Токсичный

ГЛАВА ВТОРАЯ

Меня удивило, что дрожь не утихла.

Я даже не помню, как добралась домой — словно вела машину в оцепенении от тревоги. Дрожащтие, сжимающие кожаный руль руки, вибрация машины всё ещё чувствовалась подо мной, хотя я уже стояла на вымощенной, полукруглой подъездной дорожке у дома.

Я была в безопасности, но всё равно навязчиво осматривала окрестности, а потом снова ловила в зеркале заднего вида взгляд своих красных от слёз глаз и пятнистые от волнения щёки.

Я была в полном, блядь, беспорядке.

После того как двое охранников проводили меня до моего внедорожника, я успела доехать всего до одного светофора от супермаркета. Ждала, чтобы повернуть направо, и только тогда окончательно сорвалась — большие, рваные рыдания, которые было трудно взять под контроль. Всё это выбило меня из колеи именно своей внезапностью. И даже оказавшись дома, далеко от опасности, я никак не могла отделаться от ощущения, что что-то не так, несмотря на вполне нормальную картину вокруг.

Почему я не могла взять под контроль эту реакцию «бей или беги»? Каждый раз, когда мне казалось, что я её удерживаю, новый прилив парализующей тревоги захлёстывал меня. Зубы стучали, когда я откинулась на спинку сиденья; кожа кресла тихо скрипнула, когда я положила руку на живот и сосредоточилась на дыхании, чувствуя, как сердце бьётся о рёбра, грозя вырваться наружу.

Я была слишком подавлена, чтобы даже позвонить Шону после того, как уехала, потому что знала — это превратится в целую историю. Он бы примчался в магазин, готовый порвать кого-то в клочья. Мария была бы на телефоне, цитируя статьи уголовного кодекса, а её жених, Джордан, уже запросил бы видеозаписи с камер наблюдения.

Всё превратилось бы в семейное дело, а мне это сейчас было ни к чему.

Я просто хотела забыть обо всём.

Спираль тревоги снова закрутилась внутри, принося новое, тревожное предупреждение. Мне нужно было заземлиться. Адреналин всё ещё бился во мне тяжёлой, настойчивой волной, почти вызывая тошноту. Я уронила голову на правое плечо.

— Давай, Ракель, — подбодрила я себя.

Мне нужно было сосредоточиться хоть на чём-то, кроме самой тревоги. Перевела взгляд на дом, который я так любила, и зацепилась глазами за нашу симпатично украшенную к Хэллоуину террасу.

Две тыквы с «двойняшкиным» дизайном сияли с крыльца. На выходных Шон и я вырезали для них узоры после того, как они порисовали по поверхности смываемым маркером. Мы позволили им самим попробовать вынуть мякоть, смеясь, пока они покрывались тыквенными внутренностями. Как-то я умудрилась запутать в волосах куски мякоти. Шон аккуратно вытащил их, прижимая меня к себе сгибом локтя, с игривым блеском в глазах и обещанием помыть мне голову, когда уложим близнецов спать.

Выходные были единственным временем, когда у нас появлялись силы друг для друга.

От воспоминания губ коснулась лёгкая улыбка. Это было так… нормально.

Моя жизнь стала нормальной — в отличие от того, какой она была в юности.

И в отличие от того, какой она оказалась сегодня днём.

Страх снова пронзил вены, пальцы сжали руль ещё крепче. Я зажмурилась и выдохнула напряжённый воздух, а потом втянула новый — но он всё равно не наполнил лёгкие так, как хотелось.

«Соберись, Ракель».

Тот ублюдок из магазина засел у меня в голове, и это бесило меня почти сильнее, чем то, что он меня коснулся. Синяки заживают, а слова оставляют шрамы.

«Я не убийца, даже если ем виноград или решу, что… не хочу…»

Я сглотнула ком в горле.

Он не прав. Но как долго это теперь будет меня преследовать? Мне ведь потребовались годы, чтобы смириться с прошлым. Насколько этот случай откатит меня назад, если сейчас он был мне совсем ни к чему?

Это просто какой-то мудак, вероятно, не принимающий таблеток; наверняка это ничего не значило и могло случиться с кем угодно, убеждала я себя.

Не то место, не то время, но это не значит, что я всё ещё в опасности.

Всего лишь аномалия.

Аномалии случаются. Я знала это лучше, чем кто-либо.

