Мои женщины

И сейчас я шутливо утешал её, целуя в шею и спину, лаская крутую выпуклость зада, пока она пряталась от меня и своих переживаний в подушку.

Желание нарастало во мне, и Ирина тоже стала вздрагивать и медленно «переступать» бёдрами под моей рукой. Я выхватил подушку из-под её лица, но она отчаянно запротестовала:

— Нет, нет, подушку, ни в коем случае!

— Милая, будет совсем по-другому, — сказал я, с силой приподнимая её под живот и подкладывая подушку под низ живота.

Недоумевающая Ирина оглянулась на меня, а я, улыбнувшись ей, — было видно в комнате от далёкого фонаря, стоявшего на углу участка против серого дома, — коленом заставил разжать бёдра и почти приподнял её, вонзив член сзади и вверх.

— Ох! Разве так можно! — опять воскликнула Ирина.

Оказалось — можно, и через минуту она уже выгибалась дугой, приподнимая голову и груди с постели, чтобы я мог покрепче обнять их обеими руками. Я словно поплыл в живой лодке, упираясь животом в широкий зад и положив ладони на грудь скульптуры на носу «лодки».

Как ни отвечала мне Ирина, я вошёл в раж, и мне всего казалось мало.

Всё же ближе всего я видел, чувствовал, воспринимал Ирину лежащей в нормальной или древней позиции на спине подо мной.

Поэтому, распалившись, я вдруг яростно перевернул Ирину, слегка ошеломлённую тем, что я вдруг отстранился от неё в разгар объятий, и с не меньшей яростью быстро и глубоко вонзил член, не дав ей оглядеться. Ирина очутилась на пугавшей её подушке в самый разгар соединения и, продолжая его в том же накале, дошла до исступления. Описывать его словами не нужно, так как многое здесь нельзя выразить, многое, переданное словами, показалось бы неприятным или нелепым, чего совершенно не может быть в большом взлёте Эроса.

Под конец Ирина, замерев на полувскрике и словно лишившись дыхания, внезапно разразилась рыданиями, ещё более сильными, чем те, какие удивили меня в наше первое сближение.

Несколько встревоженный, я стал утешать её и, когда она утихла на моём плече, спросил, что случилось.

— О, ничего, мне только стало жаль, что я не умерла в эти минуты.

— Какая чепуха! — запротестовал я, — сколько ещё их, таких минут, может быть в вашей жизни.

— Не знаю, не знаю, — прошептала Ирина, вздрогнув от особенно сильного порыва шторма, когда от закачавшегося вдали фонаря по комнате пробежали скользящие тени.

Я прикрыл её одеялом, прижав к себе, и она долго лежала неподвижно и молча, пока я не услышал ровное дыхание спящей. Я сам некоторое время лежал на спине, следя за бегающими бликами фонаря и думая о странной неудовлетворённости, которую я испытывал после неистовства с Ириной. Вернее, не неистовства, так как не всегда это было неистовым, а сильнейшего ощущения женской силы, красоты и глубины Эроса, которое вдруг оканчивалось, словно обрывало что-то.

Убегало неуловимое, вся древняя прелесть женского тела, именно такого, как у Ирины, по всему облику соответствовавшего самым эротическим идеям индийских апсар, азиатских (древних) Великих Матерей, критских средне-минойских статуэток. Я чувствовал его, оно влекло меня неудержимо, пока я смотрел на неё, наполняясь желанием, или ощущал, сжимая в объятиях, войдя в самую глубину её естества. Но едва это отходило, как исчезало, обрывалось, будто наваждение, всё кипение желаний, и обрывалась в пустоту чувства, растворялась только что осуществившаяся мечта.

Я догадывался, в чём причина — я подчинился зову желания, настолько переплетённого с моим чувством женской красоты, что это могучее очарование я принял за вспыхнувшую впервые после многих лет спячки настоящую любовь. Но догадка мелькала и уходила снова при взгляде на нагую древнюю богиню тут, со мной, зовущую, покорную, отдающуюся самозабвенно.

И я осторожно открыл одеяло. Ирина пошевельнулась, но не проснулась. Откинув руку, другую положив под голову и согнув одно колено, с крепко сжатыми бёдрами, она была олицетворением чистоты и покоя. Какое-то странное возмущение поднялось во мне, досада не то на себя, не то на Ирину. Я стал целовать её, сначала осторожно, потом всё крепче — лицо, плечи, груди, живот, ноги. Проснувшаяся Ирина лежала неподвижно и молча, только по биению сердца и участившемуся дыханию я чувствовал её ощущения. Но она не обняла меня и не раскрылась, а только ласково скользила рукой по волосам, шее и плечам, как бы благодаря за поцелуи.

В эту ночь она больше не отдавалась мне, а рано утром исчезла и появилась только поздно вечером.

Так прошли ещё две бурные и дождливые ночи, а затем сразу засияло солнце, высохли грязные ручьи и скользкие тропинки, наступило почти летнее тепло.

Ирина уезжала на днях, как выяснилось позже, ей взяли билеты даже раньше, чем я рассчитывал, но я знал, что она и так задержалась черезчур долго с риском потерять место, и, конечно, не считал себя вправе её задерживать. Впрочем, может быть, будь я другим, я велел бы ей остаться и... но этой ясной уверенности как раз и не было во мне. Не было и смятения чувств, наоборот, странное равнодушие к будущему, такое же, как до встречи с Ириной, часто завладевало мной, и она это чувствовала.

Накануне отъезда мы пошли купаться к нашему островку. Шторм изрядно размёл здесь гальку, островок погрузился под воду и песок, и только длинная и узкая мель осталась целой. Но островок был теперь не нужен — ни одной живой души не было здесь, только пять-шесть маленьких фигурок едва виднелись вдали позади нас на пляже у дома Волошина. Поэтому мы спокойно оставили одежду на берегу и вошли в холодноватую, но вполне приемлемую для нас, закалённых постоянным купанием, воду. Теперь нагой была не только Ирина, но и я. Она со времени нашей близости просила меня быть с ней таким же, как она, и, купаясь без свидетелей, это тоже было возможно.

Ирина поплыла было в море, а я, немного поплавав, повернул к берегу и остался на подводном уступе песка по самые плечи в тихой прозрачной воде. Ирина вдруг вернулась и попыталась встать на дно рядом, но не смогла — ей было с головой. Я передвинулся на более мелкое место, и она, встав рядом, прижалась ко мне, влажная, прохладная, упругая, дьявольски соблазнительная, шепнула:

— Хочешь, я скажу тебе, — и почти беззвучно, заливаясь краской, сказала, — я хочу в море обнять тебя так, ногами.

Удивлённый, я невольно огляделся по сторонам — в пустоте неба и моря не виделось абсолютно никого, и в тот же миг почувствовал, как великолепные бёдра Ирины обхватывают меня, и дикое желание нарастает во мне от ощущения её йони и твёрдых сосков. Кажется, такого рода соединение запрещено даже индусами (я ведь только недавно прочёл «Камасутру» в волошинском кабинете), но Ирина, удерживаясь спиной и руками на воде, так широко раскрылась, что мой член как бы сам вошёл в неё, и она извивами тела приняла его ещё глубже, но стала погружаться в воду. Я подхватил её и поднял на себя, и так, крепко сжав меня ногами на талии и обняв за шею, Ирина отдалась мне этим диким способом — перед небом и морем, вернее, в самом море.

Смущённая, она вышла на берег и мгновенно оделась, я последовал за ней. Не знаю, насколько повредил Ирине этот странный, придуманный ею обряд, но в ту же ночь, последнюю, потому что утром Ирина уезжала почти со всеми ещё остававшимися в доме, Ирина отдавалась с прежней, если не большей, страстной самозабвенностью и даже сама попросила положить её на «страшную» подушку.

Это было уже на рассвете, когда ей надо было бежать скорее домой — она и так провела у меня слишком много времени, оставив девочку одну в комнате своего домика.

Когда мы уже обменялись прощальными поцелуями, Ирина, уже накинувшая платье, вдруг сорвала его:

— Нет, ещё раз, до конца, до конца... — почти вскрикнула она, будто предчувствуя долгую разлуку, — на твоей подушке... я сама...

По счастью, наша встреча не была сегодня долгой, и я смог ответить на порыв Ирины почти сразу же, и она даже закинула ноги мне на плечи, чего никогда прежде не делала — так сильно было в ней желание соединиться как можно глубже и сильнее.

Она встала бледная, шатаясь от изнеможения, потому что спешила, и, глядя в её глаза, увеличенные тёмными кругами, я почувствовал острую жалость и небывалую тоску.

Наутро я провожал её, подсаживая в кузов грузовика (в Доме Писателей тогда к поезду возили так) вместе с Маринкой и скромным чемоданом. Одетая в чёрную юбку и английскую блузку, Ирина (я впервые видел её в городской одежде) совсем не казалась ослепительной богиней, и я подумал, сколько великолепных фигур может быть скрыто под таким простым одеянием, как строгая блузка и юбка, достаточно свободная, чтобы скрыть чудесную амфору бёдер. Груди Ирины, подтянутые бюстгальтером, несмотря на свою упругость, не выступали так, как бывает у пышногрудых, потому что при своём широком основании они имели незначительную высоту — «скандинавскую», как бы срезанный кусок шара, а совсем не полушарие, что красиво у маленьких, меньшего диаметра грудей, то есть не так, как у индийского канона.

Эти «скандинавские» груди очень красивы, если они высоко посажены, но тогда они бросаются в глаза, особенно при открытых платьях или тонких кофточках. Они, кроме того, обязательно должны быть тесно посажены, иначе некрасиво, и грудная клетка бывает мужской ширины.

У Ирины груди были близко, но и не высоко посажены, поэтому в платье, а в особенности в английской кофточке они не производили того сильного впечатления прекрасной женской силы, когда представали передо мной обнажёнными — чаши неисчерпаемой страсти.

Но сейчас в одежде передо мной была просто хорошенькая, отлично сложённая женщина — богиня скрылась в одежде, и странное предчувствие какого-то обрыва, разлома овладело мною, когда я ехал с Ириной до Феодосии и посадил её там в поезд.

В Коктебеле был уже вечер, когда я возвратился и пошёл по совершенно пустому берегу искупаться на той косе, куда ходил с Ириной. Я погрузился в прозрачную холодную воду, быстро выскочил, освежённый, и опять чувство какого-то разрыва вместе с облегчением охватило меня по дороге к дому Волошина.

Этим же вечером мы сидели в столовой с Марией Степановной, пили чай с Олимпиадой, Любочкой и ещё двумя-тремя гостями, и никакой грусти по уехавшей Ирине я не чувствовал.

Но ночью, в моей комнате, в пустом доме пришло уже, пожалуй, правильное чувство острого желания, воскресли испытанные всего день назад ощущения, перед мысленным взором прошли картины — зрительные отпечатки понятого.

Обнажённая Ирина, серьёзно и прямо смотрящая на меня у постели и медленно опускающаяся на неё, отгибаясь назад. Её йони, вначале очень тугая, особенно после двух-трёх раз, едва уступала моему толстому члену, который приходилось вдавливать с очень большой силой, одновременно нажимая Ирине на плечи и притягивая на себя. Она всячески помогала, виляя задом из стороны в сторону и крепко притягивая меня своими сильными ногами, сосредоточенная и закусившая губы, молча до тех пор, пока последним толчком я не загонял член во всю длину. Тогда Ирина откидывала голову, и комната оглашалась её вскриками. Она переставала прикрывать свои большие тугие соски и, наоборот, подставляла груди моим рукам, продолжая извиваться из стороны в сторону, как полинезийская танцовщица.

И всё же у Ирины не было той полной и беспредельной отдачи себя, как у Мириам или Тамары. Те извивались, кружились винтом, забрасывали ноги то вверх, то раскидывали их на стороны, взбрасывая зад и изгибаясь не столько влево-вправо, сколько вниз-вверх, выгибаясь дугой или сгибаясь пополам. Их груди, видимо, не болели, потому что у обеих была манера тереться ими о мою грудь, когда руки у меня были заняты.

Когда я был с Ириной, я, разумеется, не сравнивал этих женщин, но сейчас, вспоминая всё случившееся, я понял, что и я, и Ирина не стали «детьми Солнца», полными любовниками, потому что оставалась какая-то преграда. Во мне или Ирине — это я понял позднее.

Я думал о той на редкость симпатичной маленькой девушке, образ которой, несмотря на разницу в возрасте, тогда казавшуюся мне огромной и невосполнимой, упорно не хотел покидать меня, как-то сливаясь своим античным круглым личиком с моими мечтами об Элладе, так резко вспыхнувшими в 1950 году (ещё более сильными они были в 1945-м, когда написана была «Ойкумена»[91]).

Листья желтели и здесь, на юге, а в Москве осень была в полном разгаре, когда я вернулся домой и сразу же погрузился в дела. Надо было наконец вплотную приступить к огромной работе — монографии о медистых песчаниках[92], всё время откладывавшейся из-за Монголии, надо было писать итоговую работу по — увы — незавершённым полевым исследованиям Монгольской экспедиции.

Я не поехал в Ленинград ни осенью, ни в начале зимы, хотя и послал довольно порядочную сумму Ирине, как обещал. Тут, кроме премии, подвернулся ещё выигрыш в 25 тысяч — никогда не выигрывал, а судьба, видно, решила меня компенсировать за Монголию.

Но нередко перед мысленным взором возникал образ моей нагой богини в обрамлении моря, пустынных берегов и солнца — всей природы элладоподобной тёплой страны, с которой я снова встретился после долгих лет в этом году.

В феврале я наконец выбрался в Ленинград в десятидневную командировку, не очень загруженную делами, — надо было заказать рисунки с рядом костей современных крокодилов в ЗИНе. Заранее списавшись по уговору с Ириной, я поехал прямо к ней, не заявившись, как всегда, к друзьям, где непременно останавливался при каждой поездке в «фатерланд», как я шутя называл родной город.

Ирина не встречала меня, а ждала в своей квартире — большой, коммунальной, прежде барской квартире в Столярном переулке. Её комната — не слишком маленькая, но и не большая, вытянутая не вглубь, как обычно, а вдоль двух окон, выходила на узкий переулок и была расположена удачно — в какой-то нише в толстой стене за поворотом длинного коридора, что давало ей некоторую изоляцию от соседей.

Марина была отправлена ею погостить к двум бездетным друзьям.

