Развод. Цена лжи (СИ)

Глава 51

Прошёл месяц с финального суда. Всё, казалось бы, закончилось неплохо. Но я был не в себе всё это время, потому, что главного не случилось. Он не пришёл.

Буров.

Я ждал его. Страх встроился в распорядок дня. Утром я пил кофе с рвотным привкусом паники. Днём — пытался спать. Ночью — пил, чтобы не подпрыгивать от от любого шороха, раздавшегося за дверью. Я стал бояться телефона. Лифта. Теней на лестнице. В каждом встречном мне мерещился он.

Но Буров всё не приходил.

И от этого было хуже всего. Он знал, что я жду. Ему не нужно было торопиться.

Прошёл ещё месяц. Я почти перестал выходить из мастерской. Здесь стены казались чуть толще. Здесь не так тряслись руки.

И вот однажды, под вечер — раздался тихий звонок в

Я открыл. И он стоял на пороге.

— Ну, Миша, — сказал он, проходя мимо меня, стараясь не коснуться. — наконец-то, я решил, что с тобой делать.

Он осмотрел мастерскую.

— Ну и срач тут у тебя. Впрочем, не удивительно.

Я не отвечал. Сел. Сердце стучало в глотке.

Он сел напротив.

— Я думал, ты сдох уже, — сказал он. — Но нет. Смотри-ка. Всё ещё жив. Бухал, судя по всему, всё это время?

Я кивнул.

— Правильно. Дело серьёзное, поэтому я не спешил. Надо было подумать. Узнать всё. Посмотреть, чего ты стоишь.

Он открыл папку, которую я даже не заметил до этого в его руках. Положил передо мной на стол.

— Смотри, художник. Ты, оказывается, папа. У тебя сын есть. Восемь лет. Копия ты.

Я даже не дёрнулся. Глаза опустились на фото, лежащему поверх документов. Маленький мальчик, рядом с мамой. Я узнал женщину. Лена. Вспомнил, как я её прогнал. Моя студентка. Я переспал с ней пару раз и дура умудрилась забеременеть. Она плакала, унижалась. А потом исчезла. Уехала к себе куда-то в далекий провинциальный город, наверное.

Буров убрал фото в сторону и теперь передо мной лежали документы.

— Вот тут всё, что было твоим. Недвижимость, счета. Оставим тебе старую мастерскую. Там ты и закончишь.

Он говорил медленно, ни злобы, ни каких-то других эмоций.

— Подписывай.

Я взял ручку. Пальцы дрожали. Подписал. Лист за листом. Не глядя и не читая.

Он внимательно следил, а затем забрал у меня папку. Я хотел взять фото в руки, но он забрал и его.

— Есть ещё одна деталь, — сказал он.

— Если ты решишь когда-нибудь всплыть, подать голос, вспомнить о сыне или хотя бы попытаться связаться с его матерью - тебя уберут.

Он встал. Потом медленно — почти театрально — достал из кармана маленький пузырёк с мутноватной жидкостью внутри. Покрутил на свету, прищурился.

Он подошёл к столу, взял мой недопитый бокал, кажется, с виски, капнул в него несколько капель. Капли мутно упали на дно. Он размешал содержимое и протянул мне.

— Пей.

Я не взял.

— Я... я не буду, — сказал я.

Он смотрел, не моргая.

— Пей, пей, — повторил он, чуть тише. — А то ты совсем бледный.

Я взял бокал. Руки тряслись. Алкоголь не чувствовался. Ничего не чувствовалось. Я просто выпил — как воду из-под крана, как лекарство, как яд. Какая, к чёрту, разница.

Буров отступил, скинул что-то, лежавшее в кресле, сел, достал сигарету, щёлкнул зажигалкой.

— Иди в душ. От тебя несёт, как от шакала

У тебя десять минут.

Он помолчал, усмехнулся, глядя на меня.

— Ну-ну, не делай такое лицо. Давай, вперёд, Миша.

Когда я закончил, мы спустились. Машина стояла под окнами — чёрная, ничем не приметная.

Минут десять мы ехали молча. Потом я не выдержал.

— А что было в каплях? — спросил я. — Что ты мне налил?

Он достал тот же пузырёк, открыл его, вылил себе пару капель прямо на язык.

— Сахарный сироп, Мишаня. Самый обычный сахарный сироп.

Он повернулся ко мне.

— Ты ждал кайфа? Нет, дружок. Я хочу, чтобы ты всё запомнил.

Я отвернулся к окну. Улицы проносились в темноте. Внутри меня затопила мутная волна страха. Но я сидел, стараясь не дёргаться и молился, что в бокале всё же было что-то. Что оно отключит меня раньше, чем начнётся то, что приготовил для меня этот тип.

Когда мы вышли из машины, я сперва подумал, что водитель Бурова ошибся адресом.

— Пиццерия? — спросил я, вглядываясь в неоновую вывеску: “Napoli Express".

— Ага, — усмехнулся он. — Отличная пицца. Шикарное тесто. Начинки - ещё лучше. Заходи, не ссы.