Открыв глаза с новым намерением успокоиться, я заметила угол декоративной паутины, которую прикрепила к тёмно-серому кирпичу; ветер шевелил её, а по всей поверхности были разбросаны чёрные точки пластиковых пауков. На тюке сена сидел пластиковый скелет, которому я дала имя Скалли, потому что близнецы спрашивали его имя уже несколько раз, а слово «скелет» было для них слишком трудным.

Хотя у них всё равно получалось ближе к «Скэри» (Прим. Scary — «страшно»), что, пожалуй, тоже подходило.

В прошлом году они были ещё слишком маленькими, чтобы оценить Хэллоуин, но в этом уже могли бегать, складывать короткие предложения и держать в руках собственное ведёрко.

В детстве я любила Хэллоуин — во многом из-за того, что мы жили впроголодь. Отец так часто попадал в тюрьму и выходил оттуда, что стабильная зарплата была редкостью. Паулин, та, что меня родила, хоть и была находчивой, никогда бы не отказалась от дохода, который зарабатывала, лёжа на спине, ради своих детей — она скорее держала бы нас на грани голодной смерти, насколько это юридически позволяла бы опека, прежде чем вмешаться.

Так что мы с сестрой научились растягивать дешёвые хэллоуинские конфеты, чтобы хватило на весь год. Сроки годности были для нас лишь рекомендацией, а если постараться, можно было убедить себя, что чипсы вовсе не отсырели. Мы не брезговали обойти одни и те же дома дважды, таская наволочки вместо милых хэллоуинских вёдер, вроде тех, что я купила близнецам.

Тогдашние соседи даже не удивлялись, потому что сами всё знали. Для нас с Холли Джейн Хэллоуин значил гораздо больше, чем для других детей — это была спасительная соломинка.

А когда я стала слишком взрослой для Хэллоуина, по совету Паулин перешла на сигареты. Их, что удивительно, было достать проще, чем еду.

Но после смерти Холли Джейн я полностью вычеркнула этот коммерческий праздник из памяти. Лишь когда я выбрала жизнь с Шоном в нашем идиллическом пригороде, где любили отмечать праздники, выбрала саму себя и этот прекрасный дом, в котором мы растили семью, я снова позволила себе оценить этот день таким, каким он был на самом деле.

Днём, когда дети могут просто быть детьми — наряжаться и веселиться.

В первый год, что мы жили здесь, мы сидели на крыльце с отдельными термосами горячего безалкогольного глинтвейна из яблочного сидра, раздавали конфеты и умилялись милым маленьким «кошелек-или-жизнь». Мы обменивались улыбками, зная, что внутри меня растут те жизни, которые однажды будут так же радостно бежать по этим крыльцам.

И их конфеты не придётся растягивать по другой причине, кроме как ради профилактики кариеса и сдерживания сахарного перевозбуждения.

На второй год мы с близнецами, укутанными в тёплое, прошлись по кварталу, чтобы посмотреть хэллоуинские украшения, — это было скорее для нас, чем для них. Ни один из нас прежде не видел ничего настолько масштабного, как то, что жители Итона устраивали к Хэллоуину. Некоторые дома выглядели как настоящие киносъёмочные площадки, настолько усердно хозяева подходили к декорациям — на их фоне наш Скалли и наши тыквы казались почти скромными.

Этот год был для близнецов настоящим обрядом посвящения. Теперь они понимали, что происходит. Всю осень они репетировали, тонкими писклявыми голосками выкрикивая «кошелек или жизнь» и гордо таская пустые ведёрки.

А вот что будет в следующем году… я не знала, потому что, если честно… новая беременность казалась мне вызовом судьбе.

Первый раз мне повезло. Они выжили. Я выжила — против всех прогнозов.

Но если я беременна снова? После того как в первый раз буквально торговалась с высшей силой за жизнь… я не верила, что Госпожа Удача окажется на моей стороне дважды.

И я не из тех, кто дразнит Мрачного Жнеца.

Я отказывалась давать ему повод.

Собрав сумку и пакет с покупками с пассажирского сиденья, я положила их себе на колени, ещё раз окинула взглядом двор. Почувствовав то максимальное подобие спокойствия, на которое была сейчас способна, я зажала ключ от дома между большим и указательным пальцами, а пакеты накинула на другую руку.

Хотя всё выглядело как обычно, распухший ком тревоги внутри подсказывал, что нужно как можно быстрее попасть в дом и запереть дверь.

Зловещий карканье ворона раздалось в воздухе, когда я открыла дверцу и выбралась из водительского сиденья так быстро, как могла. Проглотила сухой ком в горле и с силой захлопнула дверь бедром. Пакет и сумка качнулись, пока я бежала по гладкому асфальту нашей подъездной дорожки, а затем их качание отразилось эхом уже по деревянным ступеням крыльца.