Я огляделся, войдя со своим небольшим чемоданом, увидел бедную обстановку, в которой, пожалуй, единственная хорошая вещь была — туалетный старинный столик из «птичьего глаза» — дерева, ныне не встречающегося в мебели нашей страны, с высоким, чуть потемневшим зеркалом, отражавшим всё идеально, но сурово.

Ирина поняла мой взгляд как критику и стала как-то непривычно для неё суетиться, что иногда делают женщины, не знающие, как угодить мужчине. Я схватил её, поставил против себя, поцеловал и, отодвинув, оглядел с головы до ног.

Утратившая свой загар, она показалась мне бледной, хотя щёки горели румянцем волнения и тёмно-синее платье ещё больше оттеняло бледность лица, шеи и рук.

Простое платье с пояском — слишком простое для такой фигуры, как у ней, подумал я. Подчеркнуть бы Ирину отменным платьем, вышла бы кинозвезда оглушительной сексуальности — разве только ноги слишком крепки для западного стандарта. И сколько таких звёзд рассеяно незаметными искорками по Руси великой — опять подумалось мне, — вместо того, чтобы засиять в оправе для огромного количества людей, утешая и заставляя их мечтать своей красотой!

Но всё это подумалось позднее.

Не помню почему, но Ирина сказала мне, что прежнее — море, солнце, загорелые тела и сильное желание, вспыхнувшее вдруг, — всё ушло. Она держала голову как-то нарочито высоко, и в глубине её глаз пряталась насторожённость и ещё что-то.

Ирина задёрнула тяжёлые портьеры, хотя было ещё совсем светло.

На маленьком столе с цветной скатертью стояла бутылка вина и блюдо с яблоками. Я поспешил обнять Ирину и крепко поцеловал её, но она выскользнула от меня и попросила отвернуться к окну.

Я раздвинул слегка портьеру, выглянул на улицу — февральские сумерки в Ленинграде были очень короткими, там уже стемнело.

Я обернулся на зов Ирины. Она стояла совершенно нагая, только в туфлях с высокими каблуками, около стола, слегка опираясь на него одной рукой и вызывающе выставив груди. Обнажённая, она была восхитительна, и я бросился к ней, но она остановила меня, вытянув вперёд руку.

— Похожа я на проститутку? — неожиданно спросила Ирина.

Озадаченный вопросом, я сказал, что не имел дела с этой профессией, но, по-моему, Ирина похожа лишь на себя саму и только себя.

— Может быть, мне надеть ещё чёрные чулки? Так, кажется, обольстительные женщины лёгкого поведения выглядят на всех картинках?

— Ничего не понимаю! — сердясь, сказал я.

Пыл желания при виде обнажённой Ирины напомнил мне так многое, но начинал проходить от её странного поведения.

— Неужели? Кем я была, когда вы встретились со мной? Я отдавалась за... для того, чтобы быть с моей приёмной дочерью, платила собой. Потом вы спасли меня от этих, заставили поверить снова в прекрасное, дали деньги, много денег — для того, чтобы я хорошо устроилась в Ленинграде.

Но вы не полюбили меня, да, да, не говорите ничего, я ведь знаю, а если не любили, и я... тоже изверилась в том, что я могу вызвать снова любовь у хорошего мужчины, но я отдавалась вам и вы брали тоже щедро, за что? За помощь и деньги? И тут я поступила как проститутка... что ж, берите, я готова.

Не зная ещё, что сказать, я накинул одеяло на гордо выпрямившуюся Ирину и, подняв, посадил на диванчик рядом со столом, попросил разрешения закурить, вытащил папиросу и попытался объяснить ей, что она богиня прекрасного тела, вызывающая страсть и восхищение, особенно у меня, но, как оказалось, любил я другую, и с этим ничего не поделаешь. Я не могу ей лгать ни в словах, ни в поцелуях.

— «Богиня»! Какая я богиня! — горько сказала Ирина. — Это ваша романтическая фантазия, не более. Что во мне «богинемого»?

Я подумал и решил про себя, что Ирина права — если ей быть моделью художника, киноактрисой смелых фильмов, любовницей могущественных людей — это так. А здесь, в нашем узком мире, её великолепное тело — в лучшем случае, если будет понимающий в женской красоте и достаточно сильный в страсти муж — тайна между двумя и постелью. А куда больше шансов на «обычное» женское житьё, в котором без ухода и без большой страсти увянет божественное тело, и всё будет как у всех в череде серых дней.

Острая жалость, нет, не жалость, а беспомощная печаль сдавила мне горло. Во всяком случае, раз я понял, что не люблю Ирину и не только не люблю, но и не полюблю, всем сердцем устремляясь к другой, я более не имел права продолжать нашу связь. Тем более, что Ирина уже поняла сама всё и теперь не нуждалась в моей денежной помощи. Опять-таки относительно, но у меня не было права помогать ей так, чтобы она смогла принять деньги.

Всё это я сказал ей, положив руку на голое плечо и чувствуя, как вздрагивает она от каких-то своих переживаний. И ещё я подумал о том, что и последняя моя «богиня», встреченная без любви, опять пришла ко мне с тяжким испытанием в своей женской жизни, и опять оправдалась странная закономерность, что мои мужские пути пересекались именно с такими женщинами. Они, конечно, были гораздо интереснее для романтика и фантазёра, но в наше время, видимо, не могли породить большой настоящей светлой любви, хотя и зажигали яркий Эрос.

— Простимся, богиня моя, — тихо сказал я, когда всё было сказано, понята справедливость и правда решения.

— Да, но не так, — сказала Ирина, отбрасывая одеяло. — До утра!

И, расставаясь с Ириной, мне захотелось провести её через ступени страсти юности, молодого мужчины и зрелого. Как юноша, впервые касающийся женского тела, я стал целовать всю «богиню» с восхищением поклонника красоты, нежно касаясь губами и руками грудей (соски их теперь не болели), живота, бёдер, шеи и плеч. Медленно вдвинув член, я стал двигать им так же медленно и осторожно, как юноша, впервые сошедшийся с женщиной, учится мужской страсти.

Ирина отдавалась так же молча, медленно и сосредоточенно повиливая бёдрами и взяв в ладони моё лицо, вглядывалась в меня. Я не предвидел только, что юношеская медлительность («робость») и нежность плохо сочетаются с силой сорокалетнего мужика, ещё обладающего особой половой выносливостью. Поэтому тугое и медленное движение толстого члена в её йони с большим разносом вперёд-назад вызывало очень сильный ответ у Ирины и вдобавок длилось черезчур долго. Она сдерживала дрожь всех мускулов, переходивших в сжимания йони несколько минут, может быть, дольше минут двадцати (я, если сдержусь, то могу продолжать, не кончая, минут сорок). Но потом вдруг она не выдержала, начав вскрикивать отчаянно, поцеловала меня и принялась бешено извиваться, вскидывая ноги, вращая задом и подставляя груди.

После этого Ирина долго лежала в каком-то трансе, положив одну ногу на меня, а я любовался удивительно плавным крупным выгибом бедра и сильным расширением её икроножной мышцы, расслабленно выступавшей под коленкой.

После долгого молчания Ирина задала мне обычный вопрос:

— Нужна ли я вам?

Я ответил:

— Нужна.

— Как? Вот так? — спросила она.

— Да! — без колебания сказал я.

— И только так?

Что я мог сказать? Что если зародившаяся любовь вправду загоралась по-настоящему — то Ирина не нужна никак? Я объяснил ей и попросил подождать, что я отвечу ей по-настоящему, когда сам в себе разберусь.

— А я должна ждать? А если не захочу? Или не смогу?

— Ты совершенно свободна от всяких ко мне обязательств, я уже говорил тебе, — сказал я.

— Как и ты... вы?

— Как и я. Если нас не свяжет любовь, то страсть не сможет одна — разве ты сама не чувствуешь?

— Не чувствую, — ответила Ирина, и я подумал, что в самом деле, как она могла понимать разницу между... Надо было иметь или большой опыт, или знать любовь.

— Я напишу тебе сразу же, — пообещал я, садясь на кровати и беря папиросы.

Ирина вырвала из рук папиросу и потянула меня к себе.

— Возьми меня как-нибудь... необыкновенно, чтобы я могла помнить или ждать!

И снова началась пламенная служба Эросу — по-индийски, с одной её ногой на моём плече, а другой вокруг моей талии и на крестце — сочетание «павлина» и ещё «кабана». После трёх раз я, как и раньше, почувствовал, что с меня достаточно. Устала и Ирина, уснувшая куда быстрее, чем я, размышлявший ещё долго и видевший перед собою чёткий ангельский профиль, огромные глаза и тёмные с нежным оттенком волосы своей новой любви.

Утром мы расстались официально, как знакомые, и я поехал к Ариадне, где с удовольствием и ещё большим чувством облегчения занял свою маленькую комнату (Ирины, только совсем другой, маленькой). А через два месяца я послал «богине» письмо из Москвы, где всё уже было ясно, и навсегда исчезла из моей жизни «последняя богиня».

И.А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

12 июня 1952

г. Москва

Многоуважаемая Таиса Иосифовна, можно мне называть Вас не Тася, а Таис? Именно не Таис, как это обычно произносят, а ТАис, соответственно греческому Θαΐς или латинскому Thais. Обе легендарные носительницы этого имени, конечно, не соответствуют Вам, такой милой и застенчивой, но что-то в скрытой хорошей гордости Вашей перекликается с первой Таис, афинской, той, которая стала потом женой египетского царя Птолемея. Как-нибудь я расскажу Вам эти легенды, сейчас же у меня к Вам другое, очень важное дело — занятый до безобразия перед Вашим отъездом[93], я как-то не смог собраться с «сердцем», как говорили древние египтяне, и поговорить с Вами.

Но прежде всего простите, что пишу Вам на машинке — это не холодность или какое-то высокомерие. Просто у меня очень плохой почерк, как Вы знаете, и я не уверен, разберёте ли Вы его. Если берётесь разбирать, то в следующий раз напишу Вам от руки, а Вы мне скажите в письме об этом.

Так вот — есть небольшая арабская сказка об индийском купце, двух девушках и калифе Гаруне аль Рашиде, том самом, который создал себе бесчисленные легенды своим обыкновением проникать переодетым в гущу народа и делать неожиданные добрые дела, которые были чудесны своей неожиданностью...

Однажды, когда Гарун аль Рашид творил суд в своём дворце, стражи привели к нему индийского купца и красивую девушку, обвинявшую купца в оскорблении её достоинства. Купец выступил вперёд, поклонился калифу и начал:

— О, великий, мудрейший и справедливый! Видит Аллах, что ни одной недостойной мысли не имел я в своей голове, когда приблизился к девушке. Она подруга счастья — любоваться её красотой — не нужно иметь и прекрасного сада, стояла долго, одинокая и грустная, у фонтана на базаре, с куском шёлка в руках. Шёлк был ветх, никто не хотел купить его, и всё большей грустью туманились глаза девушки. Я подошёл, узнал от неё, что она здесь чужая, отец её только что умер, не кончив своих торговых дел, и она осталась без друзей и знакомых на чужбине. Всё, что есть у неё, — этот кусок тонкотканого шёлка, и она должна продать его, чтобы уплатить корабельщику за проезд на родину. Я смотрел на неё, и сердце моё переполнилось любовью к ней, и я сказал, что дам ей денег, сколько ей нужно, и пусть она возвратится домой. Девушка надменно отказалась, я опять предложил ей, стал убеждать и настаивать, и, внезапно запылав диким гневом, девушка стала кричать на всю площадь об оскорблении, стража схватила меня, — и вот я здесь перед тобою, о, калиф!

Купец замолчал и отступил, низко поклонившись. Тогда калиф спросил:

— Прекрасная девушка, правду ли говорит этот человек и не утаил ли он чего-нибудь?

— Правду, о калиф, — ответила девушка.

— Так зачем же ты обвинила этого доброго человека?! — воскликнул калиф.

— Откуда я знаю, что он добр, мудрый калиф? Я одинока и беззащитна, а он пришёл ко мне и настойчиво хочет помочь мне... Неужели только из-за своей доброты? О нет, он потребует потом многого, он спутал меня с негодными женщинами и тем жестоко оскорбил сироту, дочь знатного купца!

— А если я, владыка этой страны, поручусь тебе за чистоту его намерений, возьмёшь ли ты предложенную помощь? — спросил калиф.

Гордо вскинула прекрасная девушка голову, презрительно искривив тонкие губы.

— Я несчастна сейчас, о калиф, но всё равно не возьму его денег, не приму его услуг. Потому, что ничем не смогу отдать ему свой долг и буду навсегда чувствовать себя униженной, приняв подаяние. Так велят мне заветы наши и обычаи, прости меня, о калиф!

— Ответь мне, девушка, — вдруг сказал индийский купец, — там, у тебя на родине, юноши и мужи, восхищённые твоей красотой, разве не дарили тебе цветы и птиц, не ныряли за красными кораллами для тебя, не боясь свирепых акул? Или не таковы мужчины твоей родины?

— Мужчины моей родины не хуже мужчин твоей, но зачем ты спрашиваешь меня об этом?

— А потому, — торжественно сказал индийский купец, — что я подошёл к тебе с моей помощью, как с цветами, с знаком моего восхищения тобой. Ты скажешь, что цветы — это совсем другое... Нет и трижды нет! Когда ты у себя на родине брала цветы у юноши с горящими глазами, скрываясь в прохладном саду, в доме твоего отца, весёлая и довольная, — какой же безумец принёс бы тогда тебе денег, чтобы выразить своё восхищение красотой твоей. А теперь — когда ты, одинокая, печальная и голодная, не видя выхода с чужбины, стояла у фонтана, разве не смешон был бы я, если повесил бы на шею твою нитку кораллов и удалился, оставив тебя? Нет, девушка, деньги мои были как цветы, но ты не поняла этого...

И в зале дворца воцарилось молчание, потому что калиф задумался.

И, подумав, сказал Гарун аль Рашид:

— Нет, я не могу обвинить ни одного из вас, оба мне кажутся правыми...

И, обернувшись к женщинам и девушкам, сидевшим за колоннами слева от трона, калиф спросил:

— Кто из вас, женщины, подаст мне совет, раскрыв сердца женские?

Тогда быстро выступила вперёд невысокая девушка и откинула покрывало. Смуглая и луноликая, стройная станом, с выдающейся грудью и тяжкими бёдрами, девушка была ещё прекраснее чужеземки.

