Токсичный

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Знакомая снисходительная барабанная дробь и зловещий бас «Every Breath You Take» эхом отдавались из динамиков гипермаркета где-то надо мной.

Я всегда ненавидела, насколько хищно звучала была эта песня. Она напоминала мне о периоде жизни, который я давно отправила в категорию «никогда больше», но моя личная неприязнь к её тексту на какое-то время отвлекала от того факта, что я дрожала, как гребаный лист.

Мне не место было в этом конце прохода.

Мой взгляд пробежался по ярким полкам передо мной. Сахарно-сладкая улыбка фотомодели с рекламного стенда справа насмешливо сверкала мне в лицо. От этого у меня скрутило желудок, и кислота поползла к горлу, обещая рвоту. Надо было пропустить обед, но свекровь не позволила просто завезти близнецов и уйти — она настояла, чтобы я съела приготовленный ею суп перед уходом.

Это было ошибкой. Резкий запах курицы-гриль с горячего прилавка у входа в магазин ситуацию не улучшал — пахло тухлятиной. Музыка на секунду оборвалась. Кассирша по внутренней связи попросила проверить цену, и мелодия снова зазвучала. Может, мне только казалось, но она стала громче на фоне неумолимого грохота моего сердца в ушах.

Мои скользкие от пота ладони вцепились в ручку тележки, в лёгких с хрипом застрял нервный выдох.

Успокойся, черт возьми, Ракель.

Но я не могла, потому что перспектива пережить это снова парализовала.

Зрение поплыло, буквы на упаковках расплылись, равновесие покинуло тело, и на миг проход завертелся перед глазами в вихре жёлтых ценников с обещаниями лучших цен и яркого люминесцентного света над головой.

— Возьми себя в руки, — процедила я сквозь зубы.

Моргнула дважды, фокус вернулся, и я заставила себя вдохнуть через нос. Шон на моём месте велел бы пройти метод заземления «5-4-3-2-1», но у меня не было на это времени.

Ладно, я справлюсь. Просто выбрать что-нибудь одно. Мне это было не в новинку.

Результат менее чем за две минуты.

На самом деле все, что потребовалось, — это одна минута, верно?

Твоя жизнь может измениться вот так просто.

Моя рука вытянулась вперёд, выбирая наименее пугающий из полудюжины вариантов передо мной. Хотя коробка весила меньше грамма, она ощущалась как десятифунтовый груз, когда я бросила её в тележку. Она отскочила от упаковки Pampers и застряла у металлической решётки, полностью выставляя на показ, что я, Ракель Мари Флэнниган, — самая плодовитая сука на Северо-Восточном побережье, которой не следует даже мочалку делить с мужем, не говоря уже о страстном взгляде, потому что это, это не должно было произойти.

После аварии, с достоинством судьи, акушер-гинеколог, которая буквально переместила мой мочевой пузырь и кишечник, чтобы достать двоих детей почти на два месяца раньше срока, сказала, что это будет трудно.

Нет, точнее, её слова были — «крайне маловероятно».

Мы это приняли. Смирились с этим.

Так почему, блять, я была не на другом конце ряда, выбирая между прокладками с крылышками или без (ну серьёзно, можно ли доверять людям, которые выбирают «без»?) и между тампонами лёгкой или сверхвпитывающей степени? С тампонами я была на «ты», ведь они получили достаточно эфирного времени с моей вагиной с того злополучного лета девяносто второго, когда у меня начались первые месячные.

В эту минуту я хотела только поохать в ужасе, разглядывая вложенную в коробку брошюрку на тонкой бумаге про риск токсического шока от ночного тампона, чтобы почитать на ночь, а не… мой взгляд против воли нашёл злополучную коробку.

Вот это.

Хотя, полагаю, коробка была ни при чём. Виновато то, что наше с Шоном понятие «безопасного секса» в последние годы в украденные моменты сводилось к тому, чтобы не перевернуться на слишком разговорчивого Tickle Me Elmo (Прим. Tickle Me Elmo — это конкретная популярная игрушка в виде красного плюшевого Элмо (персонаж из Улицы Сезам), которая начинает смеяться и вибрировать, если её щекотать) — постоянного жителя нашей кровати благодаря малышам, которые настаивали, чтобы он там оставался; плюс наше весьма прихотливое представление о контрацепции, которое, для ясности было равно нулю, пшику, ничего, вообще. Потому что «крайне маловероятно» для нас означало «невозможно», иначе почему, блять, они просто не сказали бы «возможно, но лучше всё же использовать предохранение» вместо того мрачного бреда, которым нас накормили перед выпиской из больницы.

Серьёзно, разве было недостаточно того, что я едва не умерла? Они же ясно дали понять, что весь этот сценарий вряд ли когда-либо повторится.

Так что, биология в сторону — какого чёрта я оказалась здесь?

Если бы я знала, что это всё ещё входит в зону возможного, возможно, я бы проявила хоть каплю осторожности в те дни, когда Шон приходил домой на обед с голодным блеском в тёмных глазах и кривой улыбкой на губах, пока близнецы спали. Я бы подумала дважды, прежде чем согнуться над кухонным островом со спущенными до щиколоток леггинсами, когда он торопливо входил в меня, а радионяни всё ещё были в поле зрения. Господи, он же даже не пытался кончить в стороне (не то чтобы этот метод был надёжным).

«Крайне маловероятно» никак не должно было означать задержку менструации. И я сейчас не говорю о неделе-двух, которые я могла бы списать на стресс или последствия низкого уровня железа. Кажется, последний раз месячные у меня были в уикенд по случаю Дня труда.

И чтобы ещё больше всё это подчеркнуть — рядом с Pampers и коробкой лежали одинаковые детские костюмы тыкв для малышей, потому что до Хэллоуина оставалось всего два дня. Пенелопа, моя лучшая подруга, и я вынашивали этот план целую вечность — ведь между её нынешним «беременным мозгом» и моей врождённой нерешительностью мы были просто парой, созданной на небесах. В итоге мы сошлись на том, что её сын, Кристофер, будет в костюме пугала, а близнецы станут частью его тыквенного огорода.

А это означало, что я опаздывала почти на полтора месяца.

Полтора месяца.

Это уже совсем не похоже на стресс или проблемы с железом. Нет, это могло значить только одно…

— Я беременна, — выдохнула я с обречённостью, прижимая ладонь к боку. Сердце колотилось так яростно, что я ощущала его вибрацию в горле. Господи, я снова беременна.

И я даже не знала, хочу ли я этого.

— Поздравляю! — я вздрогнула от чрезмерно восторженного мужского голоса, резко повернув голову в его сторону, а потом нахмурилась.

Большие карие глаза щенка сверкали от радости, пока незнакомец разглядывал меня, широко улыбаясь и, как я предположила, пытаясь казаться обезоруживающим для обычного человека.

Но я — не обычный человек. Внутри меня мгновенно вспыхнуло недоверие.

Может, я и прожила последние три года в пригородном аду, и даже признала существование соседей, когда гуляла с близнецами, и занялась садоводством ради умиротворения, но всё это не означало, что я хочу разговаривать с незнакомцами в супермаркетах. Тем более с мужчинами, которые выглядят так, будто находятся в одном заусенце от полного нервного срыва.

Но я не могла отвести от него взгляд и заглушить в ушах тревожное жужжание опасности. У него был орлиный нос, чуть изогнутый посередине, чисто выбритое лицо, несмотря на тёмную щетину, проступающую на коже, и аккуратно зачёсанные чёрные волосы. На вид ему было не больше двадцати шести, несмотря на строгое одеяние: серое пальто-накидка поверх белой рубашки с галстуком и зажимом, чёрные чиносы и начищенные броги с перфорацией.

Когда он переступил с ноги на ногу, я инстинктивно отступила. Его губы опустились вниз, образуя недовольную складку.