Меня не покидало ощущение, что за мной что-то надвигается, что невидимые стены сужаются со всех сторон, готовясь меня раздавить. Дрожащими пальцами я вогнала ключ в замок, неуклюже стукнув костяшками по двери. Панически обернувшись через плечо, повернула ключ и нажала на ручку, открыв дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь и тут же запереться изнутри.

Несмотря на камеру в углу крыльца, внимательно следящую за происходящим, я чувствовала себя добычей.

Успокаивающий, ароматный запах лаванды донёсся до моего носа от не зажжённой свечи на комоде у двери. Я прижала спину к холодному дереву входной двери, закрыла глаза, пытаясь замедлить дыхание.

— Господи, — прошептала я, выдыхая.

Неужели я буду чувствовать себя так до конца вечера? Открыв глаза, я оглядела наш холл. Всё было ровно там, где я оставила: обувь аккуратно стояла на полке, декоративная серая замшевая подушка чуть сдвинута на скамье в прихожей. Почта, которую я собрала утром после пробежки, лежала на комоде ровной стопкой рядом с декоративной чёрной металлической миской-органайзером, куда мы складывали ключи и чеки. В стопке — счета, ждущие оплаты, и элегантное формальное приглашение с золотым тиснением на помолвочную вечеринку Джордана и Марии, которая пройдёт в прекрасном историческом здании с фасадом, напоминающим средневековый замок, в центре города. Под почтой лежал экземпляр «Итон Адвокат» — моей бывшей работы.

Мой взгляд скользнул по заголовку на первой полосе:

«Злополучный парк аттракционов в Рокчапеле снесут».

С тех пор как мой бывший босс Эрл вышел на пенсию и занялся пчеловодством, новый главный редактор (тридцатилетний парень из Нью-Йорка, про которого я слышала, что он настоящий мерзавец) стал гнаться за более жёсткими заголовками. Он уволил половину редакции, изменил тон газеты и нанял пару репортёров для освещения горячих новостей.

Разумеется, городу это не понравилось — скандал — но тираж и прибыль ещё никогда не были такими высокими.

Я почувствовала, как сердце замедляется, адреналин отступает ровно настолько, чтобы я протянула руку к столь желанному отвлечению — газете. Я любила, как текстура древесной целлюлозы ощущается под подушечками пальцев, когда я подняла газету и начала читать основной текст.

Планы по сносу заброшенного парка развлечений «Elara Park» уже в работе. Территория, ранее принадлежавшая жителю Фолл-Ривер Роджеру Сзеллу, была закрыта после трагической гибели жителя Рокчапела и сотрудника парка — Киллиана Райана.

Райан управлял единственными в парке американскими горками «Комета», когда в августе 1995 года, в роковой летний день, на первом вагоне неожиданно поднялась предохранительная планка — прямо перед шестидесятифутовым спуском. В этот момент в первом вагоне находился его двенадцатилетний сын.

Пытаясь спасти сына во время аварийной эвакуации, Райан взобрался на подъёмную цепь, но сорвался и погиб, упав с высоты шестидесяти футов, на глазах у ошеломлённых очевидцев.

Долгие годы работавший в парке, Райан был нанят его основателем — энтузиастом аттракционов из Рокчапела Альбертом Райтом, который в начале девяностых продал парк Сзеллу. Райан стал одним из немногих сотрудников, оставшихся после сделки, в результате которой было уволено более половины персонала.

На момент трагедии парк уже находился на грани банкротства с долгом почти 12,5 миллиона долларов. После происшествия он был закрыт для расследования и так больше никогда и не открылся. Департамент производственных аварий и OSHA (Прим. Управление по охране труда США) пришли к выводу, что причиной несчастного случая стала халатность из-за отсутствия должного технического обслуживания, что подтверждалось историей проверок. Деревянные горки, как и ряд других аттракционов на территории, не проходили ежедневную проверку уже несколько месяцев. По словам сотрудников, их регулярно заставляли подделывать отчёты о прохождении инспекций под угрозой невыплаты зарплаты.

По результатам расследования местная полиция предъявила Сзеллу обвинение в непредумышленном убийстве по причине преступной халатности. Но прежде чем его успели арестовать, он бесследно исчез, и уже через несколько месяцев кредиторы подали иск о банкротстве.

