творческого воспитания любимого чада.

Она стоит на домашнем подиуме, заканчивая последний декор летней коллекции, проверяя на высокой модели шнуровку платья и, заслышав наши шаги, оглядывается за плечо. Я внимательно слежу за ней взглядом, ожидая увидеть в глазах отблеск осуждения при виде Коломбины, но Карловна, заметив нас, лишь мягко улыбается.

Нет, все-таки я люблю свою мать!

– Таня? Витя? Уже проснулись? Ну и горазды вы спать, молодые люди! Полдень на дворе! Чарлик возле дверей спальни все утро крутился, все норовил к вам прошмыгнуть, пришлось изолировать озорника на балконе с косточкой. Надеюсь, часа через два только догрызет, иначе плакала моя примерка. Так что располагайтесь, завтракайте спокойно, потом Максима на помощь позову.

– Зы… здравствуйте, – не то сипит, а не то пищит Коломбина на приветствие хозяйки, ошалело уставившись распахнутым взглядом на замершую возле матери с плечиками в руках девчонку. Едва прикрывшую тканью обнаженную грудь, ни мало не смутившуюся при виде нас.

Олю. Ну, конечно. Еще две стоят рядом в одном нижнем белье. Слава Богу, остальные четверо одеты.

– Привет, Витя! – машет рукой Оля, не замечая вскинувшегося взгляда матери, кокетливо вздергивая накрученную головку. – Как дела?

И я отвечаю, как отвечал много раз до этого, и не только ей:

– Спасибо, малыш. Отлично. – Но тут же затыкаюсь, словно схлопотавший затрещину малец, заметив, как строго стрельнул в мою сторону взгляд Карловны, и тугой струной натянулась у Колючки спина.

Да уж, Рыжий, ну ты и лопухнулся!

* * *

С ума сойти! До сих пор не верю, что уступила Бамперу! Однако, сила слова важнее собственных страхов, как ни крути, а я сама виновата, что оказалась этим днем в квартире парня на его условиях, и вот теперь стою с ним рядом в просторной кухне-студии перед великолепной женщиной, в халате с плеча ее сына, не зная, куда деть глаза. То ли от стыда за свой внешний вид, а то ли от вида полуголых девчонок, вогнавших меня в ступор полным отсутствием смущения при виде Рыжего.

– Зы… здравствуйте.

– Здравствуй, Таня.

– Привет, Витя! Как дела? – машет Рыжему какая-то красивая девчонка, прикрывшая грудь тонким прозрачным топом, ни капли не скрывающим ее прелести, и прежде чем он отвечает, я узнаю в ней ту самую блондинку, с которой он был на свадьбе Женьки и Люкова. Которую прилюдно тискал у машины свадебного кортежа.

Ничего себе! Вот это сюрприз! Но почему сейчас она так довольно таращится на него, как будто бы он один? Или я так неприметно выгляжу на фоне полуголого широкоплечего парня, поленившегося как следует натянуть брюки на бедра? Лениво демонстрирующего всем присутствующим свой идеальный пресс и игру крепкого бицепса на моем плече?

– Спасибо, малыш. Отлично.

Видимо, да. Вот же козел! К чему тогда этот цирк? Мог бы и ее попросить отыграть роль девушки, раз уж она ему так нравится! И лифчик бы снимать не пришлось, и яичницей с ветчиной кормить! Обошлись бы огурчиком и минералкой, – похоже, эта фифа капусту и шпинат совсем не жалует.

Я напрягаюсь, отворачиваясь от Рыжего, не желая участвовать в спектакле «Малыш и Бампер» (хватит с меня «Коломбина и Рыжий»), и вдруг чувствую, как рука Артемьева медленно ползет по моей спине. Огладив до поясницы, возвращается на шею, притягивая ближе, а губы легко касаются виска, пока я оторопело замираю на месте от такого смелого, даже собственнического прикосновения. Открытого всем взглядам.

Да, этот спектакль ему удается куда лучше, чем мне.

– Да ладно тебе, Колючка, – тихо на ухо. – Я просто забыл ее имя.

И уже с улыбкой приветствуя всех:

– Привет, Ма! Привет, девочки! Знакомьтесь – моя Таня! Прошу любить и жаловать! Не возражаете, если мы слегка перекусим в вашем обществе? Не знаю, как вы, а мы за ночь страшно проголодались, правда, Тань?.. Ну, проходи, моя колючая радость, садись. Вот сюда. Что тебе предложить? Кофе, чай?

В кухне узкая барная стойка и широкий обеденный стол на двенадцать персон. Все очень стильно и дорого: из дерева, мрамора и стекла. Из панорамных окон льется солнечный свет, красиво освещая небольшой подиум с девушками, зеркала, хромированные кронштейны с готовой одеждой… Расцвечивая осенним золотом длинные волосы матери Бампера.

Он подводит меня к столу и отодвигает стул. Легко усаживает на него, все это время не переставая касаться шеи. Остановившись за спиной, поглаживает горло, ключицы, играет с волосами, все дальше и дальше забираясь пальцами под воротник… А у меня в ушах продолжает звучать уверенно произнесенное им «Моя Таня». Как будто все это очень серьезно для Рыжего. Или мне так только кажется? После Вовкиного трусливого и осторожного: «Ну вот, мам, пап, мы приехали», – сказанного еле слышно в удивленные лица родителей. И куда решительнее мне: «Ты только не пугай их сильно, хорошо? Они и так не в восторге от того, что мы вместе. Ты же знаешь…»

Знаю. А потому не понимаю, как можно так легко играть словами? Мнимыми чувствами? Жестами, в конце концов? Даже преследуя цель? Это как театр, а я, каким бы трагикомиком в юбке ни была для Рыжего, – актриса никудышная. Это все равно, что назвать его при знакомстве с отцом «Мой Рыжий».

Мой Рыжий. Только мой.

О, Господи!

Я чувствую, как краснею. От близости парня, от изучающих нас взглядов, от того, как умело держит меня его внимание. Иначе, кажется, так бы и просочилась сквозь землю талой водой перед всеми этими красивыми девчонками, гордо задравшими хорошенькие головки. Сверкнувшими в превосходстве умелого макияжа глазками. Сказавшими взглядами все, что не сказали словами. Или просто убежала со всех ног. Потому что я чужая здесь. Не такая, как они. Не девушка для Рыжего. И, конечно, вовсе не его Коломбина.

Смешно. И снова обидно. Потому что руки Бампера очень убедительно подбираются к моему сердцу.

Черт! Мы так не договаривались!

Я поднимаю голову и встречаюсь с голубым взглядом полуприкрытых глаз.

Он наконец-то оставляет меня, чтобы присесть на край стола. Смахнув с моего лба челку, пропускает сквозь длинные пальцы влажные пряди волос, словно не желая от себя отпускать. Смотрит спокойно, расплываясь в улыбке. Как будто ему и дела ни до кого нет.

– Так что ты будешь пить, Тань? Определилась? Кофе или чай?

– Ну, я…

– А может, – играет бровями, наклоняясь вперед, – капучино?

Странно. Его одного не смущает тишина, образовавшаяся на кухне?

– Нет. Чай, пожалуйста.

– Зеленый? Черный? Травяной? Девушки любят подобную ерунду. Только скажи.

– Черный, спасибо.

– С лимоном, без? Я хочу знать, какой ты любишь. Есть еще с бергамотом и жасмином. И даже с кокосовым молоком.

– С лимоном! – Надеюсь, я не слишком громко ответила, втягивая голову в плечи. Он что, издевается? Как всегда?