И Гарун аль Рашид ласково улыбнулся девушке, ибо он любил её больше всех других своих жён и наложниц.

— Властелин правоверных, — звучно сказала девушка, склонившись в гибком поклоне, — я обвиняю обоих!

Шёпот удивления пронёсся по залу дворца, заинтересованный калиф наклонился с трона.

— Купец — добрый человек, и слова его правильны, но поступок неверен. Чтобы дар был принят, надо знать, кому его подносишь, чтобы упал он в сердце, а не в руку! Если купец не умеет читать в лице женщины, какая она, то пусть не берётся не за своё дело... Не всякий может быть подобным тебе, о калиф!

Вина девушки в том, что она ищет в людях прежде худое, чем хорошее. И это ещё не укор ей, одинокой и на чужбине. Но самое худшее в том, что она скупа душою. Ещё не взяв, она думает о том, что ей нечем отдать. И всегда она будет бояться брать, потому что чувствует нищету своего сердца. Так тот, кто берёт свободно и широко, только тот может так же давать — свободно и щедро, он царь! А маленькое сердце боится пут долга, оно не знает, что отдать — это не обязательно тем же и тому же! Вот я возьму помощь и деньги у него, — девушка указала на купца, — а отдам тебе, мой повелитель, — любовью и лаской...

И девушка смолкла, залившись краской, ресницы её опустились, губы раскрылись алым цветком, груди напряглись...

И калиф пристально взглянул на неё с любовью во взоре.

— Девушка права, — изрёк он приговор, — оба виновны. Купец не умеет давать, девушка — брать. Отведите их на базар обратно, с купца возьмите установленную за нарушение спокойствия пеню, девушку оставьте у фонтана — пусть пьёт чашу своей судьбы и учится у жизни...

Так вот, Таис, напишите мне, понравилась ли Вам эта сказка.

Если Вы так же, как и я, найдёте её мудрой и справедливой, то Вы должны будете выполнить мою большую к Вам просьбу.

Мне очень, очень хочется, чтобы Вы поехали в этом году хоть ненадолго к морю, в Крым. Чем вызвано это сильное желание, сейчас долго объяснять, но Вы и так должны понять это, если узнаете, что мне кое-что известно о Вашей прежней жизни (сходной во многом с началом моей), и что я хочу, чтобы Вы стали с более широким кругозором внутри, в себе, в ощущениях мира.

А контраст между господвалом[94] и морем, солнцем и просторной сухой, насквозь прогретой крымской землёй будет очень велик и на большую Вам радость.

Тем более (но об этом — молчание), что, наверное, это — последнее наше мирное лето, если вообще оно закончится мирно... [95]

Вы вернётесь к первому сентября и сразу же берите отпуск и поезжайте в Крым не позже сентября, чтоб было солнце. Куда — это я ещё успею Вам посоветовать, и подумаем...

Но я заведу на Ваше имя сберкнижку для этой поездки и пришлю её Вам в экспедицию или оставлю в пакете — письме, где это Вы сочтёте удобным.

Вся беда в том, что меня к первому сентября может не быть в Москве, поэтому я и должен сделать всё это теперь же, ещё до отъезда в отпуск, до 1 июля.

Право же, именно в этом году, после премии, для меня это сделать ничего не стоит, и кое-кому я уже сделал вроде этого. Поэтому не отказывайтесь, дорогая, а напишите Ваше согласие, будьте умной и хорошей для меня.

Абсолютно никто об этом не будет ничего знать, а Вы уничтожьте это письмо сразу же после того, как прочтёте, вот и всё.

Так я жду ответа. Смотрите по тому, как скоро получите это письмо, а то пишите мне уже не сюда, а по адресу: Ленинград 22, до востребования, мне (временно, там я уже сообщу более точный адрес).

Однако мне нужно знать Ваш ответ как можно скорее, до отъезда ещё, поэтому если письмо получите с запозданием, то ответьте мне телеграммой, не домой, а по адресу: Москва, ул. Кирова, Главный почтамт, востребование, мне (обязательно с именем-отчеством для востребования).

Ну вот видите, какое огромное письмо — целый трактат. Нужно ещё о кое-чём рассказать Вам — о замках печали[96], о саде Германубиса[97], но об этом — после.

Да, чуть не забыл — не думайте, что я хочу как-то связать Вас поездкой — меня, скорее всего, в Крыму и не будет в этом году по состоянию здоровья.

Посылаю картинку — она красивая — Таис, получающая весть от голубей.

Ваш И. Ефремов

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

27 июня 1952

г. Москва

Получил Ваше письмо уже накануне отъезда. С первого у меня путёвка в Комарове на Карельском перешейке под Ленинградом. Путёвка и отпуск до 16 августа, а там — возвращение в Москву и — бабушка надвое сказала — или мне дадут дополнительный отпуск без сохранения содержания и тогда я поеду в Крым недели на три, или же — не дадут и я останусь в Москве.

Адрес мой теперь: Ленинград, Курортный район, Комарове, дом творчества писателей, комн. № 7, мне. Для телеграмм: Комарово Курортное дом писателей, мне.

По этому адресу можно писать до 1 августа (считая от Вас — дату отправки), так как письма в разные пригороды идут медленнее, чем в города.

А мне не хотелось бы, чтобы Ваше письмо пришло бы после моего отъезда и погибло бы там. Поэтому после первого августа — пишите мне на московскую квартиру — хотя там никого не будет, кроме домработницы, но письмо будет цело и спокойно пролежит до моего приезда.

Я всё же не согласен с Вами, Таис, что Вы избрали судьбу чужеземки.

Надо ли это? Мне смешно навязываться и навязывать Вам советы... но, я уверен, что, если бы я взял в свои руки Вашу маленькую лапку, посмотрел прямо в глаза и попытался бы снова убедить Вас — Вы согласились бы!

Ведь ничего серьёзного в том, что Вы приедете около десятого, — нет.

Ехать в Крым на автобусе — 44 часа, и сама поездка через всю Украину тоже интересна. Путёвки брать не надо, значит, можно устроиться в любом месте, сняв комнатёнку или какую-нибудь сараюшку. А мест хороших там много, и на разные вкусы — с зеленью и без, с высокими горами и без, но главное, конечно, это море — каждый день.

Утреннее — холодноватое, прозрачное как хрусталь, освежающее — дневное; и таинственное, тёплое и ласковое — вечером, нежно касающееся вашего тела, как влюблённое... Или сурово шумящее, грозно плещущее на вас, ударяющее вас волнами могуче и равнодушно — но и тут оно делает вас частицей своего шумящего простора и своей силы, смывая все огорчения и страдания...

Право же, Таис, Вы — хорошая, а жизнь не была ещё щедра к Вам — нужно выйти из этого цепкого круга повседневных долгов и обязанностей, стать больше и... вдохнуть полной грудью воздух простора, выпить вина жизни — далеко не всегда сладкого, но неизменно прекрасного.

Даже несколько дней — таких — они стоят целых лет тянущейся повседневно паутины обычной жизни.

Вы — молоды, и для Вас это ещё не совсем понятно — много может быть интересного, и на каждом шагу. Это так, но время от времени надо резко, далеко уходить из привычного круга ощущений, чувств и событий — это тоже верно.

Видите, я совсем ударился даже в поэзию!

Поэтому того, что Вам придётся поехать всего на две-три недели — об этом-то как раз нечего беспокоиться — хоть на неделю и то стоит, а у Вас будет их три, да ещё всегда можете сговориться с дирекцией, сказать, что у Вас путёвка на 26 дней + дорога, и взять ещё неделю без сохранения содержания. Вот и месяц!

Но я, конечно, не знаю, должно быть, есть ещё обстоятельства, которые мешают Вам поехать, — тогда другое дело. А приезд в сентябре — пустяки, я сам купался в море до середины октября — только лучше — меньше людей, не жарко и полно винограда. О. М.[98] вряд ли вернётся в Москву позже начала сентября.

Ну, хорошо. Я вижу, что снова принялся убеждать Вас.

Но такие вещи делаются лишь свободным желанием и от чистого сердца, чтобы нигде в уголках души ничего не мешало, ничего не царапало, — потому замолкаю.

Но всё же Вы подумайте ещё — не спеша, потому что я смогу всё это сделать лишь во время приезда в Москву — значит — в середине августа.

Может быть, к тому времени и Вы станете относиться ко мне лучше, а может быть, изменятся те обстоятельства, которых я не знаю?

Тогда, может быть, и осуществится всё же то, что очень хочется, — увидеть Таис, загорелую, как это можно загореть лишь на море, омытую солнцем и сотнями морских купаний, с ясными, весёлыми глазками... Разве это плохое желание? Разве в нём есть что-нибудь мешающее Вашей совести, Вашему достоинству? Право, нет!

Это — последнее письмо на машинке. Дальше уже придётся трудиться над почерком — машинки я с собой не беру — очень устал от подготовки громадной работы[99], едва жив. Тут ещё с Институтом всяческие неурядицы, но об этом Вам расскажет наверняка О. М.

Зачем же мне забывать мою маленькую, но очень милую «симпатию»?

Пишите, будьте здоровы, берегите себя.

Ваш: И. Ефремов

И.А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

11 июля 1952

г. Комарово

Дорогая маленькая Таис, — извините, это я — от внезапного прилива нежности. Пишу Вам под соснами, горделиво шумящими под ветром с моря, нарушающим знойное молчание дня.

Уже девять дней я — в доме отдыха писателей, на берегу Финского залива в 50 км от Ленинграда. Скучновато, но пока ещё веду чисто растительную жизнь — отсыпаюсь и прихожу в себя после окончания своей большой работы.

Получили ли Вы письмо, посланное из Москвы, незадолго до отъезда? Там был мой здешний адрес — на всякий случай его повторю:

Ленинград, Курортный район, п/о Комарово, Дом Творчества Писателей, комн. № 7, мне.

Не знаю, как Вы будете справляться с моим почерком, — это надо привыкнуть. Поэтому не рискую сейчас написать Вам какую-нибудь длинную историю — боюсь, что не раз буду помянут недобрым словом. А мне хочется от Вас — доброго. Достану машинку на днях и тогда напишу Вам о своих «замках печали».

Сейчас мне хочется написать Вам о других замках — «замках хмурого неба», встреченных мною однажды в Монголии.

Мы ехали на большой высоте в Хангайских горах — дорога шла по ущелью на высоте 2300 метров. Стояли пасмурные дни, и облака ползли прямо над нами, скатываясь со склонов к дороге. Клочья тумана, завесы мелкого дождя висели впереди и низко оплывали по гладким бокам гор — машины устремлялись по неизвестной дороге в загадочную даль, за таинственную завесу. А в высоте слева, на округлых горах, тесно скучившихся толпою, одни за другими высились торчащие скалы в виде стен и башен. Куски облаков проплывали между этими замками, то открывая, то закрывая чёрные башни и стены наверху, над зелёными холмами.

И казалось, что это замки, населённые таинственными, неведомыми обитателями, касающиеся в тумане совсем низкого, облачного неба.

Внезапно очень захотелось остановить машину и полезть туда, наверх, в туман, чтобы встретиться с этими выдуманными людьми, живущими в замках хмурого неба. Но из-за мелькающих облачных клочьев выплыли отвесные стены из вертикальных столбов чёрного камня, мокрых, сурово поблёскивающих и заострённых вверху, как исполинские зубы.

Эти страшные зубы дракона рвали в клочья завесу тумана, но совершенно загородили путь к замкам хмурого неба.

Странное сожаление о несбывшейся встрече проникло в сердце. Но — мотор ревёт, машина раскачивается и трясётся на камнях, холод проникает в щелястую кабину, вода струится по стёклам, ещё более смягчая и без того нерезкие в дымке тумана очертания скал и древних могильников. Огромные грифы тяжко взлетают с камней почти перед самой машиной и, распластав могучие крылья, ныряют в хлопья низко плывущих облаков...

И вдруг, за поворотом огибающей скалу дороги, появляется широкий зелёный простор — речная долина, рассечённая последовательно, один за другим, как декорации в театре, столбами солнечного света, прорвавшегося из облаков. И во втором столбе, сверкающем тысячами блёсток на мельчайших водяных капельках, стоит на свежей зелени травы белая юрта, и у её двери, крепко держа под уздцы рыжего коня, стоит молодая девушка в голубом шёлковом дели (национальная монгольская одежда в виде халата).

Её круглое лицо и глаза, как крупные тёмные вишни, обращены к нам с удивлением и в то же время с радостью: необычайное зрелище — эта процессия огромных машин, спустившихся с гор неизвестно откуда! И так чудесен был контраст юного, полного жизни лица, стройной фигурки перед красивым конём и нарядной юртой после отрешённости, после путешествия по заколдованной призрачной стране замков хмурого неба.

И вдруг — Вы, с милым круглым личиком, хорошенькая и чуть смущённая, с открытым прямым взглядом... И маленькие ножки, застенчиво переступившие, когда я сказал что-то шутливое... Тогда мне стало жаль, что Вы скоро уедете[100], и я ещё долго не увижу Вас!

Как дальше сложится у меня лето — не знаю. Возможно, что не дадут мне тихого дополнительного отпуска, ведь предстоит перевод музея — наверное, Вы знаете уже о всех этих новостях.

Тогда с середины августа я буду в Москве, а может быть, и с десятого, и что там дальше получится — неясно.

Напишите мне скорее сюда.

Вот Вам цветок из северных мест — он похож на Вас.

Ваш И. Ефремов

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

22 июля 1952

г. Комарово

Вы, Таис, маленькая молодчина! То есть маленькая по размерам, а молодец — большая! Это потому, что согласились, но не потому, что вздумали испробовать плавание в быстрой реке. Сибирские реки я хорошо знаю — если река быстра, то купайтесь в ней, только когда она Вам немного поглубже колен, а то Вас, маленькую и лёгкую, быстро унесёт...

Достал здесь у знакомого писателя машинку — едва живую и пишу теперь, не боясь за неразборчивый почерк. Но за красоту написанного не отвечаю — буква за букву заскакивает, каретка перекашивается — старушке-машинке давно пора в крематорий.

Как же я могу посмеиваться над Вами за откровенность? Ни над кем нельзя в таких случаях смеяться, тем более — как я могу над Вами, если Вы мне нравитесь и Вы — хорошая! Могу только ценить Ваше доверие ко мне и ответить — сочувствием Вам и молчанием — для всех других.