В последние месяцы работы под управлением Сзелла «Elara Park» сталкивался с растущими проблемами: плохим управлением, упадком инфраструктуры и падением посещаемости.

Почти два десятилетия после аварии парк оставался предметом споров среди жителей Рокчапела. Многие настаивали на сносе, чтобы отпугнуть любителей заброшенных мест, другие же видели в нём важный исторический объект и предлагали восстановить его, чтобы оживить туризм — когда-то главный источник дохода города.

Холдинговая компания «Hall and Davis Financial», нынешний владелец «Elara Park», ведёт переговоры с частным покупателем из неизвестной сферы бизнеса, который добивается разрешения местных властей снести парк и построить на его месте развлекательный центр и два жилых комплекса на 200 квартир каждый. Если проект одобрят, строительство начнётся весной.

Я опустила газету, брови чуть дрогнули; впервые за несколько часов я почувствовала тень усмешки. Да кто вообще захочет жить в Ротчапеле, да ещё и прямо на земле, где погиб невинный человек?

Чтобы превратить этот жуткий городок в место, где хочется пустить корни, понадобится куда больше, чем развлекательный центр и сверкающие новые кондоминиумы — это уж точно.

Хотя, наверное, когда-то я думала то же самое про газету Итон. Разница в том, что я в любой день выберу его «рождественские открытки» вместо дешёвой подделки Сайлент Хилл. Тот город был до чёртиков пугающим.

Бросив газету обратно на консоль у двери, я выпрямилась, чувствуя, как внутри стало спокойнее — я отвлекла мозг на чужие проблемы. Мужчина в магазине был всего лишь свихнувшимся ублюдком, который знал, на какие кнопки нажать. Не верю я, что он учился в медицинском. Такое могло случиться с любой женщиной, случайно оказавшейся в том проходе.

Я не собиралась устраивать себе самобичевание. Никто больше не заберёт у меня мою силу и мою свободу. Я слишком тяжело работала, чтобы снова скатиться в ту тьму — как бы это ни напоминало старые раны.

Да, в жизни я уже чувствовала себя жертвой. Но, чёрт возьми, это будет в последний раз.

Выпрямившись, я опустила плечи и подняла подбородок. Дел невпроворот: нужно постирать бельё, поменять простыни, начать готовить ужин и разобраться с ворохом писательских дел, до которых я так и не добралась после того, как пару недель назад отправила последнюю рукопись редактору.

Нужно использовать время с умом… особенно если…

Дойдём до этого — там и подумаем.

Оттолкнувшись от двери, я стянула с себя ботильоны и поставила их на коврик. Уже расстёгивала флисовое пальто, когда наверху скрипнул пол под чьими-то шагами.

Я сдержала резкий вдох, голова резко дёрнулась к лестнице.

Что это было?

Рёбра сжались, и я замерла, прислушиваясь. Была благодарна, что Шон изменил планировку при перестройке дома после пожара.

В нашем доме были высокие потолки на первом этаже и открытый обзор на гостиную. Столовая находилась напротив прихожей и имела камин, идентичный тому, что в гостиной. На антикварном столе, рассчитанном на двенадцать человек, лежала дорожка с тремя декоративными тыквами разных размеров, покрытых розовым золотом.

Я ждала целую вечность, но больше не услышала ни звука.

Выдохнув с облегчением, даже усмехнулась самой себе, несмотря на пот, остывавший на спине. Просто я всё ещё была немного на взводе. С похолоданием дерево в доме начинало поскрипывать, сжимаясь.

Здесь никого не было.

Скинув пальто, я повесила его в шкаф, затем прошла через гостиную и направилась на кухню, чтобы убрать клементины в холодильник — пусть охладятся.

Кухня выглядела как застывший кадр утреннего хаоса. Белые шкафы — промах Пенелопы, когда она выбирала отделку для дома: они стали идеальным полотном для близнецов и их грязных отпечатков пальцев. Чёрный гранитный кухонный остров был завален художественным проектом, который мы с детьми начали, но так и не закончили — духовка прервала нас звоном таймера, сообщив, что их обед готов. Неотваренные макароны из поделки были рассыпаны по поверхности острова, сливаясь с ванильными разводами на камне, и оттуда, где я стояла, было видно, что часть оказалась на полу.