Внешне он выглядел безвредным. Но в нём было что-то, от чего у меня мурашки бежали по коже.

Я просто параноик? Похоже на то — старые привычки умирают медленно.

Прошли годы, но после всего пережитого мне до сих пор было трудно понять, когда я действительно преувеличиваю, а когда мои инстинкты просто пытаются меня уберечь. Господь свидетель, раньше мой талант к распознаванию людей был полным дерьмом.

Но чем дольше он меня разглядывал (его внимательный взгляд не дрогнул ни на миг) тем хуже я себя чувствовала. Он выглядел неуместно в этом магазине, в этом ряду — между тестами на беременность с одной стороны и женскими гигиеническими товарами с другой.

Моя интуиция шёпотом отдала едва уловимую команду, в которой нельзя было не почувствовать тревогу: уйди из этого ряда. Где-то вдалеке я отчётливо слышала, как ребёнок надрывается от крика.

Его улыбка померкла, когда я заставила свои подкашивающиеся ноги повиноваться и, обернувшись на него в последний раз через плечо, обхватила обеими руками ручку тележки. Я выкатала её из ряда, проходя мимо стойки аптеки, колёса жалобно заскрипели, пока я отходила всё дальше — и от плачущего ребёнка, и от незнакомца.

Несмотря на то, что между нами уже было приличное расстояние, чувство тревоги всё ещё гнало кровь по венам. Я решила списать всё, ну… на эту коробку.

Помотав головой, чтобы стряхнуть остатки неприятного разговора, я выудила из кармана джинсов список покупок и, облокотившись на ручку тележки, пробежалась глазами по торопливым каракулям, уточняя, что ещё осталось взять.

Памперсы.

Тест.

Молоко.

Клементины.

Шон любил клементины по вечерам в осенне-зимние месяцы. Охлаждённые, с кусочком тёмного шоколада, от которого я откусывала, прижимаясь к нему на диване в поисках его тепла.

Я бы не отказалась и от винограда. Оправившись от недавней встречи и вернув пульс к норме, я покатила тележку к холодильникам с молочной продукцией, стараясь игнорировать, как волоски на затылке встали дыбом, а по коже пробежал озноб.

«Я всегда мёрзну в этом ряду», — успокоила я себя. Но по привычке всё же огляделась по сторонам — ничего подозрительного, покупатели спокойно тянулись за молоком и яйцами.

И всё же, даже понимая, что я в безопасности, я почувствовала, как неприятная тяжесть в животе усиливается, когда дрожащими руками потянулась к дверце холодильника. Что, чёрт возьми, происходит со мной? Прочистив горло, я вытащила кувшин двухпроцентного молока.

Неужели прошло так много времени с тех пор, как я в последний раз ощущала такой внутренний дискомфорт от чужого присутствия, что моя реакция «бей или беги» никак не могла выйти из режима перегрузки? Если кто и знал толк в травматических реакциях, так это я. Последние три года я провела в кабинете терапевта. Я знала, как легко можно снова оказаться в точке срыва.

Но это не меняло того, что прошло уже много времени с тех пор, как мне приходилось уговаривать себя таким образом.

— Твой опыт реален, — пробормотала я своей перевозбуждённой нервной системе, как меня учили на терапии. — И нормально чувствовать себя тревожно. Но ты в безопасности, и сейчас нет никакой угрозы.

И это была правда. Угроз не было уже много лет. У меня была хорошая жизнь, счастливая жизнь — жизнь, за которую я работала до изнеможения, чтобы почувствовать, что заслужила её. И ничто не должно было этому помешать. Ни какой-то придурок в пальто, от которого веяло прошлой жизнью, ни эта коробка, ни я сама. Это был мой первый за долгое время день для себя, и я собиралась насладиться им, прежде чем забрать детей, вернуться домой и увидеть мужа.

Нормально.

Безопасно.

Собравшись с мыслями и чувствуя себя хоть на каплю лучше, я подвинула кувшин к откинутому детскому сиденью. Но в тот же миг, как эта ясность пришла, она испарилась — тёмные, сальным блеском поблёскивающие глаза встретились с моими в отражении дверцы холодильника.

Сердце рухнуло куда-то вниз.

Когда я взглянула прямо на него, незнакомец улыбнулся, и эта улыбка, как медленно распространяющийся яд, вплелась в мою тревогу.

Это была та улыбка, от которой чувствуешь себя жертвой, и тот взгляд, что преследует в кошмарах годами.

Сжав челюсть, я сузила глаза.

— Чего вы хотите?

— Обезжиренное полезнее, — жизнерадостно произнёс он. Я в оцепенении наблюдала, как он открыл дверцу холодильника, упёр её в бедро и потянулся за обезжиренным молоком. Дверца с лязгом закрылась, когда он развернулся в своих брогах и потянулся к молоку в моей тележке.

— Давайте я это уберу, а взамен…

В другой жизни я бы врезала ему.

Вместо этого мои лопатки свелись, и я метнула в него взгляд, который мог одним махом снести ему голову с плеч, дёрнув тележку прочь, за пределы его досягаемости.

Я больше ничья жертва.

— Не знаю, кто ты, но тебе пора проваливать, — предупредила я. По-пригорoдному это означало: этому мелкому засранцу пора развернуться на сто восемьдесят и оставить меня, блядь, в покое.

Его гладкий лоб прорезала морщина, в осанке появилось напряжение, а пальцы крепче сжали ручку кувшина. Шёпот в голове подталкивал меня увеличить дистанцию. Я отвела взгляд ровно на секунду — ровно настолько, чтобы заметить, как белеют его костяшки, когда он проверяет хватку на кувшине.

Он может метнуть его в меня.

Но, словно свидетеля автокатастрофы, искажённое выражение его лица заставило меня замереть.

Он выглядел как чудовище.

Краснота играла на бледной коже, заливая румянцем щеки; вена на виске вздулась, зрачки расширились так, что радужка почти исчезла.

Моё тело напряглось в ожидании удара, пальцы и ступни защекотало от прилива крови, а в голове вспыхнули воспоминания. Есть вещи, которые невозможно забыть, если ты вырос в доме, где предпочитали насилие разговорам.

Время замедлилось, проход словно опустел, оставив нас двоих. Необузданная ярость исходила от него, грудь вздымалась в рваном, неровном дыхании. Если бы я не знала, что бегство спровоцирует его (как это бывает с любым загнанным зверем,), я бы уже выскочила отсюда, бросив тележку.

И вдруг, в одно мгновение, насилие исчезло с его лица: кто-то подошёл к нам, чтобы взять молоко. Он снова стал воплощением контроля и спокойствия, как торнадо, которое пронеслось мимо, но так и не коснулось земли. Если бы не бешеный стук сердца, я бы решила, что мне всё привиделось.

Он прижал руку к груди в жесте извинения, когда другой покупатель улыбнулся нам и вернулся к своей тележке.

— Простите, я учусь в мединституте, — начал он, чуть сутулясь. Но я заметила, как дёрнулся мускул на его челюсти, а он изо всех сил удерживал улыбку. — Хочу стать акушером.

Нет, ни хрена мне это не привиделось. Я выдохнула сквозь зубы, всё ещё на взводе, пока по магазину раздавался «Creep» группы Radiohead.

Господи, кто там сегодня диджей?

— Совет: не думайте, что знаете всё о своих будущих пациентах и их образе жизни, — я повернулась к нему спиной, колёса жалобно заскрипели, когда я толкнула тележку, а ручка скользнула в ладони, покрытой потом. — И я буду признательна, если на этот раз ты, блядь, оставишь меня в покое, — добавила я, не оборачиваясь.

Я, может, и не надрала бы ему задницу, но устроила бы, блядь, сцену, если бы пришлось. Меня успокоило, что я не услышала самодовольного шуршания его шагов по отполированному полу за спиной.