Разрешите немного о деле, Таис. Судя по ходу нашей переписки, Вы получаете письма нерегулярно, в разное время, очевидно, в зависимости от оказии в Сталинск[101]. Поэтому более всего вероятно, что когда Вы получите это моё письмо, то будет уже поздно отвечать мне сюда, так как я вряд ли буду здесь дольше, чем до восьмого августа. Поэтому ответ мне напишите уже на Москву, может быть, лучше опять на Центральный почтамт, ул. Кирова, до востребования. Впрочем, можно и ко мне домой, как хотите, но только — с обратным адресом, чтобы это письмо не приняли за деловое (из какой-нибудь редакции или издательства) и не распечатали в моё отсутствие.

У меня пока планы такие — кажется, мне дадут отпуск дополнительно, так как переезд музея отсрочен, как это я и предполагал. Возможно, что к началу августа появится и автомашина. Тогда, вероятно, я сделаю с сыном и Е. Д. поездку в Крым, приблизительно с 10 или 15 августа по 15 сентября. Е. Д. с сыном будут в Крыму числа до пятого, а я останусь ещё на две недели там с машиной. Если Вы окажетесь в это же время в Крыму, то я смогу даже привезти Вас сам на какое-нибудь место и поселить там или помочь выбрать, где поселиться.

Конечно, всё это очень неопределённо — будет или нет машина, дадут ли отпуск, но должно скоро выясниться — к началу августа. Когда выяснится, то я напишу Вам сюда и домой — из Крыма, но это, в конце концов, не так уж важно. Вы отлично управитесь и попутешествуете сами.

Я советую Вам поехать или с начала сентября, или с середины сентября до первой декады октября — во всё это время купанье отличное и не жарко, фруктов уже много. Только надо иметь в виду, что во время осеннего равноденствия — в двадцатых числах сентября могут быть равноденственные штормы — около недели может стоять бурная погода, и хотя купаться в сильный прибой тоже очень приятно, но это маленькой Таис надо делать только в компании с опытным и сильным человеком — или же осторожно купаться на какой-нибудь широкой отмели.

Кстати, дорогая, когда будете плавать в море в волну, не забывайте одного основного правила (если волны идут, как чаще всего, на берег) — против волны плыть просто и можно заплыть далеко, а обратно... не вернуться. Волны вдогонку, когда плыть надо к берегу, нагоняют, захлёстывают, и если выносливости мало, то пловец быстро теряет дыхание (волны мешают дышать размеренно) и может погибнуть. Поэтому — не отплываете очень далеко от берега в волну — ведь сердце у Вас не очень хорошее, я помню. Вопрос куда поехать не так уж сложен и во многом зависит от Ваших желаний.

Проще устроиться с комнатой в местах по восточной части южного берега Крыма — в Алуште, Судаке, Коктебеле.

Но это сравнительно грустные, каменистые места, и, хотя я именно их очень люблю, но многим бедность растительности наводит уныние, им мало того, что здесь самое главное — море.

Если Вы тоже хотите посмотреть природу побогаче, то нужно ехать на настоящий Южный берег — через Ялту, в Алупку, Симеиз, Кореиз, Мисхор, Гурзуф и т. д. Там тоже можно будет снять какую-нибудь комнатёнку, но я плохо знаю эти места. Впрочем, если я сам, как проектирую, в начале собираюсь побыть в Симеизе, то относительно Симеиза смогу Вам дать соответствующую рекомендацию или направление.

Плохо в этих местах, что много народу, и притом — специфической курортной публики. Решите, как хочется, но я бы посоветовал Вам для первого раза поехать туда, где посвободнее — в Судак, в Коктебель, в Отузы, в Алушту, пожить там у моря, накупаться всласть, загореть, наесться помидор и винограда, а затем проехать на пароходе в Ялту и оттуда на автобусе, с остановками в турбазах или в гостиницах, съездить в Алупку, Никитский ботанический сад, Мисхор или Симеиз.

В Отузы, в Коктебель могу дать адреса, где искать комнаты, в Судаке это тоже легко сделать. Ехать советую автобусом из Москвы до Симферополя, от Симферополя до Феодосии другим автобусом, от Феодосии до Судака через Коктебель и Отузы ходит третий автобус. Автобусов в Крыму полно, и сообщение быстрое и регулярное, так что это не проблема. В Коктебель могу Вам дать «официальное» письмо (как о сотруднице Института, в котором я работал) к местной старожилке, бывшей сестре-хозяйке Дома писателей в Коктебеле, которая Вас направит куда следует, а также знает многих и в Отузах и в Судаке.

За комнату надо будет платить рублей 250 в месяц, но матрац, одеяло и даже бельё хозяйки дают, впрочем, у них всё плохое, и простыни лучше взять свои, а также и какой-нибудь плед или одеяло на случай холодной погоды.

Прожиточный минимум там как в Москве, но, конечно, придётся расходовать много денег на фрукты — это обязательно. За небольшую доплату хозяйки часто берутся и готовить — это там, где деревенский тип жизни — Коктебель, Судак, Отузы. В типично курортных местах, в том числе и в Алуште, придётся есть в ресторанчиках и столовых.

В общем, проводить всё время надо, конечно, у моря, иногда ходить в горы на далёкие прогулки, и всё будет очень хорошо.

Ну, вот, как будто все предварительные советы. Теперь ещё:

а) правилен ли Ваш адрес, который я узнал: Серпуховской вал, 30, кв. 1? Это надо для сберкнижки, как и второе: как у Вас в паспорте написано Ваше имя: Таиса или Таисия?

б) где бы лучше оставить Вам сберкнижку или послать туда, если я буду в отъезде. Если послать ценным письмом Вам туда, то будет обратный адрес, и вообще — что за ценное письмо — любопытные мадамы заинтересуются.

Пожалуй, лучше всего было бы оставить Вам заказным письмом до востребования в Москве, но заказные письма хранятся ограниченное время — три недели. А если Вы там задержитесь в своей экспедиции?

Кому бы отдать, верному человеку? Могу заложить в книжку, а книжку уже заклеить в конверт и оставить Вам у себя на квартире, или у Ксении Михайловны, или запереть в один из ящиков своего стола и оставить Вам в условном месте ключ? Всё это даже интересно — романтично и таинственно. Напишите, как Вы советуете, только не откладывая, чтобы я смог получить сразу по приезде в Москву, что может быть около девятого августа.

Так как это письмо содержит много важных вопросов, то было бы хорошо, чтобы Вы телеграфировали мне сразу же, как получите, сюда, в Дом писателя, что Вы письмо получили, и я буду уже спокойно ждать Вашего ответа в Москву.

Да, не забудьте заранее заказать билеты на автобус — за пять дней до отъезда, и берите автобус первого класса, а не второго. Второклассным ехать неудобно, тогда уже лучше поездом (в мягком вагоне), но на поезд надо заказывать за неделю.

Ну, вот, видите, Таис, «немного» о делах получилось много, но зато обсудили всё.

Однако опять осталось мало места для очередной «сказки» — ведь я не посылаю письмо заказным, чтобы не давать обратного адреса, выполняя Ваше повеление, вполне, впрочем, мне понятное.

Уже давно собираюсь рассказать Вам легенду о Таис, но это будет длинно.

Анатоль Франс написал целую книгу, которая так и называется «Тайс»[102], но она мне не нравится — уж очень много там напущено религиозности и всяких психологических заскоков. Гораздо лучше отражают легенду о Таис, как это мне кажется, три картины одного итальянского художника, вернее, одна тройная картина (триптих), находящаяся в Римской картинной галерее.

Да, прежде чем описать картины, надо сказать вообще о том, кто такая Таис.

В египетском городе Александрия в начале нашей эры, около тысячи восьмисот лет тому назад, жила маленькая гетера (т. е. куртизанка) Таис. Александрия всегда была городом знаменитых куртизанок в эпоху расцвета древней Греции — Эллады, две тысячи двести — две тысячи лет тому назад. Таис жила уже в эпоху христианства. Считалось, что в ней возродилась лучшая прелесть древней Эллады, а гетеры ведь славились не только красотой и мастерством в любви, но и разнообразными знаниями, воспитанием и культурой.

В Таис влюбился знаменитый христианский монах и вероучитель. Он сумел убедить её принять христианство, но сам не устоял перед чарами страсти. Едва Таис это поняла, как ей стало претить христианство, но и к прежнему существованию она вернуться уже не смогла, удалилась в пустыню, но вернулась и пришла к искусству и сделалась моделью знаменитого скульптора, который сделал с неё изумительную статую богини любви. Она полюбила художника, стала его возлюбленной и жила с ним, пока её не отравили изуверы-христиане за измену её новой вере, которой собственно обманул её монах, впавший потом в безумие от своей страсти и нечистых помыслов.

Такова самая основа легенды, по которой есть ряд картин, рассказов и стихотворений.

Так вот, картина, о которой Вам хочу рассказать, следующая[103].

На левой картине, в свете полной яркой, южной луны, перед полукругом белых колонн на высоком пьедестале стоит прекрасная серебряная статуя Афродиты — богини любви и красоты. Всё пусто вокруг, только редкие звёзды сияют в высоте, могучие деревья обступают храм таинственной тёмной стеной, широкая беломраморная лестница спускается на обращённый к морю склон холма. Тонкая струйка благоуханного дыма поднимается в спокойном воздухе с едва курящегося жертвенника. И у подножия статуи одинокая маленькая коленопреклонённая фигурка Таис с поднятым в мольбе к богине лицом. Она просит защитить её от грубости жизни, дать ей в её маленькой жизни побольше красоты и любви.

Правая картина — это залитый ярким солнцем цветущий сад. Пронизанные светом голубые, алые и белые цветы склоняются на высоких ножках к широкой каменной скамье. На скамье полулежит, откинувшись назад в безмятежном сне, вся обнажённая Таис. Одна рука, закинутая назад и согнутая в локте, прикрывает глаза, другая беспомощно опушена вдоль тела.

Точёные линии гладкого, сияющего в солнечном свете тела удивительно чистые, девически нежные. Но широкие бёдра, круглые колени, увенчанные тёмными кончиками правильные полушария крепких грудей говорят о женской силе этого прекрасного тела, так же как и свободная, полная изящества поза отдыха.

Спиной к зрителю, прямо против света стоит тёмная напряжённая фигура мрачного монаха. С неистовым порывом он вглядывается в ничего не подозревающую Таис и жилистыми руками стягивает на себе грубую верёвку пояса, очевидно борясь с искушением. И безупречная красота Таис кажется сияющей дивным, божественным светом рядом с этой чёрной яростной фигурой. А в блеске сверкающего навстречу монаху солнца — неясное видение богини с лёгкой, сотканной из света мантией, готовой прикрыть Таис от нечистого взгляда.

И, наконец, средняя картина — почти в той же позе лежит на пьедестале из красного гранита мраморная статуя Таис. Вокруг — широкая площадь города, много проходящих людей. Юноша в тёмном хитоне замер от восхищения, любуясь Таис, полный смутных желаний и грёз о будущей любви. Суровый воин остановился и опёрся на меч, с лёгкой улыбкой вспоминая что-то при виде воплощения красоты.

А на переднем плане хорошенькая женщина с большими задорными глазами показывает тонкой, стройной, как былинка, девочке на статую Таис и говорит что-то, а девочка не сводит огромных задумчивых глаз с мраморного тела, полная тайных дум. Она даже наклонилась слегка вперёд и только отбрасывает рукой с лица мешающую прядь густых чёрных кудрей.

Вот и всё, но разве мало сказано этими картинами о жизни, судьбе и Таис. Напишите, как Вам понравилась легенда о Таис в этих картинах.

Ну, кончаю это неимоверно длинное письмо — целая статья бы вышла — ведь написана мелко и густо. Одно утешение, что читать Вам просто — это не мой почерк.

Будьте здоровы, Таис, веселы и довольны. Но всё же надо выполнять обещанное — берегите себя. Пока из Ваших подвигов этого не видно.

Ваш: И. Ефремов

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

31 января 1953 г.

В Южной Африке, на широких плоскогорьях Драконовых гор, растёт это дерево. Редко, не каждый год, покрывается оно сплошь пурпурными цветами, такими чистыми и яркими, что вся широкая крона дерева горит и пламенеет в могучем ослепительном солнце этой безоблачной страны.

Среди коренных жителей страны — зулусов есть поверье, что дерево зацветает только тогда, когда среди людей появляются двое, любящие друг друга по-настоящему, до последней частички себя...

Редко, редко цветёт дерево, редко вспыхивает большая любовь... хотя людей много больше, чем этих деревьев, растущих одиноко и не образующих рощ.

И зулусские девушки приходят к дереву просить богов о любви, пусть со всеми её страданиями, тревогами и мученьем, ибо нет выше дара судьбы для простого смертного человека.

И если дерево зацветает, то все спешат сорвать его пурпурные ветки — подарить их тем, с кем хотелось бы разделить этот высший и тревожный дар — любовь. Верят чернокожие красавицы, что лучше всяких приворотных зелий вызывает любовь цветущая ветка дерева.

А я посылаю Таюте Золотые ушки — целое дерево, — веря в южноафриканскую легенду.

С.В.[104]

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

14 февраля 1953 г.

Таюта, родная!

Чтобы тебе не было грустно на сегодняшнюю ночь — подставь мне милые глазки — я их целую на спокойный сон.

Рученьку под щёчку, золотые ушки пусть дремлют, и спи спокойно, тихонько, прикрываясь ресничками.

А где-то есть Серый Волк, который очень любит тебя и ждёт — не дождётся, пока мы не встретимся вновь.

Так, радость моя!

И. Е.

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

2 марта 1953

г. Ленинград

«Её руки — нежные побеги,

Её губы — красные цветы,

Её зубы — жаркие расцветы,

Её груди — свет цветочных чаш...»[105]

(«Сакунтала» — индийская поэма о любви)

Ну вот, Таюта дорогая, — как я тебе говорил — сижу между шкафами за небольшим столом. Из окна — вид на широкую Неву с потемневшим, вздувшимся льдом, Дворцовый мост и Зимний Дворец.

За моей спиной в стеклянных шкафах — ряды черепов горных баранов и козерогов, чуть подальше лежат тяжкие, похожие на какие-то костяные сундуки черепа бегемотов и оскаленные морды гигантских камчатских медведей...

В Ленинграде третий день оттепель, всё течёт, пахнет весной, и от этого ещё грустнее, что со мной нет моей любимой... зебрушки, львёнка, мальчишки, жемчужинки!