Перед тем как мы ушли, я сложила посуду от обеда в раковину, но на листе пергамента, забытом на противне на плите, всё ещё лежали крошки от наггетсов, которые близнецы ели на обед, а я доедала за ними. Честно говоря, я уже и не помню, когда в последний раз у меня был свой полноценный приём пищи, а не доедание за детьми. В кофейнике всё ещё плескался утренний, уже застоявшийся кофе, а рядом — моя запачканная кружка с логотипом BU, наполовину полная. Я и её так и не допила. На дверце духовки сбоку свисала перекошенная кухонная тряпка, усыпанная оранжевыми блёстками от маленьких ручек. Блёстки были ошибкой, за которую расплачивались и я, и мой пароочиститель.

Зелёный светодиод внизу посудомоечной машины отражался от плитки, показывая, что цикл закончен. Вздохнув, я убрала пакет с клементинами в холодильник и оглядела кухонный беспорядок, уперев руки в бёдра. Полупустой пакет висел у меня на руке, а угол коробки упирался в бедро.

Порядок действий: сперва тест на беременность, потом — разгрести этот хаос, а уже потом набраться смелости и поехать за близнецами к маме Шона.

А в зависимости от результата теста — заехать к Шону на работу.

Я крепче сжала ручки пакета. Сейчас или никогда.

Выйдя из кухни, я вернулась в прихожую. С тех пор как я упала с лестницы на большом сроке, я всегда поднималась по ступеням осторожно, по одной, крепко держась за перила.

Поднявшись на площадку, я застыла: из нашей спальни донёсся новый, на этот раз более громкий, чем раньше, скрип.

Сжав губы, я почувствовала, как побледнела. Мой взгляд впился в двустворчатые двери спальни, по телу пробежала дрожь, глаза расширились от тревоги.

Я их закрывала перед уходом. Я точно помню.

Рвано вдохнув, я прошла последние три ступени и уставилась в темноту комнаты. Шторы были плотно задвинуты.

А я их оставляла широко распахнутыми.

Что-то было не так. С такой же уверенностью, с какой я могла назвать время рождения и вес своих детей, даже будучи под сильным наркозом, я знала наверняка: в нашем доме кто-то есть.

Коридор плыл перед глазами, паника накатывала, а в поле зрения вспыхивали чёрно-белые пятна. Господи, я была слишком разбита, чтобы даже спуститься вниз за телефоном и хотя бы вручную проверить камеру через приложение.

Я отключила уведомления несколько месяцев назад, и теперь понимала, что это было огромной, чёртовой ошибкой. Но тогда меня бесили постоянные «обнаружено движение», после которых в истории камеры оказывалась пробежавшая мимо белка, мальчишка с газетой или перекатившийся по крыльцу лист.

Это же Итон.

В Итоне никогда не происходило ничего, что могло бы напоминать завязку эпизода в жанре тру крайма.

До сегодняшнего дня.

Конечности покалывало, пока я прокручивала в голове варианты. В нашем шкафу лежала бейсбольная бита из Барнстейбла. Шон по воскресеньям летом играл с Дугги в местной команде и хранил её в шкафу на случай непредвиденного. Я всегда подшучивала над ним из-за этого, но теперь была благодарна. Если я смогу совладать с приступом головокружения, грозящим свалить меня с ног, то хотя бы смогу вооружиться, прежде чем проверю, что происходит. Нужно забежать туда, схватить биту и потом…

Тревога вспыхнула вновь, когда глухой удар прокатился по всему верхнему этажу.

— Кто здесь? — крикнула я.

В ответ — тишина, способная довести до нервного, чёртового срыва.

— Думаешь, крутой, да? — бросила я, игнорируя зашкаливающее давление и удушье в груди. Разве я сегодня ещё не натерпелась?

Я обогнула дверной проём спальни, оглядывая хаос. Кровать я оставила не заправленной, зная, что сегодня собиралась сменить постель. На полу валялась куча декоративных подушек — по настоянию Пенелопы, — а в углу сидел Tickle Me Elmo. Прижавшись спиной к стене, я изучила ярко освещённую примыкающую ванную. Сквозь серый, угасающий дневной свет на моём прикроватном столике выделялись: потрёпанный экземпляр Долины кукол, стакан воды и мои очки. Там же стоял домашний телефон.

Новый план: сначала бита, потом телефон.

Мышцы напряглись, пока я готовилась броситься к шкафу, всего в пяти футах от меня. Я быстро зажмурилась, собираясь с силами, и мысленно себя подбодрила. Я смогу. Я должна.

Снова раскрыв глаза и обретя решимость, я уронила на пол пакет с покупками — ковёр заглушил глухой стук теста на беременность и костюмов к Хэллоуину. Моё дыхание срывалось на болезненные хрипы, взгляд метался по комнате в последний раз, прежде чем я оттолкