Свёкор. Исцеление страстью

Глава 11

Все происходит как в страшном, затянувшемся кошмаре, где я не участник, а лишь беспомощный зритель. Кричу, зову на помощь, голос сиплый, чужой. Пальцы трясутся так, что я с третьей попытки могу набрать номер скорой. Диспетчер говорит спокойные, выученные фразы, а я в это время пытаюсь подхватить маму, которая вся обмякла, стала невыносимо тяжелой. Её лицо серое, губы синеватые. Дышу ей в рот, как когда-то учили на курсах, но кажется, что воздух не проходит, застревает где-то в груди.

— Мама, мамочка, пожалуйста, держись, пожалуйста... — шепчу я, а сама чувствую, как по щекам текут слезы, соленые и бесконечные.

Скорая приезжает на удивление быстро. Двое парней в синей форме, спокойные, сосредоточенные, заходят в квартиру с сумками и каталкой. Я отползаю в сторону, даю им место, обхватываю себя руками, пытаясь остановить дрожь. Они щупают пульс, меряют давление, ставят капельницу. Слышу обрывки фраз: «давление падает...», «ЭКГ показывает...», «подозрение на обширный инфаркт».

От этих слов мир сужается до маленькой, черной точки. Инфаркт. Нет, только не это.

Мы выходим на улицу. Холод обдувает заплаканные глаза.

— В какую? — слышу я свой голос, слабый, испуганный.

— В ближайшую, в десятую, — бросает один из врачей, помогая накрыть маму одеялом.

В этот момент слышу резкий, властный звук тормозов. На дорогу, прямо за скорой, встает огромный черный внедорожник. Из него, не обращая внимания на правила, выходит Всеволод. Он выглядит как буря, собранная в человеческом облике. Деловой костюм, но галстук расстегнут, взгляд острый, серьёзный. Он в два шага оказывается рядом.

— Что случилось? — его вопрос ко мне, но взгляд уже на врача.

— Инфаркт, подозрение на обширный, — автоматически повторяю я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Всеволод поворачивается к фельдшеру, который руководит процессом.

— Везите в «Кардио-Центр» на Сиреневом бульваре. Сейчас.

Фельдшер, молодой парень, хмурится.

— Мужчина, я не могу. У нас маршрут прописан. Десятая больница ближе, и...

— В «Кардио-Центр», — Всеволод не повышает голос, но его тихий, стальной тон перекрывает все остальные звуки. Он делает быстрый, незаметный для посторонних жест, и пачка крупных купюр оказывается в руке у фельдшера. — Делайте, что я говорю.

Глаза у парня округляются. Он смотрит на деньги, потом на Всеволода, на его лицо, не терпящее возражений, и кивает.

— Хорошо... в «Кардио-Центр». Погружаем.

Я смотрю на эту сцену, не веря своим глазам.

— Ева, — его рука ложится мне на плечо, твердо, уверенно. — Всё будет хорошо. Садись в машину. Поедем за ними.

Я не могу говорить, не могу думать. Я просто киваю, как заводная кукла, и позволяю ему подвести меня к внедорожнику. Он открывает дверь, я падаю на пассажирское сиденье. Ремень безопасности кажется мне бессмысленной формальностью, когда внутри всё разрывается на части.

Он заводит машину, и мы плавно трогаемся, следуя за мигающими огнями скорой. В салоне тихо, пахнет кожей и его парфюмом. Я смотрю в окно на мелькающие огни, но не вижу ничего. Внутри одна лишь ледяная пустота и дикий, неконтролируемый тремор. Я сжимаю кулаки, пытаюсь унять дрожь, но безуспешно.

Вдруг его правая рука срывается с руля и накрывает мою, сжатую в холодный кулак. Большая, теплая, шершавая ладонь. Он не просто кладет её сверху, а обхватывает мою руку полностью, сжимает.

— Дыши, девочка моя, — говорит он тихо, не глядя на меня. — Всё под контролем. Я обещаю.

От его прикосновения, от этих слов по мне проходит волна тепла. Я разжимаю кулак и переплетаю свои пальцы с его. Крепко-крепко, как когда-то в детстве держалась за мамину руку.

Он не убирает руку. Так мы и едем, молча, его ладонь — мой единственный якорь в этом хаосе.

Он набирает номер на телефоне.

— Антон, это Всеволод. Нужна твоя помощь, срочно. Женщина, инфаркт, везем к тебе. Через пятнадцать будем. Нужна лучшая палата, дежурная бригада кардиологов. Да, всё верно. Спасибо.

Он говорит коротко, по-деловому, но я слышу ответ из динамика — спокойный, уверенный голос: «Конечно, Сева, всё будет в лучшем виде. Встречаем».

Когда мы подъезжаем к «Кардио-Центру», меня охватывает новый шок. Это не больница, это скорее похоже на роскошный отель. Стеклянные двери, огромный холл с хрустальной люстрой, приятная музыка и полное отсутствие больничного запаха.

У входа уже ждет бригада врачей и медсестер с современной каталкой. Скорая как раз подъезжает. Процессия — врачи, каталка с мамой — быстро и слаженно скрывается за раздвижными дверями.

К нам подходит улыбчивая медсестра в безупречно белой форме.

— Всеволод Аркадьевич, прошу вас в зал ожидания. Документы мы оформим позже, главное — стабилизировать состояние пациента.

Мы проходим за ней. Я чувствую себя Золушкой во дворце. Мягкие ковры, дорогая мебель, на стенах — картины. Никаких кричащих детей, очередей или уставших лиц.

— Здесь обслуживают высшие чины, крупных бизнесменов и... ну, тех, кто предпочитает не афишировать свои проблемы со здоровьем, — тихо говорит Всеволод, отвечая на мой немой вопрос. — Лучшее оборудование, лучшие специалисты. Твоя мама в надежных руках.

Мы садимся в мягкие кожаные кресла. Время тянется невыносимо медленно. Я то вскакиваю, то снова сажусь, грызу ногти, смотрю на часы. Всеволод сидит спокойно, его присутствие — единственное, что не дает мне слететь с катушек.

Наконец, появляется врач — тот самый Антон, немолодой, с умными, добрыми глазами и сединой на висках.

— Сева, — кивает он Всеволоду, затем поворачивается ко мне. — Ева Александровна? Состояние вашей мамы удалось стабилизировать. Острый коронарный синдром, да, но до обширного инфаркта, слава Богу, не дошло. Жизни ничего не угрожает.

Из меня вырывается такой глубокий, такой облегченный вздох, что кажется, я выдохнула всю душу. Ноги наконец-то подкашиваются, и я оседаю в кресло.

— Спасибо... Огромное вам спасибо...

— Мы оставляем её здесь на неделю. Будем наблюдать, проводить терапию, сделаем коронарографию. Потом посмотрим по динамике. Не волнуйтесь, всё будет хорошо.

Он улыбается, пожимает руку Всеволоду и уходит.

В зале снова остаемся только мы. Тишина. И в этой тишине на меня накатывает всё сразу — страх, стыд, благодарность. Я поворачиваюсь к Всеволоду, и слова вырываются сами, рывками, сквозь подступающие слезы.

— Всеволод... я... я не знаю, что бы я без тебя делала. Я такая дура, такая истеричка... Я не справилась, я чуть не... — голос срывается.

Он встает, подходит ко мне и берет моё лицо в свои ладони. Его большие, теплые пальцы осторожно вытирают слезы с моих щек.

— Тихо, тихо, девочка моя. Ты не дура. Ты сильная. Ты пережила ад, и ты держалась. Всё хорошо.

Он наклоняется, и его губы касаются моих. Это не поцелуй страсти, как вчера. Это что-то другое. Нежное, ласковое, бесконечно бережное прикосновение. Он как будто пьет мои слезы, успокаивает, прощает. Я закрываю глаза и растворяюсь в этом ощущении, в его силе, в его заботе.

Потом он отрывается, берет меня за руку.

— Пойдем.

— Куда?

— У меня есть личная палата здесь.

Он ведет меня по-тихому, пустынному коридору, открывает дверь в одну из палат. Это снова не палата, а скорее номер люкс в хорошем отеле — большая кровать, мягкий диван, своя душевая.

Он заходит внутрь, поворачивается ко мне и закрывает дверь на ключ.

В его глазах появляется тот самый, знакомый огонь. Голодный, жадный.

— Я скучал по тебе, — говорит он просто, подходя ко мне.

Он обнимает меня, и на этот раз его поцелуй уже другой. Глубокий, властный, полный той самой страсти, что сводила меня с ума прошлой ночью. Я отвечаю ему, впиваясь пальцами в его плечи, забывая обо всем — о больнице, о маме, о стрессе. Есть только он. Его запах. Его прикосновения.

Мои руки сами тянутся к его рубашке. Я дрожащими пальцами расстегиваю пуговицы одну за другой, сдираю с него эту дорогую ткань, обнажая его мощный, загорелый, накаченный торс. Он помогает мне, потом его руки находят край моего лонгслива. Он медленно, соблазнительно, стягивает его через голову, и я остаюсь в одном лифчике.

Затем его пальцы щелкают пряжкой на его ремне. Я, не отрываясь от его поцелуя, расстёгиваю молнию на брюках. Тяжелая ткань падает на пол. Он делает то же самое с моими джинсами, стаскивая их вместе с трусиками вниз по моим ногам. Приподнимает меня и укладывает на широкую, прохладную простыню.

Он нависает надо мной и его губы не отпускают моих. Он целует меня так, словно хочет запечатать внутри всю боль, весь страх. Его ладони скользят по моему телу — по бокам, по животу, ласково, почтительно, но с ноткой собственности, которая заставляет меня сгорать.

— Ты так прекрасна, — шепчет он, его губы опускаются ниже. Он целует мой живот, мой пупок, заставляя меня вздрагивать от каждого прикосновения его губ и шершавого языка.

А потом он опускается еще ниже. Его руки мягко раздвигают мои ноги. Его дыхание горячим веером обжигает самую нежную, самую трепетную часть меня. И затем... затем его язык проводит по всей длине моей киски, медленно, наслаждаясь, от самого низа до чувствительного бугорка наверху.

Я вскрикиваю и закидываю голову назад, впиваясь пальцами в простыни. Это слишком. Слишком интимно, слишком по-хозяйски, слишком блаженно. Он не торопится. Он ласкает меня языком, то широкими, плоскими движениями, то быстрыми, точечными касаниями кончика. Он находит ритм, который заставляет мое тело выгибаться и стонать, забыв о стыде, о месте, о времени.

Волны удовольствия накатывают одна за другой, становясь все сильнее, все неотступнее. Я чувствую, как внутри всё закручивается в тугой, горячий клубок, готовый вот-вот разорваться.

— Всеволод... я сейчас... — лепечу я, не в силах вынести этого сладкого напряжения.

Он поднимается надо мной, его глаза горят в полумраке комнаты. Он направляет свой член, огромный и твердый, к моему влажному, готовому для него входу.

— Моя девочка, — хрипло говорит он и медленно, дав мне привыкнуть входит в меня.

Он заполняет меня всю, до самых краев. Та самая, непривычная вначале боль от его размеров быстро сменяется чувством невероятной наполненности, единения. Он начинает двигаться, и это уже не яростные толчки прошлой ночи, а глубокие, размеренные, невероятно чувственные движения. Каждым из них он будто говорит: «ты в безопасности», «ты моя», «всё хорошо».

Я обнимаю его за спину, впиваюсь ногами в его бедра, отвечая ему, двигаясь навстречу. Мир сужается до скрипа кровати, до нашего прерывистого дыхания, до влажного звука наших тел. Я тону в нем, в его силе, в его страсти, в этой странной, запретной нежности.

Ощущение нарастает, становится всеобъемлющим. Я чувствую, как он ускоряется, его дыхание срывается. Его пальцы впиваются в мои бедра.

— Ева... — рычит он.

Моё имя на его губах становится спусковым крючком. Взрыв. Я кричу, зажмурившись, чувствуя, как всё внутри сжимается и затем разряжается ослепительной, оглушительной волной удовольствия. Через мгновение я чувствую, как он напрягается и изливается в меня, горячим потоком, с глухим, удовлетворенным стоном.

Он замирает на мне, его вес давит, но это приятная тяжесть. Мы лежим, пытаясь отдышаться, сплетенные воедино. В ушах звенит, по телу бегут мелкие судороги.

Он медленно выходит из меня и переворачивается на бок, не отпуская, прижимая к себе. Его рука лежит на моей груди, ладонь чувствует бешеный стук моего сердца.

Никто не говорит ни слова. В палате тихо, лишь слышно наше дыхание.

За стенами этой комнаты — больница, больная мама, сломанная жизнь. Но здесь, в его объятиях, на этой кровати, есть только странное, хрупкое, невероятное затишье. И я понимаю, что цепляюсь за него, как за единственную надежду. И мне страшно от этой мысли. Но отпустить — еще страшнее.