Знаешь, в день отъезда я был внешне весел, и тому, кто меня не знает, казалось, что я очень рад отъезду. А вот Е. Д.[106] спросила меня прямо: что со мной, раз я так не рад ехать в Лен-д? Я сказал, что ничего, она улыбнулась и спросила:

— Скажи, причиной этому — она?

— Какая она? — удивился я (больше — её проницательности).

— Ну та, о которой ты хотел что-то сказать мне, твоя новая леди?

Я посмотрел Е. Д. прямо в глаза и сказал:

— Да!

— Ну так расскажи!

— Не сегодня, об этом нельзя наспех, — отказался я и тут же пообещал, что после приезда из Ленинграда расскажу.

А Е. Д. сразу стала суровой...

Вот так, Таютик. У меня ведь всегда — если крупная неприятность или тяжело на душе — я становлюсь очень весёлым, и чем тяжелее — тем бесшабашней. Это, конечно, среди чужих, вообще среди людей. Впрочем, ты это знаешь уже...

Только если устаёшь от мелких и чудных неприятностей — тогда становишься хмурым.

Скучаю без тебя, звёздочка! Вчера ходил на Неву, к Горному институту, там на приколе зимуют разные корабли.

Смотрел на их мостики, трубы, высокие носы и борта и думал, что скоро они уже освободятся из плена льда и пойдут своей широкой дорогой. И думал ещё, что когда я освобожусь из своего льда, чтобы пойти широкой дорогой любви к маленькой, но безконечно милой Тасе?

Подходит весна, а с ней и какие-то выяснения будущих событий.

Как ты живёшь, прелесть моя?

Спят ли милые реснички? Ест ли как следует маленький ротишко?

Серый Волк далеко — кто принесёт теперь из леса добычу, чтобы съесть пополам?

Здоровы ли мои Золотые Ушки, не обижает ли кто-нибудь?

Напиши мне, дорогая, хоть несколько строк, чтобы я знал — как у тебя.

Целую крепко, крепко, так чтобы глазки закрылись и заслонились ресничками.

Радость моя!

И. С. В.

Привет дуэнье.

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

4 марта 1953

г. Ленинград

Таюта Золотые Ушки, хорошая моя!

Вот уже 4 дня не видел тебя — кажется, что целую вечность! Завтра пойду на почтамт — может быть, будет от тебя уже письмо.

Весенняя погода сменилась морозом и жестоким ветром — хоть небо и ясное, но холодно и везде голый лёд. И настроение грустное — тут всё вместе — разлука с тобой, болезнь Сталина, погода — всё это настраивает на тоскливое ощущение.

И я очень долго думал над этим, призвав на помощь всю объективность учёного и писателя, но нет! Не могу согласиться. Если я буду любить тебя так же ясно, крепко и сильно, как сейчас — а это «если» зависит от тебя — если ты будешь продолжать любить меня, отвечать на мою любовь, сохранишь то большое и чудесное, что пришло к нам с тобой — то что же плохого тут может получиться? И чем серый волк хуже любого другого, который также мог бы полюбить тебя?

Конечно, если я буду болеть и приду в негодность, или ты разлюбишь и уйдёшь от меня, то хорошего тут не выйдет, это верно.

Но ведь такая история может случиться и при любой возрастной разнице — это уж как судьба!

По-моему, главное тут совсем не в том, чтобы соблюдались какие-то «нормы» возраста, а в том, чтобы была любовь — обоюдная, сильная, не боящаяся случайных невзгод. Это основное, остальное приложится.

И если любимой жемчужинке будет хорошо со мной несколько лет — то что же ещё просить от судьбы? Мне — ничего!

Ну вот! Видел тебя во сне — мы путешествовали где-то в Тибете — каменистые долины, склоны гигантских гор, свежая зелень у кристально-чистых ручьёв, бездонное зеленоватое небо. И простор, и свобода, и радость быть с тобою. Хорошо!

И ещё раз видел тебя во сне — только мельком. Но ты была в очаровательном платье — очень светло-розово-фиолетовое, ну, словом, светло-сиреневом. Такое светлое, что издали оно почти белое. Платье свободное, со сборками на груди и с довольно широким пояском из чёрного или очень тёмно-синего бархата. Это знаешь, так тебе хорошо и так красиво само по себе, что надо обязательно, кровь из носу, тебе сделать такое платье. Я бы купил бы здесь такого цвета шёлк — но, увы, есть только креп де шин, а мне его не хочется, не моден. Да и глазам своим не очень верю — в смысле цветов при электрическом свете они могут меня подвести.

Буду валяться в ногах у дуэньи, как приеду, просить помощи в этом деле.

В общем, закладывать ушки назад волку особенно-то не придётся — Ленинград совсем не тот и ничего тут такого нет. Поэтому приедет серый волк с гордо торчащими независимыми ушами, ну разве что одно ушко всё же будет прижато.

А мои листочки как? Ещё есть? Ещё напоминают Таюте о сером волке?

Покажи глазки, любимая... Они грустные или весёлые? Всё хорошо у моей драгоценности?

Дай, милая, милые нежные губки — я их поцелую тихонько, братским поцелуем... Как же иначе за 600 километров? Радость моя! Единственная...

Привет К. М.[107]

Твой Волк

Если понадобится срочно мне телеграфировать, то лучше по такому адресу (вдруг да что-нибудь): Ленинград, Мастерская улица, 10, кв. 6, Любицкой для меня.

Можешь позвонить сюда же на телефон Д-1-54-45 и попросить передать, т. к. застать трудно меня на месте.

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

7 марта 1953

г. Ленинград

Таюта, жемчужинка моя, как сильно я по тебе соскучился за прошедшую неделю.

Ещё всё так сложно завязалось в один узел — горе утраты Сталина[108] и тревога за тебя. Когда получил твоё письмо, то сначала страшно обозлился на окружающий тебя люд, а потом пришла тревога, чтобы они не мучили тебя ещё.

Послал сразу телеграмму и подписался полностью — чтобы ты смогла её показать даже милиции, если опять придут. Но если придут опять, ты скажи участковому, что я с ним сам поговорю, и назначь, чтобы он пришёл во второй половине будущей недели, когда я вернусь из командировки. Ну а если повторяться не будет, то и чорт с ним — не обращай внимания на всю эту подлость — лучше они ведь всё равно не станут, как ни убеждай, да и я думаю, что они понимают то одно-единственное убеждение — как фрицы — по зубам и больше ничего. Но имей в виду, что они, если будут продолжать пакостить, то могут и ещё написать нам в Институт или ещё что-нибудь — так пусть это не будет для тебя неожиданностью и серьёзным огорчением — считай, что так уж неизбежно должно быть — что могли сделать, раз такая мода.

Единственное — не обращать внимания и любить дальше, а от компании этой отдалиться как можно скорее и вообще быть с ними очень и очень осторожной, так как, оказывается, от них всего можно ждать. В особенности помни о хорошей слышимости за их стенкой — мало ли что эта сволочь там слушает и что они ещё могут навыдумывать в злобном желании навредить во что бы то ни стало.

Я в телеграмме сказал тебе, что милиция тоже поступила незаконно — они не имеют права требовать каких- либо показаний таким «частным порядком», раз нет налицо обвинения и преступления, только по безымянному доносу.

Но всё зависит от того, как разговаривал с тобой участковый — если по-хорошему, что, мол, явился, чтобы сразу же разъяснить нелепый донос, так как понимает, что ничего нет, и чтобы сразу прекратить дело вместо того, чтобы заняться оффициальными выяснениями и т. д.

Вот если разговаривает так, тогда ещё ничего — раз по-хорошему — то ты правильно пошла навстречу и всё разъяснила.

А если по-плохому, с какими-либо угрозами, то и с ним тоже можно поступить круто — привлечь к ответственности за превышение власти, принятие на себя следовательских функций и т. п. Это всё я выясню у тебя, как приеду, и там решим, как поступить.

Во всяком случае, дорогая, ничего не бойся. Ты ни в чём не виновата, и никто не смеет ничего предъявить тебе. Ну, конечно, сплетни и доносы соседей — тут уже ничего не сделаешь, только надо иметь их в виду и быть с ними осторожной.

Вот теперь точно поскорее надо всё рассказать Е. Д., а то может дойти до неё неожиданным и неприятным образом. Ну, я здесь не буду задерживаться никак — со всеми событиями и работа не ладится, хотя её оказалось довольно много. Я собирался выехать 11-го в ночь и быть в Москве 12-го, не позже. Вряд ли удастся выехать 10-го, но буду пробовать. Настроение грустное, родная. Да и как же быть ему другим — утрата товарища Сталина — с которым связана вся сознательная жизнь моя — так или иначе, с его именем, с его делами.

И твои огорчения прибавляются сюда, чтобы лишний раз напомнить мне — а вдруг правы окружающие люди, и я причиню тебе столько огорчений, что всё это сведёт на нет мою большую, ясную и чистую любовь к тебе?

Под впечатлением «Камо грядеши»[109], о котором мы разговаривали с тобой в последние дни, мне показалось, что мы с тобой, как Лигия с Виницием, окружены враждебными силами и людьми и полюбили друг друга в такую эпоху... Помнишь, как услышали они рычанье львов? Ну, это, конечно, не так и это именно только показалось под впечатлением всего, случившегося за немногие дни нашей разлуки.

В том, что касается меня, я вообще ничего не боюсь — даже если придётся нам претерпеть невзгоды, подобные бедам Лигии и Виниция, — люблю я крепко и закалён в жизни.

Но за тебя мне иногда делается тревожно, и я никак не хочу, чтобы ты, маленькая, чистая и добрая, терпела какие-либо невзгоды, ибо какой же прок тогда в моей любви, если она не даст тебе настоящей радости.

Вот, зебришка драгоценная, львёнок мой. Ну, приеду, поговорим обо всём этом.

Был наконец сегодня в Русском музее — там очень много хороших картин. Любовался одной статуей, похоже на тебя, называется «Укротительница змей»[110].

А в чём сходство с Улановой[111] — разве ты не заметила? Посмотри на фотографию, там одна грудь совсем открыта. Разве у тебя не такая же точно, особенно после моих губ...?

Крепко, крепко целую глазки, а ресницами прикасаюсь к уголкам губ — чтобы не были очень грустные.

Привет Ксении Михайловне, скажи, что её просьбу буду исполнять в понедельник, а вдруг (лучше) вообще не удастся исполнить — никаких наборов и коробок нет, а изредка встречаются одноцветные пучки какого-то гнусного малиновато-коричневого цвета — очевидно, оставшийся неудачный завоз. Как говорят сведущие дамы — за этим надо охотиться. Также нет и кроше[112] — что просила М. И.

Родная, Золотые мои Ушки.

Твой Волк

P.S. Помни о соседях — возьми, пожалуй, Юлиана[113] и держи его в Институте. А то кто его знает!

P.P.S. Всё, что нужно было сказать здесь о тебе — я рассказал, и — всё.

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

25 августа 1953 г. Коктебель

Таютик, родной мой!

Прошла всего неделя, как мы расстались с тобой, а кажется — уже бог знает сколько времени не видел мою радость.

И потому — здесь жаркие солнечные дни, тёплое спокойное море и особенно ночи — сейчас полнолуние — эти ни с чем не сравнимые крымские лунные серебряные и тёплые ночи — а гулять в них мне совсем не хочется, потому что нет со мной тебя — единственно любимой по-настоящему, до конца.

Очень соскучился по тебе и с нетерпением считаю дни — а они, как назло, идут очень медленно. Здесь — множество знакомых и хорошо относящихся ко мне людей — но часто они вызывают во мне лишь раздражение, потому что как-то, вольно или невольно, отделяют меня от тебя.

И в приступе такой тоски по тебе кажется, что всё мы делаем как-то неверно — может быть, не надо было так сохранять видимость? Но потом успокоюсь, и думается — нет, пожалуй, правильно, и у меня впереди целый месяц будет с Таютой, а Е. Д. пускай отдыхает с сыном и со мной — в последний раз.

А в общем — очень люблю, очень жду и очень скучаю без тебя. Это главное.

Я не пишу уж того, как ты снилась мне — это можно рассказать лишь на золотое ушко, стараясь заглянуть под опущенные ресницы... И ты мучила своего невольника тем, что долго, долго обнимала его шею, а сама не становилась невольницей...

Ну, хорошо, надо о делах, а то сердце забилось, и почерк стал ещё хуже!

Количество отдыхающих в этом году в Крыму — гомерическое. Здесь все дома поближе к морю сданы, а что делается в Ялте — прямо беда — говорят, что там нет даже хлеба.

В Судак я ездил вчера и там не нашёл ничего хорошего, но на днях будет большой разъезд — к 1-му сентября. Уедут все учащиеся, их родители, все учителя и преподаватели — снова будет много легче.

На днях мы съездим в Ялту, и я там посмотрю ещё — в Мисхоре, Алупке и Никитском саду. Если и не найду ничего подходящего, то не опасайся — мы с тобой поедем прямо в Судак и в Новый Свет, а там оба решим, где быть и где тебе больше понравится. Не выйдет в Судаке — перекочуем на Южный берег. В крайнем случае нам придётся переспать одну ночь в машине — тебе, маленькой, везде будет удобно (у меня раскладывается сиденье), а пищу я захвачу с собой из Дома отдыха дня на два-три. Не будем хвататься за первое попавшееся, а выберем, что получше.

Я телеграфировал тебе сначала, чтобы ты не приезжала 6-го — это воскресенье, так как в этот день идёт сплошной поток машин из Симферополя к морю. Но потом я выяснил, что на Судакском шоссе ничего особенного не бывает, и послал вторую телеграмму, что в воскресенье — можно. Пятого нельзя приезжать потому, что Е. Д. достала себе билет только на 5-е, вместе с нашими приятелями Рахмановыми[114], и, следовательно, мне придётся везти её на вокзал в Феодосию к 2 часам дня, и я не успею в Симферополь.

А проводив её, я не спеша уложусь и рано утром 6-го выеду за тобой, моя прелесть, зебрушка моя драгоценная.

Если не успеешь что-нибудь или не получится с билетом, то приезжай 7-го, но постарайся ни в коем случае не позже, а то я очень жду тебя.

Я здоров, хотя первые дни я всегда себя чувствую не очень хорошо — акклиматизируюсь. Коленка почти прошла, рука ещё нет, но лучше.

