Любовь твою верну

Глава 8

Солнечные лучи, нагло пробивавшиеся сквозь щель в плотных занавесках, полоснули по лицу Василисы, заставив ее болезненно зажмуриться. Голова раскалывалась, пульсируя в такт учащенному сердцебиению, но это было лишь фоном для куда более острой, жгучей боли — боли воспоминаний. Она не забыла ровным счетом ничего. Каждая секунда ее фееричного морального падения, каждый взгляд, каждое прикосновение, каждое слово — все это было кристально ясно.

Попытка встать закончилась бесславно. Тяжелая мужская рука, лежала на ее талии, удерживая на месте. Чья, спрашивается, рука? Ну конечно, ясно чья. Рука Его Высочества господина Дурова. Стас мирно сопел где-то у нее за спиной, его дыхание щекотало кожу, вызывая противную волну мурашек — то ли от отвращения, то ли от... чего-то еще, что Василиса отчаянно пыталась заглушить.

Она осторожно, словно котенок, выскользнула из его объятий, стараясь не потревожить спящего льва. Заставив дрожащие ноги слушаться, Василиса поднялась. На ней была только его черная футболка — мягкая, пахнущая им, слишком большая. И больше ничего. Чувствовала она себя, естественно, на все сто.

На цыпочках, стараясь не издать ни звука, она добралась до ванной. Внутри было прохладно, и это немного охладило ее разгоряченный разум. Василиса нашла свою одежду там же, где бросила ее вчера вечером, — мокрой кучкой на полу. Запах собственной рвоты, кажется, въелась в каждую нитку.

Она зажмурилась, прислонившись лбом к холодному кафелю. Вот дура. Ну полная дура. Совсем как шестнадцатилетняя девчонка, которой не повезло перепить на первой вечеринке. Но ей не шестнадцать, ей тридцать шесть, и она умудрилась опозориться не просто перед бывшим, а перед бывшим, который ей изменил. Перед Стасом Дуровым собственной персоной, человеком, чье имя было синонимом ее самой большой любви и самого горького разочарования.

Нет. Так просто она это не оставит. Нужно что-то делать, и срочно.

Василиса быстро ополоснула лицо ледяной водой, сделала несколько глотков прямо из-под крана, а затем уставилась на себя в зеркало. Пять минут. Пять долгих минут она изучала свое отражение, проверяя мимику, силу воли, непоколебимость отрицания. Ни одна мышца не должна дрогнуть, ни один взгляд не должен выдать ее. К счастью, вчерашнее пьянство было идеальным алиби. Она спишет все на алкоголь. Сегодня алкоголь — ее лучший друг.

Собрав остатки гордости, она вышла из ванной. Едва она сделала шаг и потянулась к двери, чтобы захлопнуть ее за собой, как из ниоткуда — или, скорее, из-за угла комнаты — появился Стас. Словно хищник, который только и ждал подходящего момента. Он тут же прижал ее к двери, положив руки по обе стороны от ее головы. Василиса вжалась в холодную поверхность, но ее лицо уже было наготове. Выражение полного непонимания и, что еще важнее, негодования.

— Чего тебе, Дуров? — голос прозвучал немного хрипло, но достаточно резко. Отлично.

Его брови сошлись в подозрительной складке. Он наклонился еще ближе. Настолько близко, что его губы едва не коснулись ее, и Василиса, черт бы ее побрал, почувствовала легкий холодок. Она уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь оттолкнуть, но он был неподвижен.

— Ты что, с ума сошел?

Он снова посмотрел на нее как-то странно, пронзительно, анализируя каждое ее движение, каждую интонацию. И явно не верил.

— Нет, я, конечно, благодарна тебе за то, что ты меня к себе привёз, но это уже лишнее, — она, сделав над собой усилие, выскользнула из его «клетки», потянулась и нарочито громко зевнула. Ей всё равно. Она ничего не помнит. Вот что самое важное.

Стас пару секунд стоял, прислонившись к стене, затем легко оттолкнулся от нее и развернулся к спокойно расхаживающей по комнате Василисе. Она делала вид, что с интересом разглядывает какой-то абстрактный пейзаж за окном.

— Значит, ничего не помнишь? — его голос был низким, вкрадчивым, словно мурлыканье довольного кота.

Василиса сложила руки на груди, чуть приподняв подбородок.

— Почему ничего? Наоборот, все помню.

— И что же ты помнишь? — он сделал шаг к ней, и она машинально отступила.

Она снова пожала плечами, словно он спросил о чем-то само собой разумеющемся.

— Я напилась и уснула. Странно, что меня не забрала Стася, а-а-а… — протянула она, словно что-то вспомнив. — Точно! Она же пила со мной! Бедняжка, как же она добралась? Или ты нас по очереди подвозил? Такой джентльмен.

