Глава 4. Где ты, Анастасия?

— Здравствуй, Варвара, — тихим и печальным голосом сказала женщина, входя на кухню в имении Корфов.

— Марфа? — не сразу признала Варвара и бросилась помогать нежданной гостье — вошедшая женщина едва держалась на ногах: тканный цветами платок лежал по плечам, русые с проседью пряди волос падали на лоб, глаза болезненно блестели, а в движениях чувствовалась смертельная усталость. — Присядь, присядь, милая!

Марфа с благодарностью кивнула и села на стул у стены, откинулась на спинку и закрыла глаза. Варвара заохала и заметалась по кухне, бросившись наливать ей свежего кипяточку в большую керамическую чашку, привезенную ей Никитой с какой-то ярмарки.

— Вот выпей, выпей, — Варвара подала Марфе чай и предложила, — а, может, тебе покрепче чего? Глотнешь стопочку — вмиг и полегчает.

— Мне согреться надо, Варвара, — отказалась Марфа, — легче мне уже никогда не будет. А только хуже и хуже на сердце с каждым днем.

— Это ж сколько мы не виделись? — вздохнула Варвара. — Почитай, как освободил тебя Иван Иванович, не была ты у нас.

— Кончилась моя свобода, Варя, — прошептала Марфа. — И на что она мне теперь? Ушел от меня Петя, вернулся в семью. И осталась я одна-одинешенька.

— А сюда чего заглянула? Прошлое вспомнилось?

— Нет, хотела у тебя спросить — давно ли ты Сычиху видала. В избушке ее в лесу пусто, как будто выстыло все.

— Ай и не знаешь ты? — всплеснула руками Варвара. — Барин-то наш молодой, Владимир Иванович, обвинил ее в убийстве какого-то цыгана и арестовал. В тюрьме она сидит.

— Слушай ты ее, Марфа, — раздался от двери голос Модестовича. — Она расскажет! Что ты знаешь, кухарка, кроме своей печи? Сбежала ваша ведьма — исправника заколдовала и исчезла. По сию пору найти не могут. Здравствуй, однако, Марфа. Или не узнаешь?

— Как тебя, рыжего, не узнать, — горестно усмехнулась Марфа. — А чего же не уехали еще домой, Карл Модестович? Или не все деньги у барина выманили?

— И ты туда же! — воскликнул Модестович, подходя ближе. — Красивая ведь баба, откуда такая язва в тебе?

— А ты обо мне, как о товаре, не рассуждай — я давно вольная, и перед тобой ответа не держу.

— Зря ты так, — покачал головой Модестович, — глядишь, еще и я сгодился бы тебе па что. Ты же у нас теперь одна, некому тебя защитить и приласкать…

— Ты вот заместо того, чтобы клинья бить, — прервала его Варвара, — объяснил лучше нам — что это за чудо такое помогло Сычихе?

— Да я откуда знаю! — отмахнулся Модестович. — За что купил, за то и продаю. В трактире исправник столовался и на кресте божился, что наворожила, напутала она и как сквозь землю провалилась. Была Сычиха — и нет Сычихи! В воздухе растворилась.

— А исправник-то, поди, крепко поужинал? — усомнилась Варвара.

— Ты сама посуди, — Модестович покрутил у виска пальцем, — что он — больной, из-за дурной ведьмы под удар подставляться. Ему же влетело — никому мало не покажется. Особенно Владимир Иванович гневался — ездил в суд, кричал там, что упустили убийцу.

— Да за что же он па Сычиху так обозлился? — удивилась Марфа. — С того времени уже воды утекло — все воспоминания смыть должно. И она-то свое, как никто, отстрадала, откаялась.

— Правда это, — кивнула Варвара, — уж больно молодой барин на Сычиху набросился, а все с того дня, как она на похороны Ивана Ивановича приходила, чтобы кольцо памятное ему в гроб положить.

— Какое кольцо? — вздрогнула Марфа.

— Дорогое, старинное, — поддакнул Модестович, — там внутри еще надпись есть — Анастасия.

— Ах!. — вскрикнула Марфа и схватилась за сердце.

— А ты откуда про то кольцо знаешь? — Варвара с подозрением воззрилась на управляющего. — Его же вместе с бароном и похоронили, и никто, кроме Сычихи, его разглядеть не успел.

— Не смотри ты так на меня! — дернул плечом Модестович. — То же мне — жандарм в юбке! То кольцо Полина стащила, когда к руке хозяйской припадала при прощании. А я у нее отобрал, вернуть хотел.

— Насчет вернуть — это ты загнул, Карл Модестович, — усмехнулась Варвара, краем глаза наблюдая, как побледнела за их разговором Марфа, — думаю, продать хотел.

— Где, где кольцо? — не выдержала Марфа и хищной птицей набросилась на управляющего, схватила руками за горло. — Куда ты дел его? Признавайся, черт рыжий! Где колечко мое памятное? Говори, а не то пожалеешь!

— Марфа, милая, что ты, — Варвара оттащила ее от растерявшегося от внезапного нападения Модестовича, — ты по-человечески спроси, он скажет, никуда не денется.

— А с чего она взяла, что кольцо ее? — спросил Модестович, растирая покрасневшую шею. — На нем другое имя написано.

— Это кольцо я сама Сычихе дала, чтобы она дочку мою, Настеньку, не безымянной хоронила.

— Дочку?! — в голос воскликнули Варвара и управляющий.

— Да, — кивнула Марфа и осела на стул, как будто силы вновь оставили ее. — Умерла моя девочка, а кольцо я велела Сычихе ей в гробик положить, чтобы знали там на небе, кто она такая.

— Бедная ты моя, — Варвара растрогалась и обняла Марфу. — И чем же помочь-то тебе?

— Скажите, где кольцо, — Марфа умоляюще подняла на Модестовича глаза, и он не выдержал — отвел взгляд.

— Прости, Марфа, проиграл я его в карты, цыгану одному, — едва слышно вымолвил управляющий.

— Не тому ли, которого убили? — догадалась Варвара — Модестович кивнул.

— А про кольцо с той поры больше никто ничего и не слышал, — пояснил Модестович.

— Значит, такая моя судьба, — сдержанно сказала Марфа и отстранила от себя Варвару. — Спасибо за приют, за привет, засиделась я у вас. Пойду.

— Куда же ты теперь? — растерялась Варвара.

— А не все ли равно, — равнодушно пожала плечами Марфа. — Все у меня отобрали, отняли — любовь, доченьку, а теперь еще и память о ней, ненаглядной кровиночке. Прощайте все, и да хранит вас Господь!..