К сожалению, болят глаза — опять конъюктивит, и если Волчик тебя встретит с распухшими глазами, то не очень пугайся.

Пока я совсем не греюсь на солнце, почти не ем фрукты — здесь жаркое лето, и много случаев заболевания дизентерией — а я очень боюсь заболеть до твоего приезда. Есть и москиты — боюсь, чтобы они не кусали меня много — как бы не схватить москитку. Поэтому я очень сейчас осторожен и стараюсь никак не повредиться до твоего приезда. Поэтому я не буду очень загорелым — загорим потом вместе, и очень похудевшим — это всё нервы — когда моя родная встретится со мной и будет устроена удобно и хорошо.

С Алланом ещё не разговаривал — он тут по целым дням пропадает в море или с девушками ходит на горы, а потом мертвецки спит. В машине мы обычно вместе все.

Ну, ничего, ещё выберу время и место. Аллан едет с Киселёвыми[115] 1-го сентября (или 2-го). (Слушал, как пела Обухова[116] — вот чудесный голос и изумительное исполнение.)

Ну вот, моя родная, всё изложил тебе — пока ничего особенного нет, только бы ты была здоровенькая и приезжала скорей. Я думаю, что никаких телеграмм тебе не понадобится для отсрочки ухода и из ПИНа, но ты сделала всё умненько. Очень интересно, какой эффект вызвало твоё заявление об уходе — впрочем, сейчас ещё мало народа и эффект основной будет потом!

Ну вот и всё, любимая.

Ехали мы хорошо, только без всяких удобств, и поэтому приехали в Коктебель совершенно умученные. В первый день выехали после часу и не спеша доехали до Мценска, где заночевали на открытом балконе (мест в гостиницах не было). Выехали 19-го в 6 часов утра и проделали за день 850 км, чтобы заночевать в Зелёном Гае, где есть гостиница. Но там не было абсолютно никаких мест, и мы, умученные, подремали в машине часа два и снова погнали на Симферополь, куда и прибыли к 2 часам дня 20-го, и вечером были в Коктебеле (после мойки машины в Симферополе) едва живые, и отоспались только к вечеру 21-го. Вот это ход! (Но, оказывается, ездят ещё быстрее!)

Ну вот, родная моя, желанная. Береги себя очень, очень, хорошо? Спи, ешь побольше и не превращайся в кролика — твой волченька очень тебя крепко тебя любит и помнит о тебе, так же, как и ты, — каждую минуту!

Большой привет дуэнье, поцелуй её в носик. Около 1-го напишу тебе ещё письмо — оно успеет дойти авиапочтой, с дальнейшими новостями. Завтра поедем в Ялту и два дня проездим там.

Крепко, крепко целую тебя и очень крепко люблю.

Твой Волчик

[На адрес: Москва, ул. Герцена, д. 19, кв. 32, Ксении Михайловне Бухман, дц ТЗУ]

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

18 августа 1955

г. Москва

Родной, драгоценный Таютик!

Через час — выезд.

Очень, очень крепко тебя люблю и жду, радость моя.

Не забудь взять с собой какого-нибудь хорошего крема — на случай обветривания или «перезагорания».

Я вчера был у Зубихи[117] (Софьи Марковны) — она и Лёля всё расспрашивали про тебя, и где ты и отдыхала ты или нет и т. п. Я притворился, что не знаю о твоих планах на отпуск.

Ты обязательно им позвони до отпуска. Без меня драть зубишки лучше не ходи, а им всё-таки позвони — уж очень хорошо они к тебе относятся.

Есть хороший журнал мод «Мода Риги» на 1953—54 гг. Там есть всё, что угодно, стоит 30 руб. Попробуй достать.

Ещё раз крепко тебя целую, любовь моя. Привет дуэнье.

Волчик

***

Т.И. ЮХНЕВСКАЯ - И. А. ЕФРЕМОВУ

22 сентября 1955 г.

Волченька милый!

Почему-то ты молчишь, хоть бы открыточку написал, ведь знаешь же, что я беспокоюсь не о том, как ты устроился, а о здоровье. Забыл ты свою Фаюту-Зебру, а говорил, что скучать без неё будешь. Всё-таки Зебра тебя больше любит, чем ты её. Ну, не хмурься очень, читая эти строки. Просто я соскучилась, а от тебя только телеграммы привезти липучки и т. п. Ну ладно, скоро увидимся, и тогда Зебрь брыкнёт разика два. Идёт?

Волча, «Катти Сарк»[118] я уже отвезла в редакцию, один экземпляр беру с собой, получилось 57 стр.

Билет я уже получила на 26/IХ, в Феодосии буду 28 сентября что-то около половины пятого утра. Не знаю, будет ли автобус. Я просила тебя сообщить мне об этом, но ничего пока нет.

С Алланом мы хорошо живём, дружно.

Волчик, а «Катти Сарк» — это здорово. Опять было жаль расставаться с Вуджетом, Доуменом[119] и самой «Катти». Так же грустно, как и с Монголией — с Прониным, Вылежаниным, Яном[120] и др. Может быть, поэтому и настроение у меня грустное, да ещё пришло время... Вот так, маленький мой Вока. Ты там береги себя. Хочется скорее увидеть тебя и боязно. Я ведь не была ни разу в дом-отдыхе, а тем более в писательском. Ну вот пока и всё. Сейчас буду читать Л. Андреева «В тумане»[121]. Аллан принёс и говорит: страшно. «Манекен»[122] прочла — очень понравилась. Об этой книге поговорим.

До скорой встречи, милый.

Жди.

Крепко целую тебя.

Твоя Зебрушка

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

22 сентября 1955

г. Коктебель

Милый маленький зебрёнок!

Получил твою открытку с Курского неожиданно быстро и пишу в надежде застать тебя.

Я тоже очень соскучился — так не хватает родной Фаюты!

О поезде не беспокойся — директор продлит путёвку на этот один день, а я выеду встречать тебя на автобусе обязательно.

Море тёплое — можем купаться, хотя пока я всего два раза купался — остерегаюсь.

Привези несколько — штук 5—6 газет — здесь их трудно доставать, а в хозяйстве нужны. Я телеграфировал, что ещё нужно, а кроме того, было бы хорошо забрать синтомицин из нашей мозжинской[123] аптеки (Е. Д. взяла только новый) и у Кота[124] — если ему не нужен. Здесь в моде расстройство пузиков — виноград в этом году кислый. Много ещё персиков — мечтаю, чтобы додержались до твоего приезда.

Аллану скажи, чтобы прислал, если готовы, с тобой его фотографии с бородой и в экспедиции — тут Мария Степановна[125] и другие интересуются.

Платон здесь, лежит больной в деревне — простудился. Была и его Наташа — вчера уехала. Самые «знатные» людишки уедут до твоего приезда, и ты их не увидишь.

Обязательно бери с собой шерстяную голубую кофточку и, м. б., красную — здесь будут холодные вечера. Шерстяные чулки — тоже!..

Бах! Страшный удар! С окна сдуло ветром термос, и он — вдребезги... Вот так фунт!

Фаютик, ради бога, захвати ещё свой большой термос — не знаю, есть ли здесь в Феодосии.

Я крепко люблю своего зебрёнка, и он мне очень нужен. Скучаю без милых звёздочек, никто не показывает реснички. Такой чудный курносый!

Вкладываю котишке отдельный листик с лепестками розы — они цветут прямо перед входом в нашу комнату. Приезжай, родная, береги себя.

Волк

[Приписка рукой Е.Д. Конжуковой:]

Милая Тася! Сегодня чудесный день, море тихое, солнца много. Когда Вы приедете, удастся ещё как следует накупаться в море! Горы все в дымке, много зелени! Как Вы живёте с Котом? Шлю обоим [четыре слова неразборчиво]. Целую.

ЕК

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

1955 г.

Фаюта родная!

Попался твой Волк в западню — опять заболел гриппом, переведён в изоляцию, а на стационар наложен карантин — не будут пускать ко мне (но ты на минутку загляни в щёлку). Вот отчего не люблю я всех этих стационаров — влипнешь вот так. Вчера очень ждал Е. Д., чтобы приехала, тогда бы удрал в Москву, пока t° не была высокой, а сейчас уже поздно — ловушка захлопнулась. Ну, при первой возможности буду удирать! Но это не раньше, чем через 3-4 дня.

Передал тебе сетку, журналы и корректуру — её отдай Е. Д. сегодня же, пожалуйста, м. б., завези на квартиру. Скажи, чтобы Малеев[126] вписал в конце названия своих работ — я их пометил карандашом.

М. б., в следующий раз приезжай в воскресенье. М. б., вместе с Е. Д. — всё равно пускать пока не будут.

Фаюта, я так тебя люблю и очень страдаю, что не могу с тобой видеться. Береги себя, ласточка моя, смотри не простудись.

Здесь эти дамы — помнишь, с которыми встретились, уверены, что ты — моя дочь, так как считают, что ты значительно на меня похожа. И очень тебя хвалили — симпатичная, и решили, что тебе 19 лет. А я им порассказал из озорства, что ты училась индийскому языку в МГУ, просто так, из хулиганства, так что ты при случае не выдавай.

Из журналов никаких книг выписывать не надо — ничего нет. Если привезёшь в воскресенье на машине, то вези, а так — не таскай тяжесть, не стоит, после воскресенья скоро уберусь отсюда.

Крепко, крепко целую моего зебрёнка.

Береги себя, моя радость.

В.

Т.И. ЮХНЕВСКАЯ - И. А. ЕФРЕМОВУ

1955 г.

Волчона моя милая!

Как ты себя чувствуешь, какая температура?

Что же это, милый, ты разболелся, как я просила тебя беречь себя и вот результат. Очень прошу тебя, хоть сейчас не хулигань. Обидно, что не пускают к тебе, а так хочется видеть, поцеловать и потискать тебя (а также и почухать).

Волченька, я тебя очень прошу, береги себя, ведь ты мне так нужен, и ты у меня один, и никто тебя мне не заменит. Буду любить тебя всегда, всегда, мой милый, хороший мой — лучше всех. Скучаю без тебя очень. Немножко твой Фаютик стал водопроводиком, но ты не беспокойся — это ничего. Самое главное — скорее поправляйся, и тогда всё будет хорошо. Обо мне не беспокойся, я чувствую хорошо. И у меня всё в порядке.

Родной мой, зачем же ты там наговорил дамам. Ведь я ничто, а ты сделал из меня студентку. И мне хотелось бы быть ею, но увы. Ладно, выдавать тебя не буду. Самое главное — был бы ты здоров, а там и я буду тем, кем ты захочешь. Ты бы этим дамам сказал, что мне не 19, а уже около 30. А что похожи мы — это многие говорят. Ну, я очень рада, что похожа на тебя. На кого же мне быть похожей, как не на тебя?

Волчик, к тебе приеду в воскресенье вместе с Алланом и Е. Д. Она сама мне предложила.

Волчек, смотри в окошко, я буду глядеть в него. Ты не ругай меня, что я приехала, но я хотела хоть одним глазком увидеть тебя. Я скоро уеду. Журналы я сдала, получила только пять Sc. Newsletter[127], остальные получу в субботу. Передай, какая t и что тебе надо привезти.

Надо тебе отсюда выбираться, а то этот отдых тебе не впрок, недаром ты не хотел ехать. Но ехать надо действительно через 3-4 дня и обязательно когда спадёт температура.

Ну вот, Волчик милый, любимый, золотой, алмазик мой, жди в воскресенье. Очень люблю тебя.

Напиши, как кардиограмма и смотрел ли Соколов?

Сегодня собирается Е. Д. к тебе вечером, а меня не берёт. Я ей звонила вчера и сказала, что хочу съездить хоть в окошко посмотреть на тебя, но она не велела ездить, говорит, неудобно. Но что тут особенного, если я, твоя дочь, приеду. Ведь так естественно, что дочь беспокоится об отце. А до вечера не знать, как ты чувствуешь, я не могу. Так что не выдавай меня, что я была, ладно? А если она узнает, ты скажи, чтобы меня не ругала. Ведь я тебя очень люблю.

Твой Фают

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

25 февраля 1958

г. Санаторий АН СССР «Узкое»

Маленькая зебра!

Посылаю тебе три иностранных письма — два другие годны.

Их перечитай, а я тут заклею.

Вот какая большая просьба — если хочешь новый ВОГ[128] и Симонову, то заезжай прежде, чем ко мне, в Дом Учёных[129] и возьми журналы для Узкого[130] — я договорился с Алекс [андрой] Михайловной.

Ты только обязательно возьми такси и поезжай на нём в Д[ом] У[чёных], а затем (пусть машина подождёт две минуты, ни черта) сразу же на Калужскую площадь и ко мне к обычному времени (12.30). Обещаешь?

Адрес Грабовского Бориса Павловича[131]:

Фрунзе, ул. Дзержинская, 158

Адрес Ильясова Явдата[132]:

Ташкент, Первомайская, 20, редакция журнала «Звезда Востока».

Вот что ещё — посмотри в тетрадке с иностранными письмами (знаешь, на верхней полке секретера слева синяя корка от тетрадки) — посмотри адрес Minchen Chow[133] — в одном из писем — я пошлю Р. О. Вох 643, Peking — так правильны ли эти цифры?

Привези открыток — они есть на дне секретера — в том же главном отделении над бумагами.

Я сегодня уже звонить вечером не буду.

Жду милого зебрёнка и крепко его целую — ушки и глазки тоже. Береги себя. Жду.

Передай привет всем.

Волчик

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

Февраль 1958 г[134]

Санаторий АН СССР «Узкое»

Милый симпатичный Фаютик!

Спасибо за отправку книг. Насчёт Информбюро[135] не знаю, что сказать — всё равно их не остановить. Пусть себе!

Эти новости (информация), наверное, такие же неважные, как и в нашем академическом бюллетене научной информации — думаю, что не стоит подписываться.

У нас — ветрище и жуткий мороз, хотя ясное солнце. В моей стеклянной клетке холодновато, и я сразу же перестал потеть по ночам.

Приезжай в среду — соскучился. Но с условием — чтобы не было такого мороза — если потеплеет.

Привези журнал (новый), а то его Ёж благополучно забыл.

Присылали ли ещё «Пионерскую правду»?

Звонила ли Фаина Семёновна насчёт Уэллса (трёхтомник)[136]?

«Мост Ватерлоо»[137] не обещают, но на неделе будет два интересных фильма.

