Покорить разведенку. Укротить генерала

Глава 3

Не может быть.

Я его не видела никогда. И даже инициалы не знаю. Не помню.

Только помню, что все звали его Халк.

Ждали, что Халк придет на подмогу. А Халк опоздал…

Халк…

Перед глазами картина, как материл его жестоко наш командир, зло так, сипло, глотая пыль, песок, гарь, дым… Мы как-то неожиданно оказались в самом пекле.

Не хочу вспоминать. Не буду.

Я выжила. Я вернулась к сыну.

Думала, и к мужу тоже, но…

Меня встретила наглая девка в моем любимом пеньюаре.

Я купила его случайно, какому-то порыву поддалась. Захотелось военному доктору шелковый, алый да с перышками.

Почему-то меня тогда больше всего потрясло и оскорбило не то, что в моем доме чужая, что муж привел любовницу в мою спальню, в мою постель… Меня добило то, что на ней мой пеньюар, который я надела-то всего раз. Хотела мужа перед отъездом порадовать, чтобы запомнил.

Не запомнил, значит.

Помню, как рванула ткань. Визги этой сучки помню. Как попыталась она своими ногтями мне лицо разодрать, и как я ей эти ногти выдрала. Да, да, схватила ее, зажала в ванной у раковины, достала кусачки…

Еще помню, как орал Новиков, оттаскивая меня от нее, ненормальной называл, говорил, что заставит начальство меня на освидетельствование отправить.

Мол, я умом двинулась на “этой своей войне”. Он так и сказал – “этой своей войне”.

Как будто я туда поехала потому, что мне это очень сильно нравилось!

Нравилось видеть смерть, ходить под смертью, умирать…

Я потом ненавидела себя за тот порыв. Пеньюар любимый был в клочья разорван. Любовница мужа орала, что полицию вызовет, что я ее покалечила.

А я думала – как хорошо, что Женьки нет дома, что он у моей матери временно.

Новиков тогда заявлял, что сына у меня отберет. Что я останусь ни с чем. Что он меня уничтожит.

Идиот.

Меня сирийские повстанцы, америкосами заряженные, не уничтожили, а тут…

Трусливый мужичонка с подлой душой!

Попытался он на меня поклеп возводить, к командованию ходил, да только там мои же парни были, которых я латала да с того света вытаскивала. Быстро Новикову объяснили, что их “медицину” лучше не трогать.

Потом на суде, когда разводились, тоже устроил цирк. Но и там у меня была защита.

Не удалось ему меня в грязь втоптать.

Больше, чем он своим предательством втоптал, не удалось.

Глаза закрываю, зажмуриваюсь.

Забыла, Лида! Всё забыла! Живешь! Просто живешь и всё! Пусть даже такой вот, пустой, скудной жизнью, пусть не как женщина. Просто…

Забыть, перешагнуть и идти дальше. Вперед.

И надо было бывшему притащиться в санаторий! И надо было этому Миронову явиться!

Ладно, будь что будет.

В дверь стучат и почти сразу бесцеремонно открывают. Ненавижу, когда так делают, но делает это у нас в санатории только один человек.

Наш главный, в заместители которого я мечу, вернее, метила.

– День добрый, здравия желаю, товарищ майор, Лидушка, принимай гостей!

В кабинет залетает, как ядро из пушки, наш Сан Саныч Санин – его родители и родители его родителей были явно шутники. Сан Саныч – метр с кепкой, почти лысый, остатки былой роскоши зачесывает набок, пухлый, круглый, как то самое ядро, невероятно обаятельный и кобель, каких поискать.

Об меня, правда, зубы обломал и зауважал.

За его спиной маячит высокая, знакомая уже фигура.

Миронов.

Смотрит не моргая. Во взгляде столько мизогинии и мужского шовинизма, что даже смешно.

А я и смеюсь.

Вернее, широко улыбаюсь, показывая безупречный оскал и клыки. Чтобы знал.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор медицинской службы.

– Давай, Лида, наливай свой знаменитый чай, конфетки, печенки, – говорит именно так, без мягкого знака, – будем гостя с твоей помощью завлекать.

– С моей? Боюсь, не по адресу, Сан Саныч. Завлекать – это у нас отделение кардиологии, Альбина Алексеевна и Гузель Абдурахмановна, им привычнее дела сердечные решать, а я что? Травма!

– Так у нас…

– Извините, Александр Александрович, я этот вопрос решу как-нибудь сам, – голос у него такой низкий, что отражается где-то в глубинах тела, заряжая вибрацией.

Надо же… Александр Александрович! И не лень выговаривать!

– Послушай, Миронов, все, конечно, знают, что ты у нас Халк, но…

– Халк? – У меня не получается сдержаться, голос свой не узнаю, почти сиплю.

А Миронов сразу подбирается, прищуривается, словно пытается просканировать – почему я такую реакцию выдаю.

– Халк, да, Лида, тот самый знаменитый. Ты должна знать, ты же была там, под Алеппо…

Вижу, как на мгновение расширяются глаза генерала Миронова. И взгляд меняется.

Что, не ожидал, Халк?

Посмотри…

Посмотри в глаза той, которую уничтожили по твоей вине…