– Сладкий или…

– Хватит! – Этот невозможный Рыжий нарочно выводит меня из себя, и я шиплю, повышая голос. Злясь на него, на себя и на весь мир за сковавшую меня по рукам и ногам неловкость. – Хватит морочить мне голову! Давай уже какой-нибудь!

Моя тирада производит на парня должное впечатление, и он, смеясь, отходит к плите, демонстрируя всем голую широкоплечую спину и упругий зад, едва прикрытый резинкой домашних брюк. Вернувшись с двумя кружками горячего чая, отставляет их в сторону, требовательно скрещивая на крепкой груди руки.

– В этом месте ты должна кое-что сделать. Или хотя бы сказать.

– Что? – я смотрю на него снизу вверх, делая вид, что недоумеваю. – Видимо сказать спасибо?.. Спасибо, Артемьев, что с первого раза не догадался. Ты был очень мил.

– Ну, это само собой, – соглашается Бампер, кивая, – я всегда сама любезность. Ты должна сказать: спасибо, Витенька, ты у меня самый лучший! Я ведь у тебя, и правда, самый лучший, Тань! Смотри, как стараюсь!

Вместо ответа я утыкаюсь взглядом ему в пуп, сжимая губы. Он что, с ума сошел? Игра игрой, но его же слышат все! Вот на такое я точно не подписывалась! Этот номер у меня даже с Мишкой не прошел, когда он вздумал у клуба подкатывать. А с Рыжим… А с Рыжим надо быть осторожной, вот и все.

Надеюсь, меня никто не слышит.

– Сейчас, разбежалась носом в песок. И ничего не лучший!

Он неожиданно смеется, прижимая мою голову к своему животу. Ерошит растопыренной пятерней волосы. Шутливо, на глазах у всех взбивает макушку, как своенравному и непослушному ребенку.

– Боже, я обожаю эту девчонку! С ней не соскучишься! Тань? – спрашивает, как ни в чем не бывало, отпустив, когда я пытаюсь отдышаться и сдуть челку с глаз. – Про закуску спрашивать или сразу тащить все, что есть? Ведь снова рычать станешь?

– Стану! Еще как стану! – Я вскакиваю, намереваясь достать Рыжего ухватистой пятерней. – Знаешь, даже для тебя это слишком! – возмущаюсь, отодвигая стул. – Я думала, ты серьезно, Артемьев! Думала, я тебе для дела нужна, а ты! А ты клоу… – «нессу нашел и потешаешься» собираюсь сказать, но Бампер уже подхватывает меня под спину и притягивает к себе, запечатывая требовательным поцелуем рот. Приникая к нему с каждой секундой все настойчивее, отбирая силу и дыхание. Призывая к ответу без трепета и стыда, запрокидывая мне голову, прижимая к себе, не давая возможности отдышаться и возразить. Просто устоять на ногах.

И я бы не дышала, позволив ему меня держать, если бы не…

* * *

– Дурак. Господи! Какой же ты дурак, Рыжий!

Она говорит это чуть слышно, упершись лбом в мою шею, впившись пальцами в локти, а я понимаю, что наконец-то поймал ее.

У Коломбины горят щеки как маков цвет. Губы приоткрыты в жадном дыхании и так соблазнительно хороши, что я не сдерживаюсь и снова наклоняюсь к ним, чтобы поцеловать. В этот раз легко, добавив в горло довольное рычание.

– Черт! Тань, что мы себя ведем, как дети? Может, ну его, этот завтрак? Пошли ко мне! Сейчас!

– Нет! Ни за что!

Она выглядит растерянной, но отвечает уверенно, пряча взгляд за опущенными ресницами:

– Ты с ума сошел, Артемьев! Здесь твоя мать и она смотрит на нас. Не роняй меня в ее глазах еще ниже, чем я уже упала.

– Ничего, Карловна переживет, не маленькая. Пусть не смотрит, если не нравится! Может, хоть сейчас, когда появилась ты, отстанет от меня со своими куклами. Надоело.

– И много их у тебя было, надоевших?

– Не помню. Никого.

– Врешь.

– Должна привыкнуть уже.

– Все равно ей это не понравится, я знаю, как и твоему отцу.

– Мне плевать. Главное, что мне нравится. Что нам нравится. Остальное никого не касается.

Не касается, да, но Коломбина, видимо, считает иначе.

– Отпусти, – шепчет тихо, и если бы руки были послушны мне, я бы отпустил, а так упрямо наклоняю голову, чтобы вновь поцеловать ее, обхватывая только крепче. Это как наваждение, как неизбывная тоска, и я не в силах совладать с собой. Эта девчонка сводит меня с ума.

– Так, рыбоньки мои, быстренько собрали сумочки и по домам! – громкий хлопок ладоней Карловны, как всегда в одну секунду решает дело. – Декор готов, так что на данный момент все свободны! Напоминаю, девочки, вечером в ресторан приходим без опозданий, время единое для всех! Павел одежду привезет, свет настроит, когда я приеду, чтобы всё было готово к показу. И никакого алкоголя ни до, ни после! Все удовольствия в свободное от работы время. Ясно? И никаких непредвиденных ситуаций! Вы меня поняли? На праздник приглашен сам мэтр Серж Лепаж! Как вы знаете, его мнение для меня очень ценно, так что постарайтесь не разочаровать вашу Карловну. Всем спасибо и до встречи!.. Витька, – и когда мать успела незаметно процокать на своих каблуках через всю кухню и встать за спиной? – Сейчас по уху дам, оболдуй ты такой! Ты что вытворяешь? Чуть примерку мне не сорвал. Отпусти Таню!

– Не могу, – очень честно. – Она у меня пугливая, всего боится. Вот сейчас отпущу, а она под стол залезет. Ее сердитые рыжие особы пугают.

– Что ты выдумываешь, Артемьев? – ну вот, и Коломбина зашевелилась. Заерзала в руках, освобождаясь под внимательным взглядом Карловны. Даже колючки выпустила. – И ничего не пугают, не сочиняй.

– Значит, наоборот, привлекают?

– Н-не знаю, наверное…

– Так привлекают или нет? Мать у меня красавица, сама видишь. И сейчас внимательно тебя слушает.

– Виктор!

– Мам, подожди, очень тебя прошу. Таня, так все-таки?

– Ну, да.

Не врет. Но Карловну мало кто может игнорировать по-настоящему. Ее с детства учили быть заметной. Как, впрочем, и меня.

Я наклоняюсь к уху Коломбины и шепчу только для нее, притягивая девчонку к себе за плечи:

– Сначала глаза, потом волосы. Тебе пора определиться с симпатией вслух, Коломбина. Кстати, в нашей семье цвет волос всегда передается по наследству – дед дворянин постарался. Так что я легко могу исполнить мечты и навсегда избавить тебя от страха.

– Ч-что?

Я сам не верю, что говорю подобное, но отступать поздно.

– От робости перед сердитыми рыжими особами.

* * *

От поцелуев Рыжего кружится голова и подгибаются колени. Он все-таки смог меня заставить забыть, где мы находимся, но отвечать ему так приятно и правильно, как будто он – это все, чего я хочу в этой жизни. Но ведь это неправда?.. Пусть он и ведет себя так, словно сам поверил в то, что мы вместе. Это не может быть правдой. Та тонкая грань, на которой балансирует Бампер в своей игре слишком острая, чтобы я перешагнула через нее, не поранившись, а он… он… он просто сумасшедший.