Целую очень крепко свою звёздочку. Береги себя.

Волчек

P.S. Привет большой и поцелуй М. Ф.[138] М. б., она приедет?

Хотя если холодно — обе не приезжайте — до воскресения — тут ветры страшенные.

***

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

Телеграмма

Октябрь, 1958 г.

Пекин

Thayuta my love you are the most beautiful woman in the whole world.[139]

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

13 октября 1958 г.

Пекин

Мой любимый крохотный зубрик!

Наконец выдалась возможность написать тебе. Уже 4-й день я в Китае, и каждый день насыщен переговорами, визитами и осмотрами достопримечательностей.

Начну с полёта. Как наши академические горе-работники не сумели взять билеты на прямой Ту, и мы полетели с пересадкой в Иркутске на китайский самолёт Ил-14. Ту — замечательная машина, вроде звездолёта. За Омском нас встретил снег, в Иркутске мороз, а в Москве в день вылета было +18 — жарко.

От Иркутска мы долетели только до Улан-Батора, Пекин нас не принял, и мы ночевали в Улан-Баторе в аэропорту. В город выехать не удалось, т.к. не было ни копейки монгольских денег, а монгольский сервис и тупость Марафет вполне может описать. Однако гостиница в новом аэропорту чистая, хорошая, и мы выспались ночь, несмотря на жуткий ветер и мороз. Но всё же все попростужались, кроме Рождественского[140], и я до сих пор соплю носом.

В Пекин прилетели только 10-го, была жара +26, и я до сих пор хвалю себя за то, что догадался взять с собой не китель, а новый летний костюм, и рад, что зубрик снабдил меня майкой и трусами. Нас встречали с цветами, повезли в гигантскую гостиницу «Пекин», где я живу до сих пор в отдельном номере с ванной и спальней. Размеры номера раза в полтора больше нашей московской квартиры!

Вообще эта гостиница — нет такого здания в Союзе по грандиозности вестибюлей, холлов и зал, скопированных с императорского дворца, который я смотрел вчера. Только что вернулся с приёма у министра геологии — обаятельного человека, и через два часа везут в китайскую оперу — надо успеть написать тебе письмо, отправить его и подышать!..

Продолжаю о приезде — сразу же нам вручили юани — всю месячную зарплату — это по местным деньгам большая сумма, но увы — большая часть уйдёт на совместное потчевание и периодические угощения спутников-китайцев в очень дорогом ресторане гостиницы. Всё же кое-какие подарочки я привезу и зубрику, и Марафету, и всем.

Послал тебе телеграмму с великим трудом — с помощью переводчика, это заняло час времени, и я не уверен, что т-мма дошла. Больше посылать не буду, т. к. стоимость т-ммы равна здесь цене модельных ботинок. Но ты можешь быть за меня спокойна, здесь так смотрят за нами, что стоит чихнуть лишний раз, и в номер, неведомо как оповещённый, является врач, а то и с медсестрой.

Через два дня мы уедем на 10 дней в Нанкин, Циндао, Шанхай и ещё на раскопки. Вернёмся в Пекин около 25-го и планируем отъезд (отлёт) 5-6-го на прямом ТУ (здесь не будет наших академических болванов).

Здесь очень-очень много имперского, и будет что порассказать моей родной зебришке! Всё время то восхищаешься, то устрашаешься — среднего нет. И масса поучительного для нас в Союзе.

Вчера и сегодня лил проливной дождь, похолодало, погода испортилась. Поэтому мы не поехали ни в пещеры раскопок синантропа, ни на могилы династии Мин, а работали в Ин-те по экспедиции. И вчера утром (китайцы очень ранние люди, и приходится и нам ложиться в 11, вставать в 7 — по местному, в 2 часа ночи по московскому) в 10 утра мы уже были на балете «Лебединое»[141] в китайской постановке (посылаю тебе 1-ю страницу программы). Одетта — Одиллия — очень хорошая, маленькая, круглолицая и сложена как ты — поэтому очень, совсем необыкновенно остро было чувство тоски по тебе во время нашего любимого адажио. Декорации фантастичные и по технике и выдумке лучше наших, — музыка вполне хорошая, и балерины очаровательны, хотя им далеко до наших в технике — только глядя на них, я понял, как дьявольски выучены и отобраны наши.

Но я не раскаиваюсь, что поехал. С полётом я справился вполне — только на Ил, когда он шёл на высоте в 3700 — кабина не герметичная, было трудновато дышать. Я всё же поздоровел, конечно, — твои труды не прошли даром. — Здесь так много интересного, и меня безпокоит только твоё здоровье. Береги себя, моё солнышко, моё счастье, мой чудный зебрёнок. Пиши — адрес в Марафетином письме, авиапочтой заказной. Теперь напишу после приезда. Целую [слово неразборчиво].

Волчик

[Приписка сбоку:]

Послал посылки! Получишь их, телеграфируй, как здоровье. Будь спокойна, поправляйся решительно.

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ и М.Ф. ЛУКЬЯНОВОЙ

18 октября 1958 г.

Пекин

Мои дорогие и милые зебрёнок и енотик!

Через два часа уезжаем на юг в sleeping-car — международном вагоне. Поедем прямо в Циндао, затем в Нанкин, оттуда в Шанхай, оттуда в Ханчжоу, оттуда на раскопки гигантопитеков в Шаньси. Наконец сегодня всё выяснилось, и я могу написать о сроках. В Пекин вернёмся не раньше 1-го, и никак не удастся попасть на прямой самолёт 4-го — не хватает времени на лекции и заседания. Заказали сегодня билеты на прямой самолёт 7-го на рассвете, с тем чтобы быть в Москве 8-го (если не задержит погода, которая в ноябре в Сибири часто плохая).

Очень соскучился по бесконечно милому зебрёнку и чёрненькому еноту — очень крепко люблю курносых.

Здесь удалось уже много посмотреть, и с экспедицией в основном всё налажено. Кое-какие вопросы ещё надо решить в нашем посольстве по возвращении в Пекин и подписать соглашение на двух языках.

Впечатлений просто чудовищное количество, и мы все очень устали. Но вчера был день отдыха — только встречали приехавших индусов (сами) и пришли в себя.

Я здоров, только немного простужен — кашель по вечерам (трахеит). В остальном пока всё благополучно. Уже купил кое-какие подарочки — ежу хороший, тебе, Марафетику и сыну — похуже, но будет куплено ещё кое-что. Бархата тебе в Пекине не нашёл, посмотрю в Шанхае. Обязательно напишите мне к 1-му на почтамт: КНР, Пекин, п/ящ 643 проф. С. С. Цыну для проф. И. А. Ефремова.

Привет Лидии Степановне. Очень крепко целую. Люблю.

У меня в кармане твоя маленькая зажигалка, которую ты положила [слово неразборчиво].

Волчонок и Медведь

Т.И. ЮХНЕВСКАЯ - И.А. ЕФРЕМОВУ

19 октября 1958

г. Коктебель, Дом писателей

Милые мои родные Волчата!

Спасибо большое, маленький, тебе за телеграмму и письмо, которые я получила довольно быстро. Телеграмму принесли на другой день после твоей отправки, а письмо пришло на пятый день. Очень-очень рада, что ты доволен поездкой, только, милый, береги себя, ты одевайся потеплее, а то носишко сопит. Жду с нетерпением твоих рассказов, а ещё больше самого большого и в то же время маленького Волчка.

О здоровье моём не беспокойся, чувствую себя хорошо; не перегреваюсь, не охлаждаюсь, принимаю В1, так что Зебрёнок твой совсем паинька. Голова болит очень редко, так что и пирамидон принимаю совсем мало. Синяки мои уже прошли, только остался твёрдым тот 5-й укол магнезии, но он не болит. Так что всё хорошо. Конечно, беспокоюсь о тебе, но это беспокойство хорошее, и очень-очень уже соскучился по милым глазёнам и всему Волчонку.

Доехали мы хорошо, но сперва нас поместили в Парфенон, в самую холодную комнату, хотя мы и просили более солнечную. Но в этой комнате солнца ни разу не было, т. к. окна выходят на север. А в то время дул северо-восток, так что было довольно холодно, но обошлось благополучно. Да ещё там рядом построили электростанцию, и движок её работал день и ночь, мы засыпали и просыпались под него. Ну, мы зазебрились и пошли к директору. Нас переселили в финские домики на территории бывшего пионерлагеря. Там нам было очень хорошо, очень напоминало Мозжинку, так как комнатка наверху и светлая, и всё время как-то я ждала твоих шагов и ласкового голоска, который позовёт: «Зебрята».

Сейчас, т. е. вчера, мы снова переехали в новый комфортабельный дом со всеми удобствами, с водопроводом и сильвией, но живём втроём. Но соседка — очень милая молодая женщина, которая нам совсем не мешает.

Вообще, милый, Коктебель, к сожалению, стал не тот, каким ты знал его и я ещё застала. Много понастроили, и строительство идёт на всех участках. На московской территории построили дом, в котором мы сейчас живём. Он с большими комнатами на 3-4 человека. Дом предназначен для писателей с семьями. Затем построили административный корпус недалеко от голубка. На ленинградской территории всё изрыто, и всё время идут машины и трещит Ежиный приятель — бульдозер. И полным-полно рабочих. Так что в уборную мы ходили сквозь их строй или стояли в очереди. Это было, когда жили в Парфеноне.

Сейчас у нас большая светлая комната, моя кровать у окна, в которое видно море, которое два дня так бушевало, что мне казалось, что нас унесёт всех, а сегодня оно ласковое, шумит тихо-тихо, но вода холодная и купаться просто страшновато. Погода, как приехали, была холодная, дул северо-восточный ветер, но с неделю как ветер юго-западный, но несколько дней шёл дождь, а сегодня прямо летний день.

С Марафетиком мы живём дружно. Он чувствует себя неплохо. Сперва как-то ночью мёрз, сейчас хорошо. Всё греется на солнышке. Коктебель ей нравится. Мы бывали у Марии Степановны, она тебе пишет отдельно записочку. И я всё больше начинаю любить её. К нам она очень добра и сердится, если мы долго не приходим. С нами отдыхает Инна Марии Ивановны Поступальская[142]. Она очень славная. Я с ней ходила на Карадаг, ты только не сердись. Я очень тихонечко. Какой чудесный оттуда вид, какое величественное море. Просто здорово. Ездили в Новый Свет, проезжали мимо Уютного, вспомнила, как хорошо там жили с тобой. А из Фаюткиного сада посылала тебе приветы, дошли ли? Очень хочется побыть с тобой ещё раз в Крыму, походить на прогулки и просто смотреть на тебя.

От Ежа я получила две телеграммы с сообщением о тебе, написала ей большое письмо, но увы, ответа пока нет. Хотела сегодня позвонить ей, но боюсь пока, если твоё письмо пришло мне раньше, чем, то обидится ещё. Думаю, что завтра-послезавтра будет от неё ответ.

С Марафетиком мы всё думаем, ехать ли нам в Ялту и вообще на Южный берег. У нас была экскурсия в Севастополь, но мы не ездили, т. к. это очень утомительно всё в один день. Надо было встать в пять утра, и приехали они в двенадцать ночи, поэтому мы не поехали. В Севастополе очень холодно, гораздо холоднее, чем у нас, и Инна расплачивается за поездку ангиной. Если мы не съездим на Южный берег, ты не будешь сердиться? Мы хотим остаться до 3/ХI, 4-го — выехать и 5-го быть в Москве. Частные машины здесь не достанешь, как это можно было раньше, а на такси очень дорого. Автобус идёт почти 3,5 часа до Симферополя, а из Судака на Ялту дороги опять ещё нет.

Ну вот, мой милый, полный отчёт о нас. Не беспокойся, береги себя, моя роднушка. Твой приезд будет для меня самым большим подарком, а побольше ни о чём не заботься. Купи обязательно себе хорошие ботинки и очки.

Крепко-крепко целую тебя и с нетерпением жду маленького Волчонка. Береги звёздочки и меньше читай, т. к. много приходиться смотреть интересного.

Зебра

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ и М.Ф. ЛУКЬЯНОВОЙ

26 октября 1958 г.

Шанхай

Аэрограмма

СССР, Украинская ССР, Крымская область, п/о Планерское, дом Писателей «Коктебель», Т. И. Юхневской.

(Вверху — зебрёнку, внизу — еноту)

Мои родные большеглазые зебриньки!

Очень по тебе соскучился — не привык надолго уезжать от тебя. Хотя я в Китае всего 16-й день, но впечатлений так много, что кажется, я уже месяца два здесь. Каждый день заполнен до отказа, и китайские друзья, стараясь показать нам как можно больше, таскают нас повсюду до изнеможения. Это ещё полбеды — что приводит меня в ужас — это огромное количество еды, невольно поглощаемой на банкетах, даже самых скромных.

Вчера мы приехали сюда из Нанкина, где провели 2 дня, завтра в 6 утра выезжаем в Ханчжоу — классический рай в китайском понимании. Послезавтра вернёмся в Шанхай, а 29-го выедем в последнюю поездку — на раскопки на берег Хуанхэ, приближаясь к Пекину. К 1-му вернёмся в Пекин, и я сразу же напишу тебе аэрограмму уже на Москву — последнюю перед возвращением.

Шанхай — гигантский городище с неимоверным количеством магазинов и дворцов — я ещё никогда ничего подобного не видел. Например, в одном из больших универмагов я насчитал около 150 разных расцветок и фасонов дамских кофточек — для эксперимента. Искал тебе (спрашивал всюду, где бывал) чёрный бархат, но такового (лионского) нет во всём Китае, а на панбархат не стоит тратить юани — его у нас полно.

В общем, мне хватит надолго рассказывать моему драгоценному любимому курносому. Я уже начал уставать от всех впечатлений. Чувствую себя хорошо, но увы, явно толстею от чрезмерной еды, которую никак не удаётся отрегулировать.

Крепко, крепко целую тебя и люблю. Береги себя.

Волчик

Дорогой чёрненький Марафетик — всё время приходится писать вам вместе с зебрёнком — уж очень мало времени на отдых, не то что на письма. Надеюсь, получу от вас и от зебрушки, конечно, весточку, как вы там живёте, к своему возвращению в Пекин. Это письмо придёт уже к концу Вашего пребывания — я даже не уверен, застанет оно Вас в Коктебеле, и поэтому сразу же напишу ежу на Москву. Если Вы там не задержитесь, то узнаете известия в Москве. Было бы хорошо Вам задержаться до начала ноября и вернуться в Москву к 6-му, а там и я скоро явлюсь. Очень соскучился, и мне уже поднадоел Китай — уж очень утомительно мотаться в таком темпе, и везде — встречи, чаепития, тосты, речи. Смотрите, чтобы хорошенько набраться сил в Крыму. Крепко целую.

