Подчинение инопланетному варвару

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я действительно не слишком сопротивлялась всему этому «спариванию с Дрохако», и инопланетный варвар едва дает мне время подумать между оргазмами… Но, может быть, это и к лучшему, что я не слишком много думаю об этом.

В настоящее время у меня возникают проблемы с формированием каких-либо мыслей, поскольку мой инопланетный партнер-варвар не перестает меня пожирать.

Я хватаю его за рога и тяну изо всех сил, чтобы заставить освободить мой сверхчувствительный клитор из его губ.

Мои бедра вжимаются в землю, пока я делаю все возможное, чтобы избежать ласк, но язык Дрохако не останавливается, и его пальцы вталкивают вытекающее семя обратно в киску.

Несмотря на то, что узел расслабился, наверное, несколько часов назад, Дрохако не дает мне перевести дух.

— Так расточительно тратишь мое семя, маленький человечек, — рычит он мне между ног. — Не смей, блядь, выпускать ни капли из своей пизды!

Как только он подхватывает вытекшую сперму с моих бедер и засовывает ее обратно в меня, он закрывает вход двумя костяшками пальцев, как пробкой.

— Дрохако, в этот момент во мне, должно быть, больше спермы, чем воды! — я вскрикиваю, когда его язык двигается твердыми кругами по набухшему клитору.

— Плевать, заткнись сейчас же, человек. Хоть раз будь послушной, — бормочет он, прежде чем возобновить сосание.

Еще один оргазм? Я не могу позволить этому случиться снова. Должен же быть предел количеству оргазмов, которые может выдержать человеческое тело, верно? Что, если это тот самый случай, от которого у меня разорвется сердце?

Когда я понимаю, что попытки оторвать его за рога не срабатывают, я опускаю руки, как барьер между своей сверхчувствительной плотью и языком моей инопланетной пары. Он рычит, позволяя одному из своих острых зубов поцарапать кожу на костяшке моего пальца, прежде чем легко сжать мои запястья в своей массивной ладони. Он отрывает мои руки от промежности и прижимает их к моей груди, продолжая жадно меня поглощать.

— Дрохако, о-остановись. Это слишком, — ною я, поскольку мои нервы напрягаются так сильно, что я боюсь, как бы в моем мозгу не произошло короткое замыкание.

— Остановиться? Ты так хотела кончить всего несколько минут назад. Я просто даю тебе то, чего ты хотела. Если удовольствие слишком велико, считай это следствием своих действий, — Дрохако поднимает голову и рычит, прежде чем нырнуть обратно.

Кажется, как будто я бегу марафон, но активно пытаюсь избежать финишной черты. Я вымотана, мышцы горят от чрезмерной нагрузки. А моя киска, вероятно, все еще зияет из-за его узла, и вход покалывает там, где он затыкает меня костяшками пальцев.

Я не могу кончить снова, у меня нет на это сил.

По крайней мере, это то, что я говорю себе, пока мои мышцы сжимаются.

— Я-я-я не могу, — всхлипываю я с каждым мучительным толчком.

— Будь, блядь, хорошей девочкой, — рычит он, толкая мое бедро вниз, когда оно пытается сомкнуться над его головой. — Будь хорошей девочкой, и я вознагражу тебя. Слушайся свою пару.

Он говорит так, словно я могу остановить товарный поезд оргазма, который обрушивается на меня.

Вместо обычного приятного ощущения мое тело неудержимо сотрясает дрожь.

Глаза закатываются, когда он прижимается ко мне языком, совершая волнообразные движения, пока какое-то мучительное наслаждение разливается по моему телу.

Звуки, вырывающиеся изо рта, напоминают крики раненого животного, и я не уверена, сквиртанула я или обмочилась.

Меня это вообще волнует? Это кажется несущественной деталью. Я уже потеряла контроль над своими двигательными навыками.

Я даже не могу вспомнить свое имя, когда Дрохако замедляется. Яростное облизывание, которое было раньше, сменяется тем, что он проводит языком по внешним губам, просто огибая чувствительную и набухшую плоть моих половых органов.

Мои глаза закрыты или открыты? Единственное, что находится в поле зрения, — это чернота.