Мне никогда не победить его в остроумии, не удивить, не переиграть в провокации. У этого парня талант управлять чужим сознанием. Наталкивать на нужную мысль. Вон как мать заставил молчать, а ведь в голосе не было ни раздражения, ни требования, только просьба. Такие люди, как стратегическое оружие – опасны, невзирая на масштабы поражения. Дай им слово, и они отберут власть у всего мира. Заставят с собой считаться и любить. Думать о них. А завтра, не успеешь оглянуться, ты уже не сможешь без такого человека жить. Без наглой всезнающей ухмылки, без терзающих сердце глаз, без смелых рук, сцепленных в замок на моей талии.

– … дед дворянин постарался. Так что я легко могу избавить тебя от страха. От робости перед сердитыми рыжими особами. Поверь на слово, Колючка, они могут быть покладистыми и ласковыми. Любимыми. Стоит лишь убедиться.

Он говорит это, горяча дыханием висок, возвращая неожиданным, очень смелым намеком голове ясность, а ногам твердость. Только зачем? Потому, что играть со мной так легко и просто? Забавно?

Я с трудом отрываю от себя руки Бампера, стараясь сказать тихо, чтобы не обидеть хозяйку дома, хотя она и так все слышит. Аромат дорогих духов стоит между нами: изысканный, недоступный, такой же красивый, как принесшая его с собой женщина, тонко оттеняя насмешку.

Потомственный дворянин, надо же. Пусть в чертовом поколении, и все же, кто бы мог подумать, что эта случайно оброненная фраза так заденет меня. Но как же он похож на свою мать! Только выражение глаз под темными бровями хищное и сытое, соловое. Как у охотника, загнавшего в силки глупую дичь.

Отступление всегда выглядит трусостью, ну и пусть. Я отступаю сама, хмурым взглядом требуя ответа. Закусывая зацелованные им губы.

– Ты рехнулся? Или пьян, Артемьев? Что за шутки?!

Вот теперь игры точно закончились. Во всяком случае, приятный бонус с поцелуями. Только бы отдышаться и прийти в себя рядом с ним. Но близость Карловны быстро отрезвляет.

Она отвернулась и отошла. Включила чайник, открыла холодильник, зашуршала продуктами, оставив нас вдвоем. Уйдя от ее внимательного взгляда, я поворачиваюсь к Рыжему, в сотый раз про себя повторяя, что не позволю ему больше подобраться ко мне. Не так близко, как только что. Не до помутнения рассудка и слабеющих ног.

Ну, отойди же! Отойди от меня, пожалуйста! Хотя бы на шаг.

Не слышит. Стоит. Как жаль, что Рыжий не умеет читать мысли.

– Что? Не очень удачно получилось, да? – спрашивает, запуская пальцы в волосы. Глядя на меня с неожиданным сожалением.

– И это мягко сказать.

– Зато честно. Действенная прививка, Коломбина, учти на будущее.

– Артемьев, не смеши! – сержусь я. – Расскажи тем девчонкам, кому привык ездить по ушам, а я на подобную ерунду не ведусь! Мы снова с тобой забылись, вот и все. Я уйду отсюда, и страхи развеются. Мне здесь не место, и ты сам это знаешь. Все это знают. Только не пойму, почему терпят мое присутствие.

– Потому что ты со мной, этого достаточно.

– Тогда почему не достаточно твоего слова? Скажи, что ты не хочешь отношений со Светой, и будешь свободен. Зачем тебе я?

– Слова достаточно, но иногда надежды крепки, как фундамент столетней крепости. А для моей семьи интересы бизнеса далеко не последнее дело. Предпочитаю ясно дать понять, где я и с кем, нежели повторять из раза в раз одно и то же.

– Черт! Как же с тобой сложно!

– Да с тобой не легче!

– Ты невозможный!

– А ты – непрошибаемо упряма!

– Как все! Ни каплей больше!

– Вот уж не скажи. Больше! Куда больше, поверь!

– Ну, знаешь! Я тебя не заставляю меня терпеть!

– Не заставляешь? Да ты только это и делаешь! Впрочем, Коломбина, мне все равно! Кажется, я и без того…

Но что именно «без того» он так и не договаривает, потому что на кухне неожиданно появляется глава дома – свежий, выбритый, одетый в светлую рубашку и костюмные брюки, застав нас с Рыжим врасплох, и сразу же замечает, свободным шагом направляясь к жене:

– Ты только посмотри на них, Люд! Не успели проснуться, а уже ссорятся! Я не узнаю нашего Витьку. Совсем как мы когда-то! Правда, я не пугал тебя видом своей голой груди и спущенных штанов, как наш сын свою гостью, но времена меняются. Кстати, добрый день, молодежь! Как спалось? Вижу, напряженно.

Мужчина подходит к Карловне и мягко обнимает ее за плечи. Кладет на стол прозрачную коробочку с каким-то лакомством, целуя женщину в висок. Хозяйка дома нарезает сыр, умело орудуя ножом на разделочной доске, и отец Рыжего крадет из-под ее руки почти прозрачный кусочек, чтобы тут же сунуть себе за щеку.

Ссора замечена, пусть говорили мы тихо, и я цепенею, ожидая, что мать Бампера ответит на замечание мужа достаточно раздраженно, но она улыбается. Осторожно и чуть устало, словно нечаянным мыслям.

– Максим, короткая же у тебя память. Конечно, время летит быстро, не спорю, но не думала, что ты успел забыть.

– Что, пугал? – искренне удивляется мужчина. – Не помню такого.

– Еще как! Однажды ты очень постарался при своих друзьях произвести на меня впечатление. Только у тебя не было спортивной фигуры и брюк, как у нашего сына, да и ума тоже. И в прорубь ты полез в трусах и майке.

– Так это когда было, Люд! В пятом классе! На спор! Неужели помнишь?.. И потом, не в школьной же форме в воду лезть? Отец бы мне такого точно не спустил, ты же знаешь деда! Это Витька у него в любимчиках ходит, а меня он в детстве так потчевал ремнем, что я уроки стоя учил! Так и простоял под отцовской ежовой рукавицей до совершеннолетия, пока красный диплом инженера не получил!

– Мало потчевал, вот что скажу, – с укором оглядывается на мужа Карловна. – Я до сих пор со страхом вспоминаю тот день. Такой бессмысленный поступок! Ты же мог утонуть, Максим! Хорошо, что наш сын не вытворяет ничего подобного.

«Ветер играет его волосами, раздувает расстегнутую на груди рубашку… Я почти отвернулась и перешагнула порог спальни, когда улавливаю краем глаза смазанное движение и в ужасе оборачиваюсь, тут же срываясь с места, увидев, как Бампер, подтянувшись на руках, перекидывает через край ограждения ногу, усаживаясь сверху на широкие перила.

Мне хватает полсекунды, чтобы подлететь к парню, обвить руками его талию и стащить вниз с ограждения, крепко прижав к себе».

М-да. Я бы так не сказала. Но лучше родителям Рыжего о том не знать.

– Зато ты меня заметила. Хотя и крутила носом до окончания школы. И чем я тебе был плох, а, Люд? Подумаешь, ростом не вышел. Так ведь догнал же и перегнал на целую голову! Такая важная ходила, как картинка, с задранным носом между двумя бантами.

– Мне нужно было учиться. Музыкальная школа, художественная, балетный класс… Тощие глупые старшеклассники с худыми коленками и стучащими от холода зубами меня тогда мало интересовали, как, впрочем, и сейчас. Так что не наговаривай на сына. Он весь в тебя! Еще и при штанах, слава Богу!

– А я что? Я не отрицаю, – с гордостью соглашается мужчина. – Хватит Витьке охламониться, давно говорю. Правда, Таня? Я, между прочим, когда свою Люду увидел, сразу понял, что моя! Не отпущу! И сейчас, спустя двадцать пять лет брака, глаз на ней держу. Что поделать, семейный фатум, у нас в мужском роду все однолюбы! А уж ревнивцы какие, у-у, по себе сужу! Так что ты, Таня, Витьку сразу осаживай! Нечего ему на тебя почем зря рычать!

Не знаю, что отец Рыжего имеет в виду – я все равно не успеваю ответить. Где бы до этого времени ни находилась любительница Шерлока, она выбирает удачный момент, чтобы вбежать в комнату, стуча каблуками, с пакетами в руках, и застыть перед нами, виновато хлопая глазками.

– Блин, Артемьев, я что, все пропустила? Уже, да?

Появление Светы неожиданно, и Рыжий вдруг заходится в кашле.

– Э-э, Витюша, Зая, – грустнеет на глазах девушка, опуская пакеты на пол, глядя на Бампера с участием, – я так не играю. Чего это ты расхворался? Вот на кого-кого, а на тебя совсем не похоже. Снова на балконе торчал всю ночь с сигаретами?

Если Бампера и хватил приступ кашля, то так же внезапно и отпустил. А вот я, напротив, начинаю задыхаться.

– Светка, – рычит он над моей макушкой, пока я бледнею от мысли, что акула не одну ночь провела рядом с Рыжим и успела изучить его привычки. Все понимая, но не понимая себя. Категорически отвергая мысль, что сегодня на моем месте могла оказаться она, и ее глаза смотрели бы в полночь на Рыжего, засыпая. – Следи за языком!

– А я что? – удивляется гостья, прижимая ладонь к груди. – Я за друга переживаю! За очень близкого друга! – Она недовольно щурит симпатичные глазки, скашивая на меня пристальный взгляд. – Очень-очень близкого, между прочим! Можно даже сказать, крайне дорогого сердцу человека…

Бывшая подруга Бампера смотрит на меня с досадой и разочарованием, изучая наряд с мужского плеча, и мне приходится вскинуть подбородок, чтобы выдержать вопрос в ее глазах. Как-никак, а именно для такого вот «поединка взглядов» я сейчас и нахожусь рядом с парнем.

– Света! – неожиданно окликает блондинку Карловна, прерывая наш немой диалог, отворачиваясь от кухонной стойки, но девушка уже оглядывается через плечо.

– Людмила Карловна, все вопросы к нему! – наставляет на Рыжего указательный палец. – Он мне обещал! Скажи, Вить?

– Когда-то, может, и обещал, – невозмутимо замечает Рыжий. – А вот сейчас забыл. Как видишь, Света, я больше не один. У меня есть Таня.

Крепкие руки находят мои плечи и притягивают к мужской груди, а я не сопротивляюсь. Почему, не знаю, ведь только что давала себе обещание не подпускать Бампера близко. И почему-то краснею. Наверно, оттого, как честно звучат слова парня и как внимательно смотрят на меня три пары любопытных глаз. Удивляясь, как просто у него получается быть самим собой, играя ситуацией. Нами. Мной. Родителями. Но если он надеется достучаться до сознания бывшей подруги подобным признанием, то напрасно. Эту Свету так просто не убедить и не сбить с цели. Только не подобным фактом.

Девушка легко отмахивается от сказанных в ее сторону слов и заявляет, вызывающе улыбаясь.

– Ну, Витенька, это дело поправимое. Со временем разберемся! Один, не один, с Таней, без Тани… Какая разница! Я вот тоже не одна сегодня буду танцевать коронный вальс на вечере твоих родителей! Кстати, ты не забыл, что дал слово джентльмена быть моим партнером?

– Что?! – хмурится Бампер. – Не придумывай, Уфимцева! Холмса своего насмотрелась? Когда это я тебе подобную ерунду заливал?

– Было дело, не отвертишься! – настаивает девушка. – Зая, давай не будем при Тане, хорошо? Мы с тобой вечером вместе вспомним «когда», а сейчас и слышать не хочу никаких отговорок! Ви-ить, – продолжает улыбаться, глядя на озадаченное лицо Рыжего, начисто игнорируя мое присутствие. – Ради нашей дружбы – будь человеком! Что я, зря оббегала все магазины, выбирая туфли на высоченном каблуке, пока ты дрых? Мы же с тобой так подходим друг другу! И я еще не показала тебе свою татуировку. Увидишь – закачаешься!

– Людмила, не вмешивайся! – слышу я голос хозяина дома, глядя во все глаза на бесстыжую нахалку. В этот миг сочувствуя Бамперу всей душой. Куда там Лильке с ее напором и языком без костей, вот у кого бы подруге поучиться брать от жизни свое. – Наломаем дров! Я с Витьки сам спрошу, обещаю! Разберусь, что это он тут вытворяет!

– Да, пап, после поговорим! – холодно отрезает Рыжий, не отпуская меня, когда я пытаюсь отойти. – А сейчас не лезь! Света, – снова обращается к блондинке, понижая голос, – если ты не поняла, между нами окончательно все кончено. На юбилейный вечер родителей я иду со своей девушкой. Никаких нас больше нет. И не будет. Никогда.

– Расскажешь моему папе.

– Договорились. Может быть, тогда тебя, наконец, отпустит. На кой черт я тебе вообще сдался?

– Сама не знаю, – кокетливо пожимает плечом Света, стараясь, чтобы ее слышали только мы двое. – Капризничаю, я такая. Ностальгирую по нашему общему прошлому. Кстати, я заглянула в список приглашенных и в план организации вечера, в нем нет никакой девушки Тани. Во всяком случае, рядом с тобой. Это ошибка, Вить? Или Таня не приглашена? Возможно, она и вовсе не хочет идти?

Она смотрит прямо на меня, а я не знаю, что ответить. Чтобы помочь Рыжему, не загнав его в еще больший тупик. Впервые в жизни фигуральным образом проглотив язык.

– Я так и думала, что не приглашена, – акула довольно грозит пальчиком. – Отлично играешь, Зая, но я не верю. Увидимся на вечере!

– Постой, Уфимцева! – девушка едва успела подхватить пакеты и вот уже снова смотрит на нас в гордом полуобороте. – Она хочет и идет! Вопрос приглашения – дело одной минуты. Правда, Таня? – Губы Рыжего касаются моего уха. – Ну, скажи «Да», – нежно прикусывают мочку. – Пожалуйста.

– Я не… Д-да. – Че-ерт! Что я делаю?

– И мы пойдем на вечер вместе, так? Назло Светке! – а это уже совсем тихо, только для меня.

Это все несерьезно. Несерьезно. То, что и как он говорит.

– Да. Наверно.

– И будем с тобой в расчете. Ты меня здорово выручишь, Коломбина, если согласишься. Ты же видишь, какой силы атака меня ждет, пойди я один. Я даже готов остаться твоим должником после всего, лишь бы сегодня ты была со мной.

Мое сердце бешено стучит, а Рыжий все не унимается. Крепко обвивает руками под ключицами, прижимая к себе, обдавая жарким дыханием висок. Уговаривая сдаться одним прикосновением.

– Родители! – вскидывает голову, озвучивая свое решение. – Вы же не будете против, если мы с Таней придем к вам на праздник? В честь юбилея свадьбы я хочу познакомить свою девушку со всей нашей родней!