Соскучившийся Медведь!

И. А. ЕФРЕМОВ и Т.И. ЮХНЕВСКАЯ - М.Ф. ЛУКЬЯНОВОЙ[143]

4 апреля 1960

г. Абрамцево

Дорогой Марафетик!

Пишу прямо на машинке для скорости — чтобы было поразборчивее. Только что получили твое письмо — оно очень нас с Зебрёнком растрогало, и мы решили поскорее написать, а то всё дожидались результат исследования, который обещали в среду — послезавтра. Мучили Зебрёнка порядочно — я, конечно, пошёл с ней в институт Гельмгольца[144]. Там нас повели в подвал, где стоят разные аппараты, а рядом — камера с чёрной, как могила, внутренностью, звукосветотокомагнитонепроницаемая. Зебрёнку сначала дали в кулачок один электрод и приставляли к глазу другой, несколько раз пропускали ток через зрительные нервы и нашли, что они у неё в порядке. Затем одели на голову решётчатый шлем из резиновых тяжей и присоединили двенадцать электродов, так что Фаюта стала похожа на космического пилота, но это к ней шло — к её большущим испуганным глазёнкам. Снаружи был большой, как рояль, аппарат с уймой циферблатов и стрелок и большой медленно двигавшейся лентой миллиметровки, на котором шестнадцать рычажков вычерчивали биотоки, идущие от разных областей мозга. Зебрёнка заперли в камеру в глубоком кресле, следили за работой мозга в темноте, затем при вспышках света — то частых, то редких. И вот при частых вспышках обнаружилось (я сам смотрел вместе с врачами), что реакция мозга в каких-то местах неправильна, вот такая:

, а нормальная — такая:

Что это такое — они ещё должны разбираться, потому и заключение будет через неделю. После этого Зебру прямо на глаз (предварительно обезболив кокаином) одели линзу, залитую физиологическим раствором, с присоёдиненным к ней электродом, чтобы снимать сетчатку в цветовых фильтрах красных, зелёных, синих. Так как у Зебрёнка очень большие глаза, то они никак не могли прикрепить линзу, пробовали пять раз, пока наконец сняли. В общем всё длилось 2 1/2 часа, и я-то сам, сидючи на стуле, так устал, что, приехав домой, повалился и заснул, а Зебрёнок и подавно умучился, хоть и не больно, а трудно.

Вот тебе полный отчёт о нашем походе. Когда будет результат, то напишу, что там у них получилось. Очень славные люди эти врачи — настоящие учёные, и работают, как полагается, в подвале.

Мы с Зебрёнком снова в Абрамцеве, и снова у нас мороз и холод, и даже сыпал снег изрядно. Но всё равно расчищать больше не нужно, так как днём подтаивает изрядно, и понемногу появляются прогалины. Но настоящего тепла пока нет. Планы наши пока неопределённы. Вероятно, поедем в Ленинград в июне. Ёж взял путёвку с 16 мая в Коктебель (это ещё при тебе). Я хочу попробовать взрезаться, м. б., в начале мая — вот поедем числа 17-го в Москву, пойду поговорить с хирургом. Аллана вместо Фрунзе пихают в Воркуту, но туда ему уже не хочется ехать — теперь контракт на пять лет, а не два года. Поэтому обещали, что они (Университет) походатайствует, чтобы его всё же направили во Фрунзе. Молотилку всё равно отправили в Горький, но она тоже хочет как-то выкручиваться.

Обязательно напиши, какое впечатление произвели подарки на каждого. Как прошла таможню с таким количеством разных кульков и посылок?

Очень рад, что посмотришь много хороших мест — вот особенно красиво около Читы — в общем, между Улан-Удэ и Читой, правда, хорошо и за Читой, но туда не поедешь, а как выглядит путь от Читы до Карымской и Отпора — не знаю, не был. Ну, вот, целую крепко, желаю здоровья и бодрости, теперь будет писать Зубрик.

Большое спасибо за книгу о диэте — она очень нужная. Платья Зебры вышли хорошо, только пальто не совсем.

Медведь

Милый, добрый Марафетик, очень скучаем без Вас. А я всё гляжу в окошко — не приедет ли Енотик, а его всё нет и нет. Очень грустно без Вас, только и успокаивает, что Вы повидаете красивые места и много интересных людей.

Только будьте умницей и берегите себя. Если будете плохо чувствовать, бегите из Гоби. Медвежонок чувствует себя ничего. Теперь я возьмусь за него. Вчера делали первый разгрузочный день по Вашей книге — сперва мясной, а через недельку сделаем творожный. И стала ограничивать ему хлеб и сахар. Когда приедете, то встретите стройного Медведя. Крепко-крепко целую строгого Енотика.

Зебра

И. А. ЕФРЕМОВ и Т.И. ЮХНЕВСКАЯ — М.Ф. ЛУКЬЯНОВОЙ

12 апреля 1960

г. Абрамцево

Дорогой чёрненький Марафетик!

Мы с Зебром уже сильно по Вам соскучились, и вот — пишется поскорее ещё одно письмо — может быть, оно застанет тебя ещё до выезда в поле.

Хотя я получил письмо от Рождественского — он, по обыкновению, землю роет — ну, да это в его положении так и надо, и собирается всех отправить не позже 15-го. Если отправит 20-го, то письмо успеет застать тебя ещё в Пекине. Рождественский пишет, что условия изменились к худшему, и этот год будет труднее, а не легче, чем предыдущий. Я не думаю, что так будет, потому что всё-таки уже как-то работа была налажена — не могло же всё нацело разрушиться. Но вот что мне не понравилось — он пишет, что Яна[145] придётся отправить в Пекин в конце мая и использовать его на изготовлении слепков, а тебя он хочет задержать в Гоби, так как, мол, там будет один Пресняков[146] (только чур — меня не выдавай, а то он мне перестанет сообщать свои намерения относительно тебя). Имей это в виду, и пока ещё там Орлов[147], постарайся договориться с Орловым, чтобы тебе не быть долго в экспедиции, не только в Гоби. Насчёт Гоби, то у тебя тоже здоровье никуда — вряд ли у Яна хуже!

Надо препаровать пермские материалы тоже — скажи, что Жукова[148] определённо уходит на пенсию. Орлову дают место академика по биологическому отделению — уже опубликовано в газетах, так что он теперь будет обязан заботиться об институте как следует, а не думать о том, чтобы утечь в МГУ. Пусть и о тебе позаботится, а то и на пенсию тебе уйти недолго!

Получили Зебрёнкино заключение — оно пока малопонятно — лечащим врачам ещё не показывали, но в общем получается, что глаза нормальны, но есть какие-то нарушения в зрительных отделах коры головного мозга как результат перенесённого инфекционного заболевания. Так что не совсем-то ладно! И они считают, что заниматься (т. е. учиться студентом) — нельзя. Посмотрим, что скажут врачи в поликлинике. Я поеду в Москву 15-го, приехал итальянский профессор, с которым мы познакомились в Пекине, и привёз Орлову грампластинки (так ему и передай — какие — ещё не знаю, не видел), а мне — какую-то книгу.

Поеду, чтобы с ним повидаться, а то неудобно, ну, конечно, и подарить что-нибудь придётся, например палехскую шкатулку...

В Москве пойду в поликлинику к хирургу и сговоримся насчёт операции — если будет резать, то попрошу — в начале мая, я, кажется, уже писал тебе об этом. Опять красили машину к техосмотру — мы с Зебром, больше желающих нет, но я всё же отдам её на автобазу Академии для капитальной покраски.

Наконец потеплело и в нашем полюсе холода[149]. Сегодня впервые тёплый день с ветром (+12° в тени), и снег энергично тает, но всё же его ещё много.

На днях будут ставить нам в дачу газ — это будет удобнее, чем электроплитки. Скоро будем копать огород и сажать, а Марафетика-то нет — далеко.

Ну, вот, береги себя там, пожалуйста, и брыкайся. Хоть Енот без копыт, но у него — острые зубки, пусть шипит и скалится, не даётся замордовать, а то только дай волю — запрягут не хуже упряжной собаки.

Ну, пока кончаю, скоро Самсон поедет, и надо, чтобы он сразу же опустил письмо. Зебрёнок припишет тебе несколько нежных слов, а я крепко целую Енотика и глажу по непричёсанной головке.

Да, всё забываю — Енот оказался жулик! Вот так раз. Пока я забегал вытаскивать вещи (когда провожали), Енот успел подменить свою рваную шапку на мою хорошую, и я остаток зимы догуливал в старой Енотовой шапке — а в шкафу у Енота — моя хорошая. Хитрый Енот!

[Приписка рукой Т. И. Ю.]

Милый Марафетик, забежала на минутку — пришиваю чехлы к машине.

Медвежонок обо всём написал. Я напишу на днях всё подробно. Очень скучаем. А самое главное обидно, что не будет Вас 22/IV и на пасху.

Живём очень тихо, хотя вся эта неделя — сплошные нашествия — едут не по одному, а по два. Мы с Медвежонком едва успеваем кормить. Крепко целую.

Скучающий Зебр

И. А. ЕФРЕМОВ И Т.И. ЮХНЕВСКАЯ — М.Ф. ЛУКЬЯНОВОЙ

3 мая 1960

г. Абрамцево

Дорогой чёрненький Марафетик!

Не писал тебе несколько дней, пока выяснялось дело с дальнейшими планами. Они вот какие — пятого ложусь в больницу, и взрежут. Обещают держать недолго — дней восемь, если всё пойдёт нормально, да и операция-то считается пустяковой. Зебрёнок напишет потом, как всё получилось.

Потом поживу некоторое время в Москве, а Ёж едет в Коктебель только 16-го, на двадцать шесть дней, до 11 июня. <...>

Ей-богу, мне мои медистые песчаники в сорок листов[150] помогал один лишь Енот, и то скорее сделали! Толя Степанов умер — очень жалко хорошего парня — не вытянул учёбы из-за своего туберкулёза, и, наверное, не надо бы ему тянуться, а поехать куда в степи, в здоровый климат!

Большое тебе спасибо за поздравление — оно очень меня тронуло. Я написал Яну, чтобы он передал благодарность всем меня поздравившим — и Трофимову[151], и Дуброво[152], и Преснякову, — если он этого не сделает, то ты сама передай. Доктору Чжоу я напишу сам как-нибудь, по-английски.

Мы всё же отпраздновали моё рождение, но из всей моей бывшей лаборатории были только Татаринов[153] и Малеев — вот и всё, что осталось! Немного!

Что-то ты киснешь — как бы это не было предостережением, что новая акклиматизация чревата какой-либо болезнью. Поэтому как только почувствуешь себя хуже — чорт с ним, поезжай если не домой, то в Пекин. Экспедиция, конечно, дело важное, но человек — всё равно важнее, а особенно такие люди, как ты, под ногами не валяются.

Ну, целую тебя крепко, береги себя.

[Приписка рукой Т. И. Ю.]

Милый мой дорогой Марафетик, очень беспокоюсь о Вашем здоровье. Очень плохо, что Вы заболели гриппом и последствия не проходят.

Берегите себя, милый Енотик, очень без Вас скучаем в нашей берложке. Медвежонок ложится 5-го, как пройдёт всё, я сразу напишу Вам. У нас сейчас холодно. Сейчас идёт дождь и темнота кругом, только ели шумят под ветром. Начали копать, я и Самсон.

Милочка прислала И. А. телеграмму из Усть-Пенжино[154] поздравительную, молодцом. В следующем письме опишу, как прошёл день рождения Медведя. Крепко-крепко целую.

[Приписка сбоку рукой Ефремова]

(а зебр смеётся, что медведь больше похож на оленя с ветвистыми рогами!)

— вот так хвост у зебры — это целая белка.

Зебр

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

Без даты

Милый маленький любимый ластик!

Большое спасибо за чудное письмишко и за книжки.

Крепко, крепко тебя целую — и глазки, и реснички, и ушки, и длинный-предлинный хвостик.

Может быть, завтра будут оперировать, но не наверное. Но я уже решил — если ещё раз обманут с операцией — уеду домой. Скажу им — пусть назначат более удобное время — осенью.

Погода так изменилась, завтра ночью обещают -2, смотри не простудись, береги ножки и круглую штучку от холода.

Пока мне книжек хватит, подумаю и закажу тебе ещё дня через 2.

Завтра можешь не приходить, а только позвонить, или сам позвоню. Утром во всяком случае постарайся позвонить часов в 9.

Я передал ещё записку Ежу[155], а то будет обижаться, что я ей ничего не написал.

Поцелуй Кота, а я тебя крепко, крепко, крепко и нежно целую. Очень люблю, хоть хвостик зебры и не так длинен, как это ему хочется.

Волчик.

И. А. ЕФРЕМОВ - Т. И. ЮХНЕВСКОЙ

Осень 1960 г.

Милый, любимый ластик!

Температуру тебе написать ещё не могу, но во всяком случае она не поднимается заметно — ничего не чувствую.

Потому ты напиши Ежу ему или «утром и вечером — нормальная», или «утром 36.5 вечером 37 ровно» на всякий случай.

Чувствую себя хорошо — только не работает пузик, поэтому скоро оскорбят клизмой (часов в 5).

Сегодня была большая операция, и ни Романенко, ни Гербент не смотрели меня — просто перевязали и отмыли пузик от клея, накопившегося за ряд перевязок.

Но Ирина Андреевна бросила тихую фразу, и Волчик твой сразу насторожился: «Ну вот завтра вас как следует посмотрим и будем тогда решать, когда выписать». Я спросил: «Как! Разве можно в воскресенье?» Она сказала: «Решим, но не утверждаю!» Ну, завтра увидим — я тебе обязательно позвоню в середине дня, а то не ровен час меня ещё оставят на воскресенье! Но чорт с ним, день, конечно, не играет роли, но всё же будет страшно обидно. Ну во всяком случае, в воскресенье придёшь ко мне, и мы наговоримся всласть. Завтра всё прояснится. Как изменилась погода — у нас в больнице затопили, и тепло, уже не придётся спать с открытым окном и даже фрамугой.