Мы прошли через стеклянную дверь.

Внутри — прилавок, печи, парень в кепке месит тесто. Пахнет жареным сыром, базиликом, чесноком. Настоящая пиццерия.

— Сюда, — Буров кивнул и ткнул локтем в неприметную дверь слева.

— Туалет? — пробормотал я.

— Ну можно и так сказать. — хохотнул он. — Нужник.

Дверь открылась, и нас поглотил узкий, длинный и тёмный коридор.

Я даже не успел обернуться. Щелчок — и дверь за нами закрылась, отрезая единственный путь к бегству.

За углом притаился лифт. Буров приложил какой-то брелок к датчику и двери расползлись. Лифт опустил нас вниз. Когда двери отворились, на меня накатила паника и я инстинктивно отступил назад. Буров грубо взял меня за локоть, выталкивая из лифта.

— Да не переживай ты так. Я лично не по этим делам. Мне такое вообще не интересно. Это один мой мой друг… Скажем так... он — гурман. А вон и он. Помаши ему ручкой. У него и вкус, и связи. Он и с Нестеровым лично знаком, прикинь? Удивлён? Ну да, у этого человека — шикарная репутация. Да расслабься ты, это очень закрытый клуб. Потому что — ну сам понимаешь, времена нынче... не те.

Он засмеялся. А я — нет.

Полумрак. Приглушёный свет. Громкая музыка. Мужчины. Очень ухоженные, неторопливые. В сопровождении других мужчин, которые были одеты в латекс, каблуки и перья.

К нам тут же подошёл парень — бледный, в прозрачной рубашке, на высоких каблуках и в кожаных трусах и протянул нам с Буровым по бокалу.

— Добро пожаловать. Это — за счёт заведения.

Рука сама потянулась. Глупая, предательская рука. Я опрокинул содержимое бокала себе в рот.

— Ну что, готов, принцесса, — Буров хлопнул меня по плечу. — Ты сегодня — главная звезда.

Меня неожиданно взяли под локти двое — один с фиолетовыми ресницами, другой с цепью на губе — и повели куда-то за занавес.

Гримерка была яркая, пропитанная духами и потом, с зеркалами во всю стену. Пара молодых парней наносили макияж. Ещё двое стояли у дальней стены, о чём-то тихо разговаривая.

— Ну что, лапка, — пропел один из моих сопровождающих. — Давай-ка превратим тебя в шикарную соску.

Я попытался что-то сказать, но он приложил мне свой наманикюренный палец к губам и мне тут же сунули в руки второй бокал.

— Выпей ещё, пупсик, ты слишком дёрганный. Рааасслаааабьсяяяяя.

Быстрые и умелые руки меня раздели. Напялили на меня чулки. Лифчик. Платье из чёрного гипюра. Парик — длинные кудри цвета пшеницы. Намазали мне лицо.

— Реснички — оп! Губки — мяу! Румянец — шик!

Я смотрел на себя в зеркало и боролся с подкатившей к горлу тошнотой. Мужик. С мешками под глазами… с сиськами… в парике.

— Готово? — Буров вошёл и хмыкнул. — Ну, ты просто бомба.

— Я так не пойду, — хрипло сказал я.

— Пойдёшь, Михаил. И не забудь, улыбайся. Ты сегодня — звезда. А звезды должны сиять.

Я встал и... мои ноги вдруг оказались ватными. Рот отказывался слушаться. Я начал заваливаться на бок. Один из тех, кто участвовал в переодевании, подхватил меня, не давая грохнуться на пол. Со второй стороны меня уже поддерживал один их тех, кто до этого стоял у стены.

— Тихо тихо, лапка, расслабься. Тебе всё понравится.

Я почувствовал, как мысли становятся лёгкими. Как будто всё — и этот ад, и прошедшие дни в страхе, и предстоящее — вдруг не имеют никакого значения. Губы расползлись в улыбке. Мне стало без причины... просто... хорошо.

— Что было в бокале? — попытался спросить я, но получилось что-то похожее на:

— Шшта ыыыы аааа?..

Мир начал размазываться и реальность прорывалась в моё сознание короткими яркими вспышками. Я как-то оказался в середине зала. Лица мелькали, как маски на карнавале безумия. Менялись губы — слюнявые, жадные, горячие губы. Меня хватали руки — грубые волосатые руки. Через ватную пелену ко мне прорывались звуки — музыка, разговоры, какой-то дикий вой, ржач, визг. Сальный смех над самым ухом. Пальцы скользили по моей шее, пальцы были на моих щеках, пальцы были везде. Горячее дыхание, запахи кожи, алкоголя, ароматизированного масла, чего-то сладкого и тухлого одновременно.

И я — тряпичная кукла, которая не в состоянии сопротивляться. И я улыбаюсь, потому что не могу не улыбаться. Ведь я больше не я. Я — никто. Времени нет. Меня нет. Есть только вспышки. И хриплый, грубый, незнакомый мне, басовитый голос, похохатывающий и повторяющий снова и снова:

— А, хорош, псина, ну, правда, звезда.