— И больше ничего?

— Да вроде нет. А что, я что-то натворила? — хмыкнула Василиса, изображая искреннее любопытство. Но Дуров ей не поверил. Слишком гладко она стелила, не может быть, чтобы она ничего не помнила. Да и если бы она правда ничего не помнила, почему бы ей не наброситься на Дурова с расспросами, не воспользовался ли он ее телом в пьяном угаре? Но тем не менее у него появилась цель: вывести ее на чистую воду. Пусть сама признается, что все помнит. Он все равно не собирался ее отпускать.

— Жаль, что ты не помнишь, — протянул он с притворной грустью. — Столько всего было.

— Правда? — невинно улыбнулась Василиса, и ее сердце замерло.

— Ну да. Какая уже разница, да? — Дуров подыграл ей, самодовольно улыбаясь. — Если не помнишь, то и напоминать незачем, верно? — Он развел руками, довольно улыбаясь.

Василиса прикусила губу, чувствуя, как внутри все сжимается.

— Точно…

— А тебе домой не пора? Ну, работать там? Ты же писательница, кажется? — продолжал он поддразнивать ее, неспешно наливая себе утренний кофе. Запах свежесваренного напитка бил в нос, казался издевательством.

— Нет, не понимаю, о чем ты. Неужели я в пьяном угаре тебе чего-то наплела? Не обращай внимания, я когда пьяная, всегда такую дичь несу.

— Уже убедился. Даже хорошо, что ты не помнишь, что происходило… — Он откровенно преувеличивал, и понимание этого раздражало Василису до скрежета зубов. Его спокойствие, его уверенность, его усмешка — все это было ядом.

— Неважно. Я поеду домой, пожалуй, — Она снова подошла к двери ванной, чтобы собрать оставшиеся вещи. Но его следующая фраза резко остановила ее.

— Теперь ясно, почему ты в разводе… — буркнул он себе под нос, но достаточно громко, чтобы она услышала.

Василиса медленно развернулась, ее глаза сузились. Вся ее тщательно выстроенная маска треснула.

— Что ты имеешь в виду? — Голос дрогнул от зарождающейся ярости.

— Ну, — продолжал говорить Стас, невозмутимо намазывая арахисовую пасту на хлеб, — напилась, потом уехала с кем-то... и забыла, что вообще происходило.

— Ты намекаешь на то, что я изменила мужу?! — Василиса почувствовала, как кровь приливает к лицу. Это было слишком. Даже для него.

Он снова пожал плечами, делая вид, что это не его дело.

— К твоему сведению! — еще больше разозлилась Василиса. — Я не из тех, кто изменяет, даже если напьется! Это ты у нас этим грешен! Так что не надо на меня проецировать свою жизнь!

— Я и не говорил о физической измене, — продолжал Стас раздражающе спокойным тоном. — О моральной. Можешь ничего не говорить, я уже увидел достаточно. Ты меня любишь и всегда любила, даже когда была замужем. А значит, мужа ты не любила. Что будешь отрицать?

У Василисы перехватило дыхание. Это был удар ниже пояса. Точно в больное место, которое она так тщательно пыталась скрыть даже от самой себя. Его самодовольное выражение лица было последней каплей.

— У тебя эго через нос уже скоро полезет, Дуров! Не будь дураком! Наплел всякого, теперь будешь в это свято верить?! Хоть мне без разницы! — Она распахнула дверь в ванную, быстро собрала свои вещи, натянула их прямо влажными, не обращая внимания на холод и дискомфорт. Его футболка, которая была на ней еще пару минут назад, теперь оказалась у нее в руке. Выйдя, она швырнула ее ему в лицо. — Ариведерчи!

Футболка мягко шлепнулась ему на щеку, и он лениво отбросил её.

— Даже не поцелуешь на прощание? Странно, ведь вчера… — начал Дуров, но Василиса не дала ему договорить.

Она ускорила шаг и, накинув пальто, буквально вылетела из его квартиры. Дверь захлопнулась за ней с глухим стуком. Он знал. Знал, что она не сможет долго отрицать очевидное.

Василиса выбежала из лифта на свежий воздух, уперлась ладонями в колени, пытаясь нормально вдохнуть. Легкие горели, голова кружилась, но она рванула дальше, прочь, куда глаза глядят, лишь бы подальше от него, от его запаха, от его квартиры.

Она зажмурилась, и правда предпочла бы забыть все вчерашнее. Потому что воспоминания — о его губах, о его руках на ее теле, о его словах — были до ужаса яркими. И, к стыду своему, чертовски приятными…