Вырулив в отдел с овощами и фруктами, я выдохнула с облегчением при виде толпы. Кто-то отрывал пакеты от рулонов, кто-то проверял фрукты на прилавках, а туман от только что опрысканных овощей тянулся ко мне, охлаждая горячую, липкую кожу. Никогда в жизни я не была так благодарна за толпу.

Поставив тележку в стороне от потока людей, я поправила ремень сумки на плече и протиснулась к аккуратной пирамиде цитрусовых, разложенных по отдельным секциям. Потянулась за ярким оранжево-синим сетчатым пакетом, подняла его, проверяя, нет ли вмятин или признаков преждевременной порчи.

Тень, приближавшаяся ко мне сбоку на полной скорости, мелькнула краем глаза, и я выронила клементины.

Я отпрянула, вскинув руки и тихо охнув.

Это был не он.

Пожилая женщина слева нахмурилась, но тут же смягчила выражение лица. Она убрала руку от клементинов, к которым тянулась, и чуть склонила голову с беспокойством:

— С вами всё в порядке?

Дерьмо.

Выдохнув, я кивнула и пробормотала извинение. Щёки загорелись от смущения. Я снова схватила клементины и поспешила прочь. Мне нужно было убраться отсюда к чёрту. Положив фрукты рядом с кувшином молока, я развернула тележку и покатила её в сторону касс, чувствуя облегчение от звука «пик», где где-то впереди пробивали покупки.

По пути я остановилась у аккуратной стопки упакованного винограда с глянцевыми ягодами.

Как раз то, чем я хотела побаловать себя сегодня вечером. Это был последний шанс — скоро сезон закончится. Быстро осмотрев прозрачные пластиковые контейнеры, я выбрала маленькую упаковку сзади: круглые зелёные ягоды были идеальными, без единого изъяна.

Поворачиваясь, чтобы положить виноград рядом с молоком и клементинами, я увидела, как в мою сторону с размаху летит чья-то рука — промелькнул знакомый тёмный бушлат.

Шмяк!

Наказующий удар пришёлся по винограду, выбив его из моих рук, запястье резко отогнуло назад. Крышка слетела, и ягоды разлетелись по воздуху.

Из моих губ вырвался сдержанный возглас удивления, я рефлекторно втянула голову в плечи, прикрывая лицо предплечьем и игнорируя боль, прострелившую запястье, пока вокруг меня сыпался град виноградин.

Я снова почувствовала себя маленькой девочкой.

— Никакого. Ебаного. Винограда. Никогда! — проревел он в ярости.

Основанием спины я наткнулась на прилавок с виноградом, съёжилась, а в супермаркете вдруг воцарилась зловещая тишина. На себе я почувствовала жгучие взгляды других покупателей, опустила руку, тяжело выдыхая, и встретилась глазами с тем самым ублюдком.

Злоба исказила его лицо; аккуратно уложенные волосы были взъерошены, будто он в отчаянии пропускал их сквозь пальцы, одежда помялась, галстук съехал набок.

Я скосила взгляд влево, в животе закипала паника. Беги, Ракель. Беги и, блядь, не останавливайся. Но, чёрт возьми, ноги не двигались.

— Не смотри на них, — рявкнул он, глаза чуть не вылезли из орбит. — Смотри на меня.

Эти слова разрушили заклятие оцепенения.

— Отъебись. От. Меня! — крикнула я. Глаза жгло от подступивших слёз, но будь я проклята, если дам им упасть.

И как законченный социопат, он вдруг смягчился. Но я успела заметить тень удовольствия в его похотливом взгляде.

— Тш-ш, не плачь, — пропел он, протягивая ту самую руку, что ударила меня. Я резко отшвырнула её, и кожу обожгло от места соприкосновения.

Этот ублюдок сам нарывался. Он дёрнулся назад, явно не ожидая, что я на такое способна.

Я оскалилась:

— Я повторять не буду, жалкий кусок дерьма. Оставь меня, блядь, в покое. — Голос дрожал, но я так жёстко не говорила уже много лет.

— Виноград токсичен, — примиряюще заговорил он, цокнув языком. — В кожуре много ресвератрола, токсичного соединения, которое увеличивает риск осложнений при беременности. Может вызвать диабет…

— Сэр, — хрипловато перебил его мужской голос. Я подняла глаза и увидела двух охранников магазина, стоящих плечом к плечу, словно стена из мышц. — Нам придётся попросить вас покинуть помещение.

Вокруг нас раздались испуганные, возмущённые перешёптывания покупателей.

— Покинуть? — он произнёс это так, будто предложение было нелепым. — С какой стати? — парировал он и обвинил меня пальцем: — Эта женщина пытается убить своего ребёнка. — Последнее слово он выделил, и я невольно поморщилась.

— Вы это слышали? — спросил кто-то.

— Он сказал, что она пытается убить ребёнка?

Нет. Не пыталась.

Опустив подбородок, я уставилась на смятые, уже потемневшие виноградины, разбросанные по полу. Я и не знала, что они токсичны. Почему мне никогда раньше об этом не говорили? Это звучало… сумасшедше.

Примерно как и он.

Я сжала зубы так сильно, что заныла челюсть. Тело тряслось, пальцы вцепились в ремень сумки. Запястье ныло от удара, когда он выбил у меня виноград.

— Мэм, вы знаете этого мужчину?

Я покачала головой, нижняя губа задрожала. Неужели я сейчас расплачусь?

«Чёрт возьми, Ракель, держи себя в руках».

— Он преследует меня последние пятнадцать минут.

Надо было просто уйти и заехать в CVS (Прим. CVS — крупная американская сеть аптек и магазинов, где продаются лекарства, товары для здоровья, косметика, продукты и бытовые мелочи.).

— Может, он сталкер, — пробормотал кто-то.

Его глаза сверкнули, вена на виске снова вздулась.

— Я защищаю тебя. — Даже это прозвучало как завуалированная угроза.

— Я тебя не знаю, — прошипела я в ответ.

— Ладно, приятель, — сказал второй охранник, обхватывая его за бицепс.

Незнакомец резко дёрнулся, вырываясь:

— Не смей меня, блядь, трогать! — взорвался он, сбросив маску приличий и снова привлекая внимание почти всех в отделе овощей и фруктов.

Щёки жгло от унижения, в животе всё сжалось. Господи, уберите меня отсюда к чёрту.

Охранник сузил глаза. На этот раз он схватил его обеими руками и потащил назад.

— Убийца! — заорал он на меня во всю силу лёгких.

Я скрестила руки на груди, тяжело втягивая воздух через нос. Подошли ещё двое охранников, с такими же серьёзными лицами, и взяли извивающегося незнакомца в кольцо.

— Вы в порядке? — спросил один из них.

— Да, я… — ложь застряла на языке. Нет, я не была в порядке.

Когда-то, в другой жизни, я бы дала отпор — но теперь… теперь у меня было ради кого жить. Семья, которую я ни за что не подвергну опасности. Я покачала головой, и слёзы, больше не удерживаемые, вырвались наружу, горячей дорожкой скатываясь по скулам.

Прошли годы с тех пор, как я чувствовала себя так. И годы с тех пор, как у меня была причина с этим бороться.

— Кто-нибудь… — мой голос сорвался на всхлип, когда я позволила эмоциям взять верх, зная, что именно этого хотел бы от меня Шон. — Кто-нибудь сможет проводить меня до машины после того, как я заплачу?

Моим малышам всё ещё нужны подгузники.

Моему мужу — молоко и его клементины.

А мне — тест на беременность.

Охранник улыбнулся тепло и понимающе, кивнув.

Но это никак не заглушило затихающих криков, в которых слышалось обещание невыразимого насилия, стоит только представиться случаю.