Я все еще вздрагиваю, когда он поднимает меня на руки и кладет на какую-то мягкую платформу, и я слышу плеск воды.

Начиная со лба, Дрохако проводит влажной тряпкой по моему лицу. Мое зрение медленно возвращается в фокус, и я вижу фиолетовые руки, выжимающие красную воду в миску. Медленно и методично он вытирает грязь и пот с моей кожи. Часы, которые мы провели, трахаясь на полу пещеры, сделали кожу пунцовой, похожей на красную землю этой планеты.

Он снова смачивает ткань и проводит по моим сиськам и торсу. Я напрягаюсь, когда его руки опускаются, ожидая, что он вымоет мою все еще пульсирующую киску. Он замолкает, наблюдая за моей реакцией.

— Успокойся, человек, я достаточно там все очистил языком, — говорит он необычно мягко.

— О, тогда ладно, — немного неловко выдыхаю я.

Ткань движется по внешней стороне бедер к босым ступням. Я пытаюсь оттянуть ногу назад, потому что мне щекотно, когда он проводит тканью у меня между пальцами.

— Успокойся, пожалуйста, — просит Дрохако скорее с раздражением, чем со злостью.

— Извини, — говорю я ему, слишком измотанная, чтобы продолжать ругаться.

Когда он уходит, я задаюсь вопросом, что будет дальше. Усну ли я наконец? Или он затащит меня в целебный источник и попытается вернуть мне, блять, форму?

Осмелюсь ли я попросить его об отдыхе?

Когда он возвращается, у него в руках миска, которая выглядит так, словно ее вырезали из какой-то сушеной тыквы. Он опускает туда пальцы и зачерпывает густую и липкую субстанцию.

Я приподнимаюсь на локтях, постанывая при этом, дрожь все еще сотрясает мое тело через случайные промежутки времени.

— Что это? — подозрительно спрашиваю я.

— Топленый жир куртари с травами, — просто говорит он, растирая его между ладонями. Я чувствую сладкий запах растений, когда масла разогреваются при трении его рук.

— И что именно ты планируешь с этим делать? — я выгибаю бровь, неуверенная, к чему это приведет.

— Твоя награда, пока ты ведешь себя хорошо, — на его лице появляется намек на улыбку.

Я не могу снова кончить… И какого черта он думает, что ему понадобится смазка сейчас, если раньше он считал ее ненужной для своих огромных членов?

— Дрохако, я правда не могу трахаться. Я устала…

— Ложись на живот, человек, — он раздраженно закатывает глаза.

— Я серьезно, ты причинишь мне боль, если мы будем продолжать, — в моем голосе слышатся панические нотки.

Пока он слушает, его лицо смягчается.

— Я не буду трахать тебя. Успокойся. Помни, если ты будешь слушать свою пару, ты будешь вознаграждена, — он говорит мягко и понизив голос. Обычная искорка злобности исчезла из его глаз.

— Обещаешь? — спрашиваю я с легким отчаянием.

— Ложись и молчи, — шепчет он, кладя свои скользкие руки мне на бедра и переворачивая меня.

Я зарываюсь лицом в груду мехов и впервые понимаю, что он уложил меня в какую-то большую кровать с занавесом.

— У тебя есть кровать, а мы весь день трахались на полу? — рявкаю я на него, потрясенная этим открытием.

— Тебе, кажется, нравится, когда тебя втрахивают в грязь.

Что ж, вероятно, он не ошибается.

Когда он хватает меня за ягодицы, я напрягаюсь, ничего не могу с собой поделать.

— Дрохако, пожалуйста, — шепчу я, надеясь, что что бы он ни задумал, это меня не сломит.

Его пальцы глубоко впиваются в один из моих тазобедренных суставов, как будто он что-то ищет в мышцах.

— Что ты делаешь? — я поворачиваю голову, чтобы лучше видеть.

Он не отвечает, но позволяет пальцам скользить по моей плоти, пока не находит точку напряжения. Его ладонь сжимает и разминает узелок на ягодичной мышце. Давление немного болезненное, но это именно то, за что мое тело будет благодарно позже.