– Ох, Виктор, доиграешься. – Я и не заметила, как Карловна устало опустилась на стул рядом с мужем. Поставила на стол в двух аккуратных тарелках легкую закуску к завтраку, фрукты в вазе, печенье. Придвинула все это ближе к чашкам с остывшим чаем. – Конечно, приходи, Таня! – улыбнулась, откидывая плечи на высокую спинку стула. – Мы с Максимом будем очень рады видеть тебя на торжестве рядом с нашим невозможным сыном. Надеюсь, девочка, ты его простишь после. Хотя бы дашь возможность все объяснить, потому что у нас с мужем объяснений его поступку нет.

Она легким жестом хозяйки приглашает всех сесть за стол, и, видя, как Света довольно улыбается, опускаясь на стул рядом с Карловной, Бампер тихо замечает, неожиданно усадив меня, замешкавшуюся, к себе на колени. Сунув в открывшийся в смущении рот дольку мандарина и сразу же следом еще одну, как будто мне и без того не стыдно за то, что мы тут вытворяем:

– А кое-кому из присутствующих не мешало бы проверить свое приглашение на наличие, – в сторону акулы. – Не затерялось ли?

– Ну, если ты обо мне беспокоишься, Витюша, то я точно буду на празднике. Ни за что не пропущу такое событие! И газетчики не пропустят! Тетя Люда у нас в городе на вес золота, да и Максима Аристарховича все знают. Нет уж, Зая, я так долго выбирала платье, чтобы не ударить в грязь лицом перед модным бомондом, что непременно явлюсь! А теперь, когда знаю, что твоя мама открыла совместный бутик с самим Сержем Лепажем и пригласила мэтра на торжество – газелью прискачу поприветствовать известного кутюрье!.. Ох, Людмила Карловна! – в искреннем восхищении вздыхает Света, заглядывая женщине в глаза. – Ваша коллекция «Весна» – просто чудо! А «Нежный апрель» – мечта любой девушки! Невероятная красота! Настоящая вершина вашего таланта! Просто счастье, что я знакома с вами благодаря Виктору…

Она продолжает рассыпаться перед матерью Бампера в комплиментах, расхваливает на все лады мастерство, а Рыжий уже хватает меня за запястье, стараясь удержать в руках.

– Таня, все будет хорошо, слышишь! Успокойся! Я тебе обещаю!

Поздно. Я уже вскочила из-за стола и отпрыгнула от парня, распахнув глаза.

– Что?! Газетчики?! Я… я не могу, Артемьев! Не могу с тобой пойти, извини! У меня, э-э, поезд. Да, поезд! И как я только выпустила поездку из виду?! Срочно! Вот прямо сейчас мне нужно ехать в деревню к тете! У меня же дела!

Я не забыла, какая широкая у Бампера грудь, но все равно удивляюсь, снова и снова натыкаясь на нее в попытке к бегству.

– Тогда в деревню мы едем вместе. Решено!

– Нет!

– Да! Одна ты не поедешь!

– Еще как поеду! С каких это пор ты мной командуешь? А ну отойди!

– Что случилось, Витя? – интересуется Артемьев-старший, и грудь Рыжего вновь останавливает меня.

Да что ж он такой сильный, что я его никак прошибить не могу?!

– Извините, родители, но, кажется, наши планы меняются. Как видите, у Тани стряслось что-то крайне важное, так что на празднике нас не будет. Очень жаль.

Если я раньше думала, что испытала в жизни все грани стыда, то ошибалась. Вот теперь он – жгучий, горячий – по-настоящему затапливает меня, как только с лица Карловны сходит румянец, и мать Рыжего вмиг теряет голос, вцепившись тонкими пальцами в край стола, поднимаясь из-за него так медленно, словно разучилась вставать на ноги.

– Как не будет?! Что значит, не будет?! Виктор, ты шутишь? Это же наша свадьба! Серебряная! А ты – наш единственный сын! Да это все, все, что мы с Максимом сделали, как прожили, чего добились, большей частью для тебя… Сынок, как же так?!

* * *

У Коломбины мягкие волосы цвета горького шоколада – непослушные на вид, отливающие на солнце темно-каштановым огнем, так и льнущие шелковыми завитками к пальцам и нежным щекам. Я знаю, какие они. Я так долго перебирал их, играя прядями, гладя, пока она спала, что почти приручил. Почти, как приручил девчонку, стоящую сейчас передо мной во дворе моего дома, понурив голову, застыв в нерешительности у открытой для нее двери «БМВ».

– Садись, Коломбина, отвезу в общежитие. Сейчас решу насущные дела и к вечеру приеду за тобой, как можно скорее. Таня, послушай, – касаюсь ее руки, когда она поднимает голову, закрывая глаза, чтобы сделать тяжелый вздох, – прекрати панику. Я обещал тебе быть рядом и буду. Не случится ничего страшного, это просто семейный вечер. Все будет хорошо. Хорошо, слышишь!

Я смотрю на бледную Коломбину и кляну себя последними словами. То, что я идиот – знал давно, но до последнего надеялся, что небезнадежный. Однако слова матери и удручающий взгляд Уфимцевой подтвердили окончательный диагноз в моем резюме законченного эгоиста: самоуверенный придурок. Права Карловна, объяснить поступок Коломбине будет сложно. И почему я думал, что все окажется намного проще? Что ввести ее в мой мир, выступая проводником, не составит труда?.. Мать с отцом удивили меня, приняв девчонку, спасибо их дальновидности, а без нее еще одного дня я бы не выдержал, слишком глубоко увяз, и слишком яркой была встреча в клубе, чтобы и дальше сомневаться. К черту ее упрямство! Мы уже не дети, я яркий представитель семейного фатума и, вновь встретив Коломбину на своем пути, не откажусь от нее, чего бы мне это ни стоило. Неожиданного удара в висок от ее друга или трепанации черепа.

И все же, надеюсь, удача не отвернется от меня, как не отворачивалась до сегодняшнего дня.

Кто бы мог подумать, что Бампер способен чувствовать подобное. Не симпатию и легкий интерес, исчезающий с новым днем, а голод, пробирающий до костей. До ломоты и острого чувства потребности в человеке. Когда не нужно жить бок о бок десять лет, чтобы понять – не насытиться, не пресытиться и не устать. Пусть ворчливая и колючая. Резкая, порывистая, открытая, растерянная и доверчивая. Настоящая. Моя, не похожая ни на кого девчонка.

А ведь отец предупреждал. Говорил, что однажды судьба найдет меня, как бы я ни куролесил, возьмет за причинное место и поставит на колени перед одной единственной женщиной. Говорил, смеясь, и я сам улыбался в ответ на его слова. Не веря и не примеряя к себе. Ерунда и бессмыслица, полнейший бред, считал, теряясь в девчонках, как в хмельном вине, не обещая никому ничего, а сейчас… А сейчас я понимаю отца, как никто, и его многолетняя одержимость матерью больше не кажется мне надуманной слабостью сильного во всех отношениях мужчины. Больше нет. Не теперь, когда рыжий паяц встретил свою Коломбину.

Она держалась молодцом до того момента, когда поняла, что угодила в капкан. Ее паника и попытка к бегству почти заставили меня признаться в глупом розыгрыше, продиктованном только лишь желанием удержать возле себя. И, возможно, желанием прогнать страх, в котором невольно или намеренно стал виновен. Но тогда мне пришлось бы сказать ей те самые слова, от которых так просто не отмахнуться. После которых я потерял бы ее окончательно. Потому что не поверила бы. Потому что я сам не поверил бы себе на ее месте.

– Ну хочешь я все отменю? К черту праздник!

– И пойдешь один?

– Нет, – предельно честно в распахнутые в надежде глаза. – Без тебя не пойду, – упрямо, пусть думает, что виной тому Светка. Без Коломбины мне на празднике делать нечего, да простят своего дурака-отпрыска родители. – Без тебя – нет.

– Но, ты не понимаешь! Не понимаешь! – еще не крик, но очень близко, откинувшись на крыло машины. – Я не смогу быть с тобой рядом, я не умею, как ты! Артемьев, ну пожалуйста, ты же видишь какая я. Ты же видел девчонок своей матери, ты был с ними…

– Не делай из меня чертового Казанову, Коломбина, это не так.

– Все равно! Ты знаешь, о чем я говорю! Я никогда не смогу быть такой, как они, мне это просто не под силу! Я все испорчу, а ты будешь жалеть. Посмотри на меня! Ну, зачем?

– Смотрю. И вижу. Поверь, я вижу тебя и отдаю полный отчет своей просьбе. Оставайся собой, Таня, мне этого достаточно. Я ничего другого не прошу.

– Но, столько людей… Света не солгала, и на торжестве, правда, будет весь цвет города?

Мне бы хотелось ее успокоить, но хоть в этом я не должен врать.

– Да, Коломбина, лучший цвет. Семья Артемьевых – не последние люди, а Карловна сама по себе известный бренд. Поздравить мать и отца придут многие, это их заслуга, ну и что? Ты ведь будешь со мной. Какое тебе дело до всех?

– Да как ты это себе представляешь? – искренне удивляется она. – Я тоже вижу тебя! Вижу себя! Каждую чертову деталь твоей понтовой одежды! Это, – она приподнимает мое запястье, на котором надеты дорогие часы. – И это, – касается рукава кожаной куртки за туеву кучу баксов. – Ты думаешь, почему твоя акула не поверила сегодняшнему представлению, хотя ты очень старался быть убедителен? Почему твоя мама была так снисходительна ко мне, терпя в твоей комнате и на твоих коленях?

– И почему же?

– Потому что это забавно для них, видеть нас рядом, только и всего. Я могу поверить, но они-то – нет! Твоя мама после больницы – нет!.. Мы с ней обе знаем, что мне никогда не стать частью вашего мира даже на один вечер! Я видела тебя на свадьбе Люковых с той девушкой, с моделью… Ты был прав, Артемьев, прав еще три года тому назад. Я не такая, как она. Не хуже, я просто другая! Ну как мне тебе еще разжевать? Это будет ошибкой с твоей стороны прийти со мной, понимаешь? Для Светы я не препятствие!

Я не знаю, почему от ее слов у меня все холодеет внутри. Наверно, я не готов поверить в ее равнодушие. Не теперь, когда предельно открылся перед собой.

– Значит, тебе все равно? То, что я пойду на вечер не с тобой, с другой?

Она молчит, опустив глаза, а я напрасно жду ответа.

– Коломбина?

– Не знаю. – Неуверенно, ну хоть на этом спасибо.

– Так убеди ее. Убеди Светку. Разве это так трудно? Тем более, что я готов отвечать тебе, ты же не можешь не видеть очевидного? Со всем желанием и вниманием. С той самой нашей памятной встречи на свадьбе Люковых. Тебе, а не девушке с обложки, любимице Карловны.

– Перестань.

– Почему? Потому что меня не пугает правда? Коломбина, я не соврал тебе в клубе. Я перестал размениваться по пустякам. Пусть у меня волчий аппетит, но вкус эстета решает дело, здесь ты не ошиблась. И да, я люблю понты и дорогую одежду. Дорогие машины. Деньги, в конце концов! В этом весь я и мне это нравится. Но это не значит, что я забавляюсь ситуацией. Черт! – я чувствую, что танцую на краю. – Не значит, что ты разбираешься в людях. Ни черта не разбираешься!

Она долго смотрит на меня, прямо в глаза, словно отыскивая в них ложь, но в отличие от мыслей в глазах мне прятать нечего, и я отвечаю ей не менее открытым взглядом.

– Ты можешь отказаться. Еще не поздно.

– Поздно. Я первая пришла к тебе.

– Я пойму.

– А я нет. Я – нет! Прости мне мою трусость. Я… постараюсь справиться.

Но, словно чувствуя царапающую меня грань, когда мы садимся в машину, и я прошу Коломбину пристегнуться, она поднимает ко мне внимательный взгляд:

– Только не играй со мной, Артемьев, очень прошу. Даже если тебя не хватит надолго, не играй. Просто скажи, как есть, и я уйду.

И мне приходится ответить «хорошо», вновь чертыхаясь в душе на то, что Рыжему досталась такая упрямица.

Рука, с мягким ходом машины, привычно тянется к пачке сигарет, но тут же, сжавшись в кулак, падает на колено, наткнувшись на карий взгляд.

– Да кури уже, – замечает Коломбина, отворачиваясь к боковому окну, убирая со щеки волосы, – я же вижу, что хочешь.

– Хочу, – с сожалением вглядываясь в серьезный профиль с чуть вздернутым в гордом упрямстве носом. – Хочу, – отбрасывая пачку сигарет за спину, чтобы не мылила глаза, – и не только курить. Черт! Второе, Коломбина, хочу куда сильнее первого и желательно бы несколько раз повторить! Но иногда приходится наступать на горло собственному желанию, даже если очень хочется. Особенно, если очень хочется. Думаю, ты знаешь, о чем я говорю.

Она кусает губы, не спеша отвечать, впрочем, мне тоже – самое время следить за дорогой.

– Не уверена.

– Знаешь, – настаиваю я. – Только прячешься в панцирь, как черепаха. Пятишься каждый раз, пугаясь себя. Пугаясь того, что чувствуешь.

– Ты не можешь этого знать. Не можешь знать, что «именно» я чувствую.

– И тем не менее.

– Я не хочу об этом говорить!

Я молчу, и она отзывается сама, развернувшись ко мне, подаваясь навстречу всем телом. И тут же, опомнившись, откидываясь в кресле.

– Это не трусость, Артемьев, это совсем другое. Тебе не понять.

– Ну давай, объясни. Еще вчера я считал себя вполне смышленым парнем.

И она произносит, вскинув руку, только совсем не то, что я ожидаю услышать:

– Смотри! Это не твои родители стоят на обочине? Они ведь отъехали прямо перед нами? Кажется, у них что-то стряслось!

Она замечает их первой, когда мы покидаем двор и минуем пятый километр дороги, и первой выпрыгивает из машины, едва я сворачиваю к краю шоссе, чтобы остановить «БМВ» рядом с отцовским «Мерседесом», из-под открытого капота которого валит дым, заслоняя туманной завесой размахивающих руками отца и его водителя – совсем еще мальчишку, сына школьного друга. Слава Богу, хоть мать отошла в сторону.

– Коломбина, куда? А ну стой!.. Танька, кому сказал, только сунься!

– Сашка, сукин ты сын! Я же тебя предупреждал! Говорил, чтобы следил за машиной, как за родной! Чтобы она у меня, как часы на Спасской башне бесперебойно работала! Я тебе на кой черт ее купил? Нытья по горло наслушался? Максим Аристархович, Максим Аристархович, а давайте купим, давайте купим! Не автомобиль – конфетка! На автосалоне в Цюрихе – первая тачка! И что? Купили! Сгорит к чертовой матери – останешься без работы и без штанов, понял! Угробишь – три шкуры спущу! Выбрал такой день! Такой день! Ты же, мать твою, – прости, Люд! – «мерс» на СТО собирался загнать! Только вот говорили!

– Так я и загнал вчера! По двойному тарифу за срочность оплатил! Только утром забрал! Максим Аристархович, я не виноват! Ребята клялись, что все пучком и отлажено, что все летает, как в андронном коллайдере! Да я сам смотрел, все было отлично!

– Не нужно было твоего отца на вольные хлеба отпускать! Зеленый ты еще, Сашка, Максима Аристарховича возить!

– Но, Максим Аристархович, это же не дорога! На дороге я ас! Это – техника!

– Один черт!

– Ничего не один! Так я огнетушитель беру? Вдруг загорится?

– Бери! Все равно застряли!

– Танька!

– Отстань! – Впрыгнув между мужчинами, уже Сашке, оттесняя его от машины. – А ну отойди, как там тебя, загораживаешь!

– Виктор?! – Отец. Удивленно оглядываясь. – Сын, а ты как здесь оказался?.. Ай, неважно! – отмахивается рукой, заметив девчонку. – Таня! Ты куда под капот лезешь, девочка? А ну брось! Обожжешься!

Я тоже пытаюсь остановить Коломбину, но она ныряет в дымовую завесу, как в воду, забираясь на передний бампер джипа. Почувствовав на бедре мою руку, раздраженно снимает ее с себя шлепком, давая Сашке команду повременить с огнетушителем.

– Все! Уже! – через минуту спрыгивает на землю, помахивая перед лицом ладонью. С абсолютно счастливым видом дуя на пальцы.

– Что «уже»? – выдыхает отец, со страхом глядя на ее руку. – Что случилось, Таня?

– Обожглась! – просто сообщает Коломбина. И снова Сашке, – у тебя двигатель в машине закипел, вот что случилось. Дашь ему пять минут остыть, прогонишь на холостом ходу, проверишь электронику и можешь ехать. Говоришь, с техосмотра забрал?

– Да, практически только что, – осторожно кивает парень.

– Значит, пропустили ребята. Не досмотрели, бывает.

– А что там? Почему дымилось-то? – интересуется в искреннем возмущении водитель, мгновенно проникаясь к девчонке уважением. – Что двигатель, это я понял, но почему закипел? Это же «мерс»!

– И что? – пожимает плечом Коломбина. – Подумаешь! Прежде всего, это механизм, продукт человеческих рук. – И вновь в упрямом, незаметном шлепке сбрасывает с талии мою руку, смущая парня вопросом. – Совсем далек от механики?

– Да я… Мне больше за рулем нравится. Не так, чтобы особо разбирался. Тосол не залили, что ли?

– Нет, – задирает нос Колючка, не догадываясь, какой гордый и независимый вид это ей придает. – Тосол наверняка в норме, дело в приводе. В проводах. Ваш механик не подключил вентилятор обдува радиатора. Дело пары секунд, а погоду испортило. Сейчас система охлаждения сама устранит проблему и все придет в норму. Ничего страшного не произошло.

– Хм! – громко хмыкает отец, и она тут же оборачивается ко мне, опуская взгляд на мой подбородок, пряча руки в карманах куртки.

– Слушай, Артемьев, я вообще-то могу доехать на автобусе. Мне не трудно. Если захочешь подвезти родителей, я точно не буду против.

– А с чего ты взяла, что отец согласится?

– А разве нет? Я просто подумала, что стоит предложить.

– Конечно. Только не тогда, когда ты со мной. Я знаю его лучше, чем ты.

Ну наконец-то подняла глаза и посмотрела с удивлением.

– А что это меняет?

И я снова отвечаю предельно честно:

– Для тебя, Коломбина, это меняет все. Садись в машину, пока меня не располосовали на куски за то, что подпустил тебя к кипящему мотору. Это ты в гараже в Роднинске командир, а здесь, в семье Артемьевых, другие правила.

– Ты говоришь ведь не серьезно? – изумляется она. Да, наша игра даже для нее зашла слишком далеко. Ничего, пусть привыкает.

– Напротив, очень серьезно. Спасибо за помощь, но для всех – ты моя девушка, и я сейчас здорово оплошал в глазах родителей, как понимаешь.

– Не понимаю, – ну вот, снова выпустила колючки. – Ерунда какая-то.

Но к машине пошла. Села, оглянувшись в мою сторону, пристегнулась ремнем. И хлопнула дверью, больше никому не сказав ни слова.

Чудачка и есть. А у меня сердце до сих пор стучит набатом. Сколько еще тайн хранит эта девчонка?

– Люда, я не пьян? – Я знаю, что она удивила не только меня. – Ты тоже это видела? Вот это все?

– Да, Максим.

– И что думаешь по этому поводу?

Мать всегда могла дать трезвую оценку ситуации, но сейчас выглядит немного растерянной.

– Не знаю. Кажется, впервые в жизни я не знаю, что сказать. Определенно, девочка могла пострадать.

– Согласен! И я бы, конечно, нашему Витьке здорово всыпал, чтобы не зевал, но…

– Мам, пап, успокойтесь. У Тани отец механик. Уверен, первоклассный механик. Вы понимаете, о чем я, да?

Не понимают. И вряд ли слышат.

– … но все равно, думаю, что сыну можно позавидовать. Вот это дело! Это человек! Не то, что твои разряженные куклы! Ай да Таня! А? Правду я говорю, Сашка? Теперь я за Виктора спокоен!

И Сашка с готовностью расплывается в улыбке, отвечая отцу «ага!», а я, сплюнув под ноги, убираюсь назад к машине. Чтобы отвезти свою Колючку с обожженными пальцами к студенческому общежитию.

Я окликаю ее уже на ступенях крыльца, когда она взбегает по ним птицей, все время помня, что так и остался без ответа.

– Коломбина! – смотрю, как разлетаются на ветру темные волосы, когда она поворачивается на мой негромкий окрик, замирая в беге. – Ты так и не ответила. Так и не сказала мне, что чувствуешь? Если не трусость, то что?

* * *

Если не трусость, то что? Что я чувствую к нему?

Если бы я знала наверняка, я бы сказала. Если бы была уверенна в себе и доверяла ему, ответила бы, что до конца сама не понимаю. Что эта игра сложна для меня, и в разыгрываемой между нами партии он однозначно ведет. Что Бампер слишком хороший актер, чтобы ему соответствовать. Что я не понимаю его. Не понимаю себя. Что не могу без стыда и сомнения принять то, каким неприкрытым желанием горят его глаза, когда он смотрит на меня. Когда касается. Когда хмурится и смеется, не пытаясь объяснить свои слова и поступки. Не смущаясь ни себя, ни родителей, ни гостей дома, никого. Открыто показывая своими действиями, что он ни перед кем не привык держать ответ. Слишком самостоятельный и уверенный, чтобы я усомнилась, что он такой не со всеми. Что он такой только со мной.

Так зачем? Зачем он говорит мне о чувствах? Зачем ему знать, что у меня на душе? Странный Рыжий, придумавший наши отношения, чтобы не подарить родным и бывшей девушке напрасной надежды. А мне? Зачем эта надежда мне? Как будто ему мало сказать «нет».

Как глупо, и как горько от сожаления. Непонятно. Потому что сквозь страх сомнения хочется верить в невозможное, только лишь заглянув в потемневшие от ожидания ответа глаза. Наверно, он прав, и я действительно не разбираюсь в людях. Это просто не под силу тому, кто не способен даже понять себя. Не способен принять взаимное желание близости – абсолютно сумасшедшее и необъяснимое, как яркий факт сегодняшнего дня. Который можно пережить, забыть и идти дальше. При этом легко признавшись, что чувствуешь, и не спрятавшись в панцирь. Отпустив себя падать с высоты удовольствия без страха сломать шею.

Нет, я не могу ответить. Не могу. Потому что больше не могу объяснить свое влечение к нему простой похотью, и потому что он бросил признания, смутившие меня. Совсем не присущие парню, настолько правдиво забавляющемуся своей игрой «в отношения», что границы этой игры почти стерлись, и страшно от мысли, что будет после.

«Только не тогда, когда ты со мной», – что он хотел этим сказать? Почему упомянул о вкусах эстета? Ведь не может его признание быть правдой? Скорее шуткой. И, наконец, почему мне не все равно, если он пойдет на праздник с другой? Разве я на самом деле не приняла его условия и не согласилась помочь? Сама согласилась?

Не знаю, или Бампер хороший актер, или я воспринимаю все очень серьезно.

Всего одна ночь рядом с ним, один проклятый сон, а я уже думаю, думаю, думаю о нем, словно дышу Рыжим. Да что же это такое?! Уже не похоть и не пустое желание. Это желание, о котором я даже думать не хочу, но думаю. Возвращаюсь мыслями снова и снова, как к близости с Рыжим, от одного воспоминания о которой, у меня сводит ноги и ноет грудь. И щемит что-то под ложечкой, словно болит. Как будто страх прокрался под ребра и вскинул голову. Потому что было в ней что-то еще, помимо удовольствия и горького раскаянья в слабости. Потому что в близости Рыжий что-то обещал мне. То, что я не готова была принять, не поняла и не понимаю сейчас. Потому что не могу, не могу поверить, что он такой лишь со мной. Что он настоящий.

Мне было хорошо с ним, к чему отрицать. Он заставил меня решиться на большее и выйти за принятые рамки. До него я смущала Вовку, теперь смутили меня. Показали, как бывает, когда наслаждаются телом так откровенно, заставляя отдаться желанию. Я останавливала его каждый раз, и даже страшно представить, на что мы оба решились бы, обрушься между нами запреты и страхи. Мои страхи. Кажется, обвинять в них Бампера – лгать себе.

Ох, Рыжий. Лучше бы ты не спрашивал, что я чувствую. Не смотрел так серьезно с ожиданием в голубых как летнее небо глазах. Все было бы куда яснее и проще.

Зачем, вот зачем я сейчас второй раз за день приняла душ? Стояла под холодными струями в надежде собрать рассыпающийся от страха предстоящего вечера остов и вернуть себе былую уверенность. Ведь легче не стало, и мне все равно придется пройти через испытание праздником.

Я бреду из душевой по узкому коридору общежития, распахиваю дверь и замираю на пороге своей комнаты, обводя ее взглядом. Даже здесь столько ярких пятен. Как странно, что раньше я не замечала их аляповатости.

После того как Женька съехала к Люкову, я умудрилась и ее стену обвешать цветными постерами. Только любимого подругой Стивена Кинга, запечатленного на выдранной из журнала обложке, не сняла. Оставила висеть, как напоминание о Воробышке. О том, что эта кудрявая и светловолосая, солнечная девчонка еще недавно жила здесь и что любила.

Поговорить с ним, что ли? Вдруг поможет? Вон как смотрит хитро сквозь очки и прищур умных глаз, улыбается тонкой улыбкой. Как будто знает, что все усилия Таньки напрасны. Что не поможет. Ничего не поможет стать красивее и лучше. Изысканнее и воздушнее. Что Коломбина, она и есть Коломбина, смешная, яркая и несуразная девчонка, сколько под холодными струями не стой.

– Крюкова, держи!

Лилька вбегает в комнату шумно, открикиваясь через плечо кому-то из соседок, бедром впечатав дверь в стену, ссыпая с ладоней на стол баночки с ярким лаком.

– Вот, смотри, что я принесла! Все, как ты любишь! Это ультра-желтый, это синий, это трава на солнце, а это – самый бомбезный – экстра-абрикос! Выбирай! Тут много чего есть! Все самое лучшее у девчонок вытрясла!

Я подхожу к столу и заглядываю через плечо девушки. Поджимаю в сомнении губы, глядя, как она свинчивает с бутылочек крышки, макает в лак кисточки и тут же принимается демонстрировать цвет лака на своих пальцах.

– Лично мне абрикос больше всех нравится! – обернувшись, растопыривает пятерню у моего носа. – Не избито и модно!.. А, Тань? Что скажешь?.. А еще можно по два пальца разным цветом накрасить – сейчас все так делают! А хоть бы синий и абрикос! Хотя, – задумчиво крутит ладонью в воздухе, – лучше бы желтый и мята. Да! Определенно, лучше бы желтый и мята!

Не знаю. Скорее всего, мне нравится, но это точно не то, что я хочу. Что я должна хотеть, чтобы быть рядом с Рыжим. Совсем не то, и я говорю, опускаясь на стул, стягивая с волос полотенце:

– Лиль, а может, все-таки розовый?

У Еременко даже щеки провисают от унылого удивления. Она смаргивает его с глаз и печально вздергивает брови:

– Крюкова, какой нафиг розовый? Шутишь? Ты что, на похороны собралась? Сказала же, что у людей юбилей!

– Да. Серебряная свадьба.

– Во-от! Не поминки же! А значит, никто нам с цветом не указ! Да сегодня розовый вообще не в тренде, ясно! Между прочим, я «Вестник моды» каждую субботу по центральному каналу смотрю и знаю, что говорю! Сказала тоже: ты и розовый – умора!

– Почему, Лиль? Думаешь, мне не пойдет?

Девушка глубоко вздыхает, пожимая плечом. Отбирает из моих рук баночку с лаком, только что взятую со стола.

– Думаю, в твоем случае, Тань, его просто никто не заметит. У тебя же и ногтей почти нет. Так, единичка по шкале из пяти.

– Ну, я не очень люблю длинные, ты же знаешь.

– Знаю, потому и говорю! И что это за волдырь на указательном пальце? А ну покажи! – решительно поднимает к глазам мою кисть. – Хочешь, чтобы все решили, что ты мимо ногтя промахнулась?.. Нет, Крюкова, определенно, розовый не для тебя. Уж лучше тогда малиновый. Правду я говорю, а, Насть? – Отпустив руку, оглядывается в сторону незаметно вошедшей в комнату подруги. – А лучше так вообще – синий с серебром! Если наденешь под мой голубой топ свою цветастую юбку в желтых ирисах – будешь звездой вечера!

После слов Еременко в моих мыслях кружит чехарда, любимое оранжевое платье лежит на кровати комком, новый фиолетовый сарафан – сброшен с плечиков и забракован, я поднимаю голову к тихоне-соседке, надеясь, что она не откажет мне советом.

– Не знаю, Лиль, – девушка поджимает губы в сомнении, проходя к столу, – все же праздник серьезный, это тебе не студенческая вечеринка. Там наверняка будет семья в полном составе, гости, а Таня для них человек новый… Очень важно составить первое мнение. Кстати, Крюкова, ты так и не сказала, куда идешь? К родителям своего парня, да?

Казалось бы, обычный вопрос, почему же он застает меня врасплох, заставляя опустить взгляд?

– Ну, в общем… да. Наверно.

– Так «наверно» или все-таки «да»?

– Насть, отстань, а? – я поднимаюсь со стула, ероша ладонью волосы. – Какая разница?

– Колоссальная! – тут же вмешивается Еременко, останавливая меня, разворачивая к себе лицом. – Огромная, Крюкова, это же совсем другой компот! Почему сразу не сказала? Я еще помню, как Серебрянский воротил нос от твоих ядовито-зеленых сапог! Вот же удод! А про его семейку чистоплюев и вовсе молчу! Нет, второй раз мы на старые грабли не наступим!

– А мне нравятся.