Марфа и сама не понимала, не видела, куда идет. То в сугроб провалится, то на пень под снегом натолкнется, то опасно кустом зацепится. Наконец, она поскользнулась на ледяной корке и упала на колени.

— Господи! — закричала она. — Помоги, объясни! Никого не убила, слова плохого не сказала никому! За что мне наказание такое?..

Рядом на ветку ели опустилась ворона и каркнула.

— Сычиха? — обернулась к ней Марфа. — Врешь, не уйдешь, старая ведьма! Покажись, Сычиха! Слышишь, покажись!. Прекрати играть со мной! Я за ответом пришла. Слышишь, Сычиха? Что ты с ней сделала? Где моя бедная Настя?

Дорога и память сами вывели ее в старое имение Долгоруких. Марфа постояла минуту перед входом — здесь прошли ее лучшие, светлые дни с Петенькой, когда они были предоставлены друг другу, и не было между ними подозрений и обид. Марфа вздохнула и вошла в дом.

— Сычиха? — вскричала она, узнав женщину, встретившую ее в гостиной. — Что ты делаешь здесь? Как попала сюда?

— Успокойся, Марфа, добрые люди помогли — из тюрьмы вызволили, привели в дом. Но ты не бойся. Я отсюда уйду, вот только отдохну чуть-чуть. И не смотри ты на меня, как волчица.

— А я и есть волчица! — грозно сказала Марфа. — Волчица, у которой отняли детеныша. Говори, что случилось с моим ребенком.

— Да что с тобой, Марфа? — растерялась Сычиха. — Ты и сама знаешь, зачем спрашивать, старые раны бередить.

— Ты мне зубы не заговаривай! Говори, где моя дочь?

— Так умерла же она…

— А, коли умерла, — прервала ее Марфа, — почему перстень мой по рукам ходит, покоя не знает?

— Какой перстень? О чем ты? — заволновалась Сычиха.

— А ты глаза не прячь, змея подколодная, — наступала на нее Марфа. — Я теперь все знаю — и про то, как ты его Корфу в гроб схоронила, и как выкрали его да в карты проиграли.

— Это не тот перстень, — защищалась Сычиха.

— Тот, тот самый перстень, — усмехнулась Марфа. — С надписью «Анастасия». Ты обещала мне схоронить его вместе с девочкой. Почему же он не в земле? Значит, и дочка моя не в земле? Жива она! А ты соврала мне, подлая. Я же тебе верила… Боже мой, как я тебе верила!

— Подожди, Марфа, послушай…

— Да не нужны мне твои лживые речи! — замахнулась на нее Марфа. — Знаешь ли ты, что Петр оттого меня и бросил, что по детям соскучился. А, коли бы у нас свои были, глядишь и не вернулся бы к той, что сама своей рукой его едва не порешила. Я должна знать, где моя дочь. И Петя должен знать! Он запутался, и сам не знает, что ему нужно. А, когда узнает о нашей девочке, сразу поймет, где его счастье.

— Если ты Петра вернуть хочешь, то это и по-другому сделать можно — есть у меня средства приворотные, — предложила Сычиха.

— Ты мне не средства давай — правду скажи! — гневно воскликнула Марфа. — Я теперь знаю: наша дочь жива. И ты отсюда не выйдешь, пока во всем не повинишься, не признаешься! А не скажешь — я тебя и убить могу, я сильная.

— Хорошо, хорошо, — растерялась Сычиха и уступила, — я скажу тебе правду… То кольцо я не похоронила вместе с ребенком, как обещала. Себе оставила.

— Неужто мало денег тебе дали? — Марфа опять схватилась за сердце. — Что же за душа у тебя черная?

— И даже чернее, чем тебе кажется, — Сычиха побледнела и вдруг рухнула перед Марфой на колени. — Прости меня, грешную, виновата я! Не помер твой ребеночек при родах — это я погубила твоего ребенка.

— Что? — зашаталась Марфа.

— Девочка твоя родилась здоровой, — кивнула Сычиха. — А ты.., уж больно тяжело ты рожала, я так намучилась с тобой, извелась, боялась, что не выживешь.

— Боже мой! — простонала Марфа, мысленно обращаясь в памяти к тому дню.

— Ты тогда в бреду была, металась в горячке, — скорбно рассказывала Сычиха, — а я одна, все надо было успеть. Потом ты как-то ненадолго успокоилась, и я хвороста поднабрать побежала — печка прогорала, подбросить надо было. Без воды-то горячей куда? Вот я и отлучилась, а девочка рядом с тобою лежала.

— Говори, — Марфа без сил опустилась на диван, заброшенный какой-то старой, проеденной молью тряпкой.

— Когда я вернулась, на полу нашла ее, мертвую уже, — призналась Сычиха. — Видно, упала и головкой ударилась.

— Это я, я ее в горячке столкнула, — побелела Марфа.

— С тебя-то спрос какой, — пожала плечами Сычиха, — ты в беспамятстве была, моя это вина, не уберегла я дочку твою, не доглядела. Мертвая твоя Настенька, бедная девочка наша. Нет мне прощенья!

Сычиха начала рвать на себе волосы и качаться из стороны в сторону.

— Умерла… — прошептала Марфа, и вдруг глаза ее загорелись странным, бесноватым светом. Она схватила Сычиху за плечи и притянула к себе. — Врешь ты все… А кольцо почему не схоронила вместе с ней? Мало тебе моего горя было?

— Мало, — кивнула Сычиха, — оставила я его, чтобы память перед глазами всегда была — в чем виновата и кого не спасла.

— Ты эти сказки детишкам рассказывай, — не успокоилась ее объяснениями Марфа, — а мне правду скажи, зачем кольцо себе оставила?

— Я сказала правду, клянусь, — Сычиха посмотрела ей в глаза — прямо и спокойно.

— Тогда покажи мне, где ты похоронила ее, — велела Марфа.

— Столько лет прошло, — пожала плечами Сычиха, — я и не помню, где. Лес-то большой, путаный.

— Значит, грех помнишь, а в каком месте сокрыла его — нет? Не верю! Ни единому твоему слову не верю! — вскричала Марфа. — Жива моя дочь. Ты украла ее и отдала на воспитание в другую семью, чтобы я не смогла рассказать Петру о нашей дочери. Ты Петра охраняла, а обо мне и не подумала. Верни мне Настю — живую или мертвую, верни мне ее!

— Так и быть, — решилась Сычиха, — пойдем в лес, покажу тебе ее могилку.

Марфа вся задрожала и покачнулась — Сычиха безрадостно взглянула на нее и вышла из гостиной, словно показывая дорогу.

— Здесь, — сказала она, когда они пришли.