— Ты делаешь мне массаж? — недоверчиво спрашиваю я.

— Должно быть, люди — весьма продвинутый вид, раз способны разгадывать такие загадки, — саркастически замечает он, переходя к другому бедру.

— Я просто подумала, что ты собираешься, я не знаю… ауч, — я рычу, когда он глубоко проникает в комок мышц.

— Ты думала, я изнасилую тебя? — холодно спрашивает он.

— Я, я имею в виду…

— Я бы лучше напоролся на собственный клинок, — говорит он, переходя к пояснице. — Это моя работа — защищать свою пару и следить, что ты будешь в безопасности и счастлива, вынашивая наших детенышей. Не смей даже намекать, что я способен на такое.

Руки перемещаются к моей шее, и я стону, когда он раздвигает кости лопаток, чтобы глубже вдавить кончики пальцев в сустав.

— Но что, — чертвозьмиэтотакхорошо! — что, если… — я замолкаю, когда его пальцы ослабляют напряжение, которое, по ощущениям, длилось целую жизнь.

— Что, если что? — спрашивает он, поднимая мое внезапно ставшее гораздо более податливым тело и прижимая к себе, когда садится на кровать. Маслянистые ладони обхватывают обе мои груди.

— Эй, ты же сказал, никакого секса!

— Как держать твое вымя относится к сексу?

— Во-первых, пожалуйста, никогда больше не употребляй это слово, и во-вторых… Я имею в виду, прикосновения обычно приводят к сексу, — говорю я, потрясенная его подбором слов.

— Не говори глупостей, — он приподнимает мою тяжелую грудь, мгновенно снимая напряжение с моей спины. — Дыши, глубоко дыши.

Я почти протестую, но ощущение наполнения легких, не обремененных весом моих сисек, — это странно удивительное чувство.

— Вдыхай через нос и выдыхай через рот, — шепчет он мне на ухо, обхватывая и поддерживая грудь так, как я мечтала, чтобы мог сделать бюстгальтер. Я снова расслабляюсь, прижимаясь к его груди. — Хорошая девочка.

— Что, если я захочу, чтобы ты остановился? Что, если это действительно слишком? — я продолжаю дышать, закрывая глаза и сосредотачиваясь на том, как поднимается и опускается его грудь.

— Поверь мне, я не причиню тебе боли больше, чем ты того хочешь, — шепчет он.

— Можно нам использовать стоп-слово? — осторожно спрашиваю я.

— Я не знаю этого термина. Что делает стоп-слово?

— Это слово, которое мы не используем в обычном разговоре. Если кто-то из нас произносит его во время нашего совместного времяпрепровождения, мы останавливаемся. Без вопросов.

Он тихонько хмыкает мне на ухо, как будто обдумывает этот вариант.

— Если это заставит тебя чувствовать себя в безопасности, я сделаю это, — говорит он, отпуская мою грудь. Кончики его пальцев перемещаются к месту возле подмышек, заставляя меня вздрогнуть.

— Хорошо, — выдавливаю я сквозь боль. — Ты тоже можешь использовать его, если понадобится.

Дрохако смеется всей грудью, потряхивая меня при этом.

— Очень смешно, человек! Какое слово ты бы хотела выбрать?

Я на мгновение задумываюсь, и в голову приходит идеальное слово.

— Вымя. Тебе не разрешается произносить его, если только что-то не причиняет слишком сильную боль. Как звучит? — я улыбаюсь, довольная тем, что почти полностью вычеркнула это слово из его лексикона.

— Но тогда как я назову это? — спрашивает он, проводя скользкими руками по моим соскам.

— Груди, титьки, сиськи, буфера, буквально все что угодно.

— Прекрасно, — он, кажется, разочарован. — Если ты скажешь «вымя», я остановлюсь, не задавая вопросов.

— Спасибо, — я запрокидываю голову, чтобы встретиться с его золотистыми глазами.

— Это простая просьба. Не придавай этому большого значения, человек, — он отмахивается от этого жеста и перемещает руки на мои бедра, скользя еще большим количеством сладко пахнущего масла по моим больным ногам.