Марфа, которая все это время шла за ней молча и послушно, точно на привязи, оглянулась — место было светлое, тихое, красивая полянка в ельничке неподалеку от избушки самой Сычихи. У Марфы подкосились ноги, и она упала на колени на снег возле небольшого холмика, обозначенного деревянным крестом, на перекладину которого была прикреплена выцветшая, с почти неразличимым ликом иконка.

— Настя… — прошептала Марфа и заплакала — тоненько и жалостливо.

— Плачь, Марфа, — Сычиха подошла к ней и погладила по голове, — тебе есть, о чем поплакать, Марфа.

— Доченька моя, — Марфа упала лицом в снег и обняла обледенелый холмик.

— Я говорила тебе — будет тяжело, — промолвила Сычиха и пошла прочь.

— Стой! — Марфа вдруг цепко схватила ее за руку. — Врешь, еще не все. Копай, я хочу убедиться, что она там.

— Ты сошла с ума, Марфа, — Сычиха попыталась было освободиться, но Марфа не отпускала ее.

— Я не верю тебе — моя девочка жива, — глаза Марфы горели совершенно безумным, холодным огнем.

— Что ты хочешь увидеть? — оправдывалась Сычиха. — Горсть праха? Опомнись, охолонись. Нет у тебя дочери, Марфа, она умерла. 20 лет назад. И не тревожь ты ее ангельскую душу.

— Настя! — дурным голосом взвыла Марфа. — Бедная моя, Настенька…

Когда Сычиха вывела ее из леса, Марфа по дороге пошла к городу. Сколько она шла, как смогла дойти, Марфа не знала — мир померк вокруг нее, и жизнь остановилась. Марфа брела, не глядя по сторонам, не слыша окриков, и едва не угодила под сани, лихо подкатившие к трактиру.

— Сдурела баба, что ли? — закричал на нее человек с легким немецким акцентом.

Марфа подняла голову и уставилась на говорившего невидящим взглядом.

— Марфа, опять ты? — Модестович не на шутку перепугался — он сразу и не понял, то ли волосы у нее за полдня поседели, то ли это просто изморозь белым на пробор легла. — Чего под сани бросаешься, или жить надоело?

— А мне все равно — жить, не жить… — словно пьяная, пробормотала Марфа.

— Это ты брось, — Модестович решительно взял Марфу под локоток и повел с собой.

В трактире он усадил ее за дальний стол в углу, и Марфа откинула голову на стену, как будто голова у нее была тряпичная, а шея — из веревок вязаная. Модестович осуждающе цыкнул и, подозвав полового, велел принести водочки на двоих и какой-нибудь закуски, чтобы не опьянеть с морозу.

— Вот это ты напрасно, Марфа, — сказал он ей, когда она залпом выпила стопочку и оттолкнула от себя его руку с огурчиком. — И что ты так завелась? Нехорошо это.

— А тебе-то до меня какое дело? — с вызовом бросила ему Марфа.

— Мне до тебя всегда дело было, нравилась ты мне.

— А кто тебе не нравился? Ты у Корфов редкую девку не обласкал.

— Девки — они и есть девки, а ты другая. Ты не просто красивая, ты — такая женщина, о которой только мечтать можно. Я другим все обещал, а вот тебя увез бы с собой, чтобы дом в образце содержала да детишек рожала.

— Нету у меня детей, нету и больше не будет, — разрыдалась Марфа, уронив голову на руки.

— Это ты о дочке своей? — кивнул Модестович.

— Была у меня дочка Настенька, да сгинула без следа, — запричитала Марфа.

— От князя Петра? — догадался Модестович. — Да когда же? Почему я не знал?

— Меня барон Корф в Петербург увез, чтобы от людских глаз подальше. А когда сроки подошли родить, я в деревню вернулась — Сычиха мне помогала. Вот только Петру я так и не нашла в себе силы признаться, не успела. Сычиха сказала — умерла моя Настя, не выжила.

— Вот лак история! — поразился Модестович. — А чего же сейчас ты вдруг вспомнила о ней?

— Помнишь кольцо, о котором ты говорил? С именем Анастасии? Когда колечко-то это обнаружилось, я подумала — может быть, доченька моя жива.

— Так ты нашла Сычиху? — насторожился Модестович.

— Нашла, да все без толку. — кивнула Марфа. — Сычиха сказала, что оставила себе то кольцо, как речное напоминание, как укор. Напоминание о ее грехе — что младенца не уберегла.

— Так она тебе и могилку показала?

— Видела, — всхлипнула Марфа, — показала она мне нынче холмик маленький.

— Холмик еще ничего не значит, — с уверенностью в голосе сказал Модестович. — Долгорукие целый год князя Петра мертвым почитали, а Елизавета Петровна могилку раскопала и ничего не нашла. Так что — если ты сама умершего ребеночка не видела, не верь старой ведьме. Кто один раз соврал, то и другой раз соврет — не дорого возьмет. Это я тебе говорю. Да, а, кроме кольца, ничего памятного от ребеночка не осталось? Вещицы какой-нибудь, чего-нибудь приметного.

— Одеяльце было детское, а в уголке вензельком буква "А" вышита, — сквозь слезы улыбнулась Марфа.

— А запись в приходской книге ты видела? — поинтересовался Модестович.

— Какую запись? — растерялась Марфа.

— Красивая ты, Марфа, — с сожалением сказал Модестович, — а наивная, сил нет! Если ребенок умер, должна была запись в приходской книге остаться. Не могла Сычиха девочку твою без отпевания схоронить. А, стало быть, священник нужен — свидетель. И вот пока ты его не найдешь и эту запись собственными глазами не увидишь, не верь ведьме, не верь.

Разговор с Модестовичем разбередил ее душу, и Марфа заволновалась — а может, прав, рыжий? Да неужели же хватило у Сычихи бессердечия бросить малютку в темную могилку в лесу, не нареча ее, не окрестив по-христиански? А коли так — она сможет узнать всю правду о своей девочке.

— Слышишь, Марфа, — Модестович наклонился к ней ближе, — хочешь, я тебя приласкаю, от дум тяжелых отвлеку?

— Не до того мне, — отстранилась от него Марфа, — а коли вправду ты ко мне с симпатией, так лучше подвези сейчас до церкви. Проверить, что сказал, хочу…

* * *

Всю дорогу из Петербурга Лиза молчала, и Андрей с Репниным не осмелились нарушить ее печаль. Аудиенция у императрицы, к которой Лиза хотела обратиться за заступничеством, была прервана приходом Бенкендорфа, и всем им было велено немедленно покинуть столицу. Кроме того, Андрей, просивший прежде Жуковского о содействии в вопросе о разводе Лизы с Забалуевым, узнал, что поэта отлучили от двора, и он уезжает в Германию. Правда, Репнин был принят Императором, но о причинах и содержании этой встречи он умалчивал, из чего Андрей сделал вывод, что она никоим образом не была связана с предметом его забот о Лизе.

Сопроводив Долгоруких в имение, Репнин попросил доставить его к Корфу, и, сердечно распрощавшись с Лизой, уехал. Лиза же, чтобы хотя бы как-то занять себя после неудачи в петербургской экспедиции, вспомнила о найденном перстне и решила просмотреть книгу церковных записей в приходе, который раньше был под отцом Георгием.

— Младенец мужского рода, крестная мать, крестный отец… — читала Лиза, бережно переворачивая страницу за страницей в обратном порядке. — Соня, как, однако, это все интересно! Я никогда об этом не задумывалась — в этих книгах вся наша жизнь.

— Какая же ты неусидчивая, Лиза, — надулась увязавшаяся за нею и обожавшая быть в курсе всего Соня.

— Ты хотела сказать — беспокойная, — рассмеялась Лиза. — Ты лучше посмотри, вот и о моей проклятой свадьбе тоже запись есть! Но ничего — скоро мы другую запись сделаем. А вот и ты — младенец женского полу, наречена при крещении Софией.

— Дай посмотреть! — почему-то развеселилась Соня. — Ой, правда….

— Значит, несколькими годами раньше и я должна быть, — Лиза принялась быстро листать страницы обратным порядком. — Странно. Ничего нет.

— Наверное, ты перелистнула, смотри повнимательнее, — легкомысленно сказала Соня.

— Нет! Ничего нет!

— Не может быть, — Соня перегнулась через ее плечо и заглянула в книгу, — тебя же крестили в нашем приходе. Надо маменьку спросить.

— Ах! — воскликнула Лиза и побледнела.

— Что? Что случилось?

— Читай, — Лиза указала сестре на строчку в книге. — Младенец женского полу. Родилась со мной в один день.

— Анастасия, — вздрогнула Соня, прочитав запись. — Только имя — ни даты рождения, ни имен крестных, ничего. А где же ты? Куда делась запись о твоем крещении?

— Не знаю, — растерянно промолвила Лиза, — но это все странно, очень странно.

— Давай спросим отца Павла, — предложила неунывающая Соня.

— Двадцать лет назад здесь служил отец Георгий, — покачала головой Лиза, — но он нам в этом не помощник. Он знает много тайн, но скрывает их. Да и к тому же — почерк, мне кажется, не его.

— Почему ты так решила?

— Я видела его записку к отцу, и в книге все предыдущие записи сделаны другой рукой. И вот эта вот линия в конце строки…

— Как будто писавший не смог окончить запись? — предположила Соня.

— Или ему не дали закончить, — мрачно сказала Лиза. — Пойдем отсюда, я должна сейчас же поговорить с маменькой.

* * *

— Глупости! — едва догадавшись, о чем идет речь, вскричала Долгорукая. — Тоже мне нашла тайну! Ты родилась слабенькой, а Пети в это время не было дома. Я позвала отца Георгия, и он крестил тебя здесь. Возможно, потом он просто забыл внести в книгу твое имя. В тот день была страшная метель, он заблудился в дороге — сам мне рассказывал.

— Так что же, маменька, Лиза теперь некрещеной считается? — сболтнула Соня. — Она же в ад попадет!

— Бог с тобой, Соня! — истово перекрестилась Долгорукая. — Что ты говоришь!

— Маменька, а может статься, что отец Георгий внес по ошибке в приходскую книгу другое имя?

— С чего бы? И что за имя?

— Анастасия, — сказала Лиза, пристально глядя на мать, — Долгорукая покачнулась и принялась искать, за что задержаться, дабы не упасть от волнения. — Маменька, вам плохо?

— Ничего особенного, — прошептала княгиня, — вдруг голова закружилась. Соня, ты бы оставила нас, мне с Лизой наедине поговорить надобно.

— Всегда так, — осерчала Соня, — как что-то важное — меня за дверь или в сад отправляют.

— Иди, иди, — ласково подтолкнула ее мать, — и тайн здесь нет, просто вспомнила кое-что, о чем давно собиралась с Лизонькой посоветоваться. Ступай, милая, ступай.

— Однако, это имя вас так взволновало, маменька, — с вызовом посмотрела Лиза на Долгорукую. — Что вы делаете, мне больно!

— Послушай, Лиза, — жестко сказала княгиня, с силой сжимая ей локоть пальцами, — забудь, навсегда забудь это имя и никогда впредь его не вспоминай. Если тебе хотя бы самую малость дорога твоя семья, твой отец. Он — особенно, пощади его, я прошу, я умоляю тебя. Дай мне обещание перед образами, поклянись, что ты забудешь это имя и не станешь его ни перед кем в этом доме повторять. Слышишь?!

— Отпустите, маменька, — Лиза вырвалась и убежала.

Она была потрясена — сколько ненависти, сколько злобы было в голосе матери, когда она произносила это имя — Анастасия. Как будто разверзлись небеса, и тьма кромешная сошла на землю, и мир встал пред открывшейся внезапно бездной.

— Что тебе рассказала маменька? — бросилась к ней Соня, едва только Лиза переступила порог своей комнаты.

— Соня, мне надоели твои расспросы, — отмахнулась Лиза.

— Так-то обращаешься с родной сестрой…

— Что? Что ты сказала? — у Лизы было такое лицо, как будто ее осенило.

— Я сказала…

— Так вот в чем дело… — Лиза принялась ходить по комнате из угла в угол, а Соня с удивлением растерянно смотрела на нее. — Я поняла, я все поняла…

— А со мной ты своим открытием поделиться не желаешь? — обиженным тоном произнесла Соня.

— Все очень просто. Помнишь, маменька говорила, что я от рождения оказалась слабенькой?

— И что здесь такого особенного?

— Я думаю — настоящая Лиза Долгорукая умерла при рождении. А маменька и отец Георгий заменили ее другой девочкой — Анастасией.

— Ты хочешь сказать, что ты и есть та самая Анастасия? И ты мне — не родная сестра, а маменьке — не родная дочь? Ты сошла с ума! Я не верю тебе!

— Тогда отношения наших родителей были натянутыми — в это время у папеньки был роман с крепостной Марфой, и маман решила, что еще один ребенок укрепит их брак. Но младенец не выжил, и она уговорила отца Георгия заменить мертвого ребенка на живого. И я должна узнать, у кого они забрали дитя. Я хочу знать правду, какой бы она ни была.

— Остановись! — вскричала Соня. — Не надо, не надо делать этого, Лиза! Каждый раз, когда ты пытаешься доискаться до правды, всем только хуже становится!

Когда Соня выбежала из комнаты, намеренно хлопнув дверью, Лиза вздрогнула, и ей стало тоскливо на душе.

Быть может, сестра права, и она обезумела от горя? Ужас насильного брака с Забалуевым, предательство Владимира, мнимое воскрешение отца и его беспомощность в попытках освободить дочь от ненавистного брака свели ее с ума, и она просто перестала замечать разумное и во всем подозревает злонамеренность? Но… — если не видеть в происходящем этого первого, само собой напрашивающегося объяснения, то чем еще можно оправдать ту немыслимую жестокость обращения с нею в доме, который она с рождения считала своим?

Да неужели же причина только в неистребимой маменькиной жадности, которая ради денег с легкостью продала ее отвратительному старику и всячески препятствовала браку с Корфом? А эти ее бесконечные придирки и попреки — с это имя и не станешь его ни перед кем в этом доме повторять. Слышишь?!

— Отпустите, маменька, — Лиза вырвалась и убежала.

Она была потрясена — сколько ненависти, сколько злобы было в голосе матери, когда она произносила это имя — Анастасия. Как будто разверзлись небеса, и тьма кромешная сошла на землю, и мир встал пред открывшейся внезапно бездной.

— Что тебе рассказала маменька? — бросилась к ней Соня, едва только Лиза переступила порог своей комнаты.

— Соня, мне надоели твои расспросы, — отмахнулась Лиза.

— Так-то обращаешься с родной сестрой…

— Что? Что ты сказала? — у Лизы было такое лицо, как будто ее осенило.

— Я сказала…

— Так вот в чем дело… — Лиза принялась ходить по комнате из угла в угол, а Соня с удивлением растерянно смотрела па нее. — Я поняла, я все поняла…

— А со мной ты своим открытием поделиться не желаешь? — обиженным тоном произнесла Соня.

— Все очень просто. Помнишь, маменька говорила, что я от рождения оказалась слабенькой?

— И что здесь такого особенного?

— Я думаю — настоящая Лиза Долгорукая умерла при рождении. А маменька и отец Георгий заменили ее другой девочкой — Анастасией.

— Ты хочешь сказать, что ты и есть та самая Анастасия? И ты мне — не родная сестра, а маменьке — не родная дочь? Ты сошла с ума! Я не верю тебе!

— Тогда отношения наших родителей были натянутыми — в это время у папеньки был роман с крепостной Марфой, и маман решила, что еще один ребенок укрепит их брак. Но младенец не выжил, и она уговорила отца Георгия заменить мертвого ребенка на живого. И я должна узнать, у кого они забрали дитя. Я хочу знать правду, какой бы она ни была.

— Остановись! — вскричала Сопя. — Не надо, не надо делать этого, Лиза! Каждый раз, когда ты пытаешься доискаться до правды, всем только хуже становится!

Когда Соня выбежала из комнаты, намеренно хлопнув дверью, Лиза вздрогнула, и ей стала тоскливо на душе.

Быть может, сестра права, и она обезумела от горя? Ужас насильного брака с Забалуевым, предательство Владимира, мнимое воскрешение отца и его беспомощность в попытках освободить дочь от ненавистного брака свели ее с ума, и она просто перестала замечать разумное и во всем подозревает злонамеренность? Но… — если не видеть в происходящем этого первого, само собой напрашивающегося объяснения, то чем еще можно оправдать ту немыслимую жестокость обращения с нею в доме, который она с рождения считала своим?

Да неужели же причина только в неистребимой маменькиной жадности, которая ради денег с легкостью продала ее отвратительному старику и всячески препятствовала браку с Корфом? А эти ее бесконечные придирки и попреки — с Соней и Андреем она более ласкова и постоянна в проявлении своей материнской любви? А Андрей, Андрей, проявивший столь убийственное равнодушие к ее судьбе? И наушница Соня? И, наконец, папенька — как он мог бросить родное дитя, хотя всегда утверждал, что она — его любимица? Так значит, он обманывал ее — давно, всегда, с самого детства? И в действительности за его, казалось бы, загадочным поведением скрывалось одно, невероятно простое объяснение — она здесь чужая. Чужая кровь — не своя, не родня и не ровня.

Так, маменька просила ничего не говорить отцу? Нет уж, больше по-вашему не будет. Я поговорю с ним, во что бы то ни стало, решила Лиза и бросилась к Петру.

Но она и двух слов сказать ему не успела, как в кабинет ворвалась Долгорукая и чуть ли не силой увела ее за дверь. Обернувшись при выходе, она улыбнулась мужу и, ласково промолвив какую-то нелепость про маленькие женские секреты, пообещала вернуться, а пока они тихо посудачат с Лизой в гостиной.

— Ты, кажется, совсем не слушаешь меня! — пугающим шепотом принялась бранить дочь Долгорукая. — Я велела тебе оставить папеньку в покое и не домогаться до него своими расспросами про каких-то химер.

— Анастасия — не воображаемое чудище, а вполне реальный человек, который может дышать и чувствовать! — воскликнула Лиза, отталкивая от себя мать.

— Тебе-то откуда знать? — продолжала шипеть княгиня.

— Так вы полагаете, что я не знаю, что вижу, что слышу, что ощущаю? — с горьким сарказмом спросила Лиза.

— Ты? — растерялась Долгорукая. — А при чем здесь ты?.. О Господи, ты что-то вообразила? Да как же у тебя язык-то повернулся такое сказать?

— Нет? Тогда почему вы не скажете мне правду об Анастасии? Я хочу знать, кто она, кем бы она ни была. Или вы намеренно уводите меня от этой тайны, потому что это тайна — я сама? И не потому ли вы любите меня меньше, чем Соню или Андрея?

— Лиза! — Долгорукая побледнела, закачалась и, оглянувшись, шатаясь подошла к ближнему дивану, села и с ужасом взглянула на Лизу. — Да как тебе в голову могло такое прийти, как ты могла подумать… Я люблю тебя меньше?! Да я одинаково люблю всех своих детей.

— Вы сами неоднократно давали мне для этого повод, — тихо и безжалостно сказала Лиза. — И будьте уверены — я выясню истину, и, если я окажусь права, то впредь не ждите от меня былой покорности и согласия со всем, что вы навязывали мне. Я буду жить и вести себя так, как хочу, и вы мне боле — не указ.

* * *

Слова, сказанные Модестовичем, глубоко запали в душу Марфе, и она тотчас же решила проверить — от себя, не ведая сомнений, болтает управляющий или есть в его предположениях хотя бы доля здравого смысла. Модестович ее просьбе противиться не стал — Марфа и сейчас еще была хороша, что называется — в расцвете лет и женской красоты, это тебе не дура Полина, такую не стыдно и в Курляндии показать.

И потому он подвез Марфу до церкви, спросил — не подождать ли ее и куда потом отвезти. Но Марфа вся стала как замороженная — только мимо него куда-то посмотрела и распрощалась. Жаль, подумал Модестович, но — не последний же день живем? — и двинул домой, в имение. А Марфа, перекрестясь на образ Святой Варвары при входе, как неживая, вошла в церковь.

— Батюшка, благословите, — склонилась она перед отцом Павлом, с поспешностью выходившим в притвор. — Не откажите в помощи, родных ищу. Мест ваших не знаю, знакомых здесь нет.

— Благослови тебя Господь, — ответствовал словом и жестом отец Павел, — однако лицо твое мне чем-то знакомо, женщина. А ты раньше не бывала в наших краях?

— Не думаю, что вы меня знаете, батюшка, — побледнела Марфа. — Я пришла к вам по поводу записи о крещении, сделанной двадцать лет назад. Не могли бы вы показать мне приходскую книгу?

— Если наберетесь терпения и дождетесь моего возвращения, — кивнул священник. — Тороплюсь навестить прихожанку, которая только что родила.

— Со смирением буду ждать вас, — обрадовалась Марфа.

— Простите, — вдруг обратилась к ней девушка, выбиравшая свечи у служки, — я ненароком слышала, как вы разговаривали с батюшкой. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Марфа с удивлением посмотрела на нее — барышня как барышня, правда, чертами как будто на Петю похожа. И сердце сразу забилось быстрее — может ли так быть, чтобы Господь ответил на одни только думы ее, а ведь она еще и не помолилась как следует, свечку не поставила за спасение души дочери своей несчастной, Анастасии?

— Я… — Марфа пристально вгляделась в лицо девушки, — я потеряла дитя, о котором ничего не знала много лет. А теперь у меня появилась надежда, вот я и пришла сюда, чтобы отыскать хотя бы какие-то следы в приходской книге — узнать о ее крестных, а, Бог даст, узнать, где она сама.

— Вы, должно быть, очень горюете? — участливо спросила девушка. — Даже представить себе не могу, каково это, потерять ребенка! Желаю вам добиться своего, но прошу вас — будьте осторожны.

— О чем вы, барышня? — растерялась Марфа.

— Иногда я думаю, что нам не следует пытаться узнать то, что Бог скрыл от нас.

— Вы говорите, как будто, и сами пережили такое.

— Моя сестра недавно пыталась проникнуть в тайны прошлого, и Господь за дерзость наказал ее безумием, — грустно промолвила девушки. — Она теперь одержима мыслью, что она — это совсем не она. И я пришла помолиться за спасение ее разума.

— Но как это может быть?

— Она думает, что она — не моя родная сестра и не дочь наших родителей, а какая-то девушка, чужая нам, но имени Анастасия.

Марфа вздрогнула — она-то вообразила, что Бог уже одарил ее радостью встречи с потерянной дочерью, а, оказалось, Всевышний только готовил ее к откровению. Неисповедимы пути Твои, Господи, велика мудрость и щедрость Твоя!..

— Постойте, — Марфа удержала собиравшуюся было уйти девушку, — расскажите, почему ваша сестра считает, что она — эта таинственная Анастасия?

— Видите ли, — вздохнула Соня — это была она. После неприятного разговора с Лизой Соня подумала, что обижаться на сестру — грех, обижаться — значит, потакать ее нелепым измышлением о их родстве. И тогда она решила просить заступничества у Господа и Святой покровительницы их семейства — Казанской Божией Матери.

— Судьба несправедливо и жестоко обошлась с моей сестрой, — продолжала Соня, — ей пришлось многое пережить, а страдания не проходят бесследно.

— Поверьте мне, — горячо воскликнула Марфа и осеклась под осуждающим взглядом служки, перейдя на шепот, — самое простое — решить, что кто-то безумен, вместо того, чтобы выяснить правду, которая часто оказываемся совершенно иной, чем мы представляли себе. И часто безумие и есть та самая правда.

— Вы говорите, как моя сестра, — обиделась Соня. — Да разве можно подозревать собственных родителей в том, что они сговорились не раскрывать тайну ее происхождения? Моя сестра уже и маменьку до слез довела, и папеньке, боюсь, грозит та же участь. Она думает, что маменька родила недоношенного ребенка, который сразу же и умер, но о его смерти никто не успел узнать, потому что маменьке удалось подменить своего младенца чужим. Той самой девочкой, по имени Анастасия.

— Господи Боже! — Марфа покачнулась и оперлась рукой на край стола, где были разложены свечи.

— Вот видите, — нахмурилась Соня, — даже вам эта история показалась неприятной. А все оттого, что сестрице не терпелось узнать то, что знать не следует. И ведь жила себе спокойно, а как нашла этот перстень, так сразу вся и переменилась.

— Перстень? — голос Марфы предательски задрожал.

— Все началось с него, — кивнула Соня. — Лиза нашла у своего мужа перстень с именем Анастасии, а потом вычитала в приходской книге, что эта Анастасия родилась в один с нею день.

— А кто? Кто твоя сестра? — Марфа схватилась за грудь — сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из нее.

— Лиза, Лиза Долгорукая, — пояснила Соня. — Мы уже давно с нею мучаемся — то она из дома в лес убежит и бродит там, как ведьма, то вот недавно могилу отца раскопала, а теперь еще и это — придумала, что она нам не родная.

— А вдруг — так оно и есть? — едва слышно прошептала Марфа.

— Как вам не стыдно! — рассердилась Соня. — Я с вами душевно разговаривала, а вы… Мы же с вами в храме Божьем — постыдились бы!

Соня капризно надула губки и ушла, не попрощавшись и не перекрестившись на выходе. Но Марфа даже и не взглянула на нее — значит, вот оно как было! Проклятая Сычиха солгала — отдала ее деточку ненавистной Долгорукой. Но больше этому не бывать — я сама верну себе своего ребенка, сказала себе Марфа и решительно направилась к имению Долгоруких…

— Ты заметила, как быстро повзрослели наши дети? — с нежностью спросил князь Петр, когда Долгорукая вернулась в его кабинет.

— Увы, — пожала плечами княгиня, — мы тоже не молодеем.

— Я думал, эта мысль тебя порадует, — растерялся Петр.

— Чего же хорошего в том, что дети выросли, и вместе с ними умножились проблемы, решать которые в нашем возрасте и состоянии здоровья все труднее.

— Но я рад, что, по крайней мере, ты поправилась, а Корф сдержал свое обещание и не стал преследовать тебя после выздоровления. Теперь мы снова вместе и сможем преодолеть любые трудности.

— Хотелось бы мне тебе верить… — вздохнула Долгорукая, подходя к мужу и обнимая его.

— Прости меня, Маша, прости! — воскликнул Петр, целуя ее руки. — Это все моя измена, я так виноват перед тобой.

— Мы оба не без греха, — кивнула княгиня, — я тоже сотворила ужасное…

— Ты подняла на меня руку, потому что любовь ослепила тебя, но все уже в прошлом.

— А эта женщина?

— Я не знаю ее и думать о ней не хочу. Надеюсь, что больше уже не увижу ее, и все будет по-прежнему, не правда ли, Машенька?

— А я даже не поблагодарила тебя за то, что ты спас меня от тюрьмы, — потупилась Долгорукая.

— Ты моя жена, я не мог поступить иначе. Я люблю тебя. И оставим ворошить прошлое — клянусь, что никогда не дам тебе повода для ревности в будущем.

— Разумеется, — вдруг усмехнулась Долгорукая, — вряд ли у тебя теперь будет столько резвости, чтобы бегать по крепостным потаскухам.

— Маша! — вскричал князь Петр. — Зачем ты так? Я не покупал любовь Марфы. И потом — не ты ли сама оттолкнула меня от себя? После свадьбы ты была любящей женой, внимательной и доброй подругой мне, но потом все изменилось. После рождения детей ты стала слишком требовательной и все больше и больше думала только о деньгах!

— И ты обрел покой в объятиях дворовой девки? — взвилась в ответ Долгорукая.

— Марфа была кроткой и верной…

— А я изменяла тебе, сидя с твоими детьми?

— Если бы ты заботилась о детях, ты бы не пошла на убийство!

— Но это ты — ты довел меня до отчаянья. Я столько времени скрывала, что их отец живет с крепостной! Я сделала это ради их блага…

— Ради их блага, — с негодованием прервал ее князь Петр, — ты убила ни в чем не повинного барона Корфа, отняла имение у его сына, чтобы отдать в приданое картежнику и убийце Забалуеву?

— Ни в чем не повинного барона?! — расхохоталась Долгорукая. — А под чьей крышей ты распутничал со своей Марфой?!

— Машенька, — спохватился князь Петр, — зачем мы опять говорим об этом? Давай попробуем простить друг друга, и не надо больше никому мстить. Прости меня — я сказал лишнее. И сейчас нам обоим надо успокоиться. Попробуем быть терпимее друг к другу и более терпеливыми.

— Не больно ты был терпеливым прежде — ни дня не мог прожить без своей девки, — озлобленно глядя на мужа, сказала Долгорукая.

— Маша! Не начинай! — князь Петр схватился руками за голову. — Опять ты…

— Тебя послушать, так все наши беды из-за меня, — не успокаивалась Долгорукая.

— По-моему, ты все-таки рано перестала принимать лекарства, — не выдержал Петр.

— Вот ты, значит, как? Хочешь все на мое нездоровье списать? Свою вину на мои плечи переложить? Благородным прикидывался? «Это я фальшивые деньги жене передал», — передразнила князя Долгорукая. — А мне, что ты вину на себя принял, — все равно, ибо не моя это вина! Я к тем деньгам была непричастна! Чужая это вина, Забалуев мне те ассигнации подкинул.

— Господи, Маша, — князь Петр был бледен и выглядел измученным, — неужели же ты никогда не простишь меня? Ведь ни минуты не было, чтобы я не пожалел о содеянном.

— А у меня не было минуты, чтобы я не думала об этом! — воскликнула Долгорукая.

— Маша, умоляю, — устало произнес князь Петр, — давай перевернем эту страницу и начнем новую жизнь.

— Ненавижу, — прошипела Долгорукая, — как же я тебя ненавижу!

Она хотела было сказать еще что-то, но неожиданно дверь кабинета распахнулась, и на пороге появилась Марфа — простоволосая, с горящими от гнева глазами.

— Ты! — вскричал князь Петр. — Что ты здесь делаешь? Марфа, ты же обещала никогда не появляться в нашем доме.

— Это было до того, как я узнала, что ребенок, которого я от тебя родила, жив, — торжествующе провозгласила Марфа. — Наша с тобой дочь жива. Наша девочка, появившаяся на свет через несколько месяцев после того, как ты продал меня барону Корфу.

— Ах! — вскричала Долгорукая и, лишаясь чувств, медленно опустилась в кресло рядом со столом, за которым по обыкновению сидел малоподвижный после ранения князь Петр.

— Я не верю тебе, — грозным тоном сказал он, обращаясь к Марфе.

— Не веришь? — рассмеялась она:

— У Сычихи спроси, она принимала роды.

— Если это так, — все еще недоверчиво смотрел на нее Петр, — почему прежде молчала? Почему не сказала об этом?

— Сычиха убедила меня, что ребенок умер, но теперь все раскрылось. И то кольцо, что ты подарил мне — помнишь, ты хотел, чтобы я родила тебе дочку и даже выбрал имя для нее — Анастасия? Теперь это кольцо у нее в руках — она жива, и я заберу ее у тебя.

— О чем ты говоришь, Марфа? — не понял князь Петр. — И перестань придумывать ребенка, которого у тебя никогда не было.

— Господь свидетель! — Марфа подняла указующий перст к небу. — А не веришь — спроси у своей жены.

— Маша? — растерялся князь. — При чем здесь Маша?

— А? Что? — очнулась Долгорукая и безумным взглядом обвела комнату. — О чем мой муж должен у меня спрашивать?

— Ты, ты украла нашего ребенка! Душегубка и воровка! — закричала Марфа.

— Петр Михайлович, — властно сказала Долгорукая, вставая с кресла, — сделайте милость, избавьте меня от своей девки.

— Марфа, опомнись, что ты творишь! — Петр попытался встать, дабы выставить Марфу за дверь, но она, не глядя на него, бросилась к Долгорукой.

— Она украла моего ребенка и воспитала, как собственного. И этот ребенок — Лиза!

— Марфа, я прошу тебя… — Петр, наконец, встал и заслонил собой жену.

— Да она больна. — выглянула из-за его спины Долгорукая.

— Нет, это ты больна, ты одержимая. Ты готова сделать все, только бы он остался с тобой!

— Марфа, не кричи, — увещевал ее князь Петр. — Лиза — моя дочь…

— И моя! И имя ей — Анастасия! — прервала его Марфа. — Нет в приходской книге записи о рождении и крещении Лизы Долгорукой, а Настя есть. Наша Настя!

— Да мало ли детей рождаются в один день, — невозмутимо пожала плечами Долгорукая.

— Марфа, Лиза не твоя дочь, — тихо сказал Петр, — и никто не крал у тебя девочку. Твой ребенок умер, но, даже если бы я и знал о нем, это ничего не изменило бы в наших с тобой отношениях. Я принял решение, я вернулся в семью, и прошу оставить нас в покое.

— Господи, прости ее грешную, не ведает, что говорит, — кивнула Долгорукая.

— Петя, опомнись, — Марфа в ужасе уставилась на князя. — Посмотри на нее, с кем ты живешь?!

Ведь это она стреляла в тебя. Она отравила барона. Корфа. Ты думаешь, она не может украсть ребенка?

— Петр Михайлович, — требовательно сказала Долгорукая, — я не желаю более в собственном доме слушать эти бредни сумасшедшей. Сделай же что-нибудь, и немедленно!

— Дмитрий! — закричал князь Петр и стал, что было сил, трясти колокольчик. — Дмитрий, да где ты запропастился, мерзавец?!

— Ты прогоняешь меня? — прошептала Марфа.

— Да, — кивнул князь Петр, — ты должна уйти.

— О, я даже не знаю, кто из вас худшее чудовище — она или ты…

— Дмитрий, проводи гостью, — сухо велел князь Петр прибежавшему на его крик слуге. Дмитрий тут же пребольно схватил Марфу за руку, но она вырвалась и с ненавистью посмотрела на князя.

— Что, что мне сделать для того, чтобы ты поверил?

— Уйти, — отвернулся от нее князь Петр.

— Ты предал меня, предал нашу дочь, — обреченным тоном произнесла Марфа. — Когда-нибудь ты об этом пожалеешь, да как бы поздно не оказалось.

— Что это было, Петя? — Долгорукая с невинным взглядом обратилась к мужу, когда Марфа, подталкиваемая Дмитрием, вышла из кабинета. — Надеюсь, ты не думаешь, что в словах этой женщины есть хотя бы капля правды? Лиза — наша дочь, она не умирала, ее никто не подменял. Боже мой, я, конечно, не ангел, но на такую дикость не решилась бы.

— Я не сомневаюсь, что Лиза — наш ребенок, но… — в задумчивости протянул князь Петр.

— Что должно означать это «но»? — удивилась Долгорукая.

— Единственное, что я понял из всей той околесицы, что наговорила здесь Марфа, — я понял, что у меня могла быть еще одна дочь. И, если она не умерла, то где она?

— Теперь я понимаю, почему ты продал ее Корфу… — страшным голосом сказала Долгорукая.

— Маша, я сделал это только для того, чтобы не волновать тебя. Я думал о спокойствии — твоем и детей. Послушай, — взмолился князь Петр, — я уже покаялся в своем грехе. Я говорил тебе не раз, неоднократно — это самая ужасная ошибка в моей жизни. И я прошу, чтобы ты, наконец, решилась и простила меня.

— И кто-то еще может удивляться, что я мстила вам с Корфом! — вскричала Долгорукая. — Да вас не убить — вас четвертовать надо было. Разорвать! Петя, ты будешь в аду гореть, на медленном огне. О, Господи! Лучше бы ты сидел в тюрьме за фальшивые деньги. Как же я тебя ненавижу! Я видеть тебя не могу!

— Маша, Машенька…

— Об одном лишь жалею, — Долгорукая остановила на муже уничтожающий взгляд и, прежде чем уйти, со злостью бросила ему в лицо, — как я жалею, что не убила тебя тогда…

Изгнанная из дома, Марфа медленно побрела в сторону родового кладбища Долгоруких. У недавней могилы Петра она увидела Лизу, которая в оцепенении стояла у поваленного памятника и смотрела на раскопанную дыру в земле, как .будто оттуда начиналась дорога в бездну.

— Так кто же я? — сама с собой говорила Лиза. — Елизавета? Анастасия? Господи, подскажи, просвети!

— Девочка моя… — прошептала Марфа.

— Что вам угодно? — вздрогнула Лиза, обернувшись на чужой голос. — Это вы? Что вам надо здесь? Уходите, вы и так сделали немало, чтобы жизнь в нашей семье пошла прахом.

— В вашей? А твоя ли она, эта семья?

— Что вы хотите этим сказать?

— Не гневайся на меня, милая, — ласково сказала Марфа. — За свою вину перед тобой я уже получила сполна.

— Я ничего не желаю знать и лишь хочу чтобы вы навсегда исчезли из моей жизни! — воскликнула Лиза и хотела было уйти, но Марфа преградила ей путь.

— Но это невозможно — мы связаны с тобой, мы — это одно целое, Настенька моя, бедная!

— Что? — растерялась Лиза. — Не может быть! Этого просто не может быть.

— Тебя отняли у меня, — расплакалась Марфа, — но Господь услышал мои молитвы — ты нашлась, и теперь я никому тебя не отдам и никуда от себя не отпущу.

— Оставь меня! — Лиза пыталась уклониться от ее объятий.

— Доченька моя! Я ведь тебе не чужая, — Марфа гладила ее по голове, брала за руки и целовала их. — Если бы ты только знала, как я мечтала прижать тебя к себе, посидеть с тобой, поговорить. Ты — моя дочь, моя любимая единственная дочь.

— Плохо мне, очень плохо, — Лиза почувствовала, что от волнения теряет сознание. — Я ничего не понимаю. Оставьте меня. Я пойду домой, я должна расспросить обо всем маменьку.

— Ты не веришь мне? — участливо спросила Марфа.

— Я.., я боюсь поверить, — всхлипнула Лиза, и слезы градом хлынули из ее глаз.

— А ты не бойся, — улыбнулась Марфа, — ты поплачь — и обман, как рукой снимет. Святая вода потечет, и душа твоя очистится — ты поймешь, что все это время эта ужасная женщина оттого только и мучила тебя, что знала — ты плод любви твоего отца и твоей настоящей матери.

— Но как же… — плакала Лиза.

— Прими правду и не противься судьбе. Я — твоя мать, а ты — моя дочь. Идем со мной. Нам так о многом надо рассказать друг другу.

— Но куда мы пойдем?

— Хотя бы на край света — лишь подальше от этого ужасного дома, где с тобой так жестоко обошлись. Ты не переживай, теперь я стану заботиться о тебе, — кивнула Марфа. — Я давно вольную получила, и денег у меня достаточно. Мы с тобой не пропадем. Будем жить душа в душу, никто нам не нужен, главное — позабыть обо всем, что разделяло нас.

— Все это так неожиданно, так странно, — Лиза, казалось, плыла по течению — эта женщина словно околдовала ее своими речами, и Лиза подчинилась ей, пошла следом.

— Ты останешься со мной, — Марфа взяла ее за руку и повела за собой, — навсегда. Мы будем вместе, и больше никакая сила не разведет нас с тобой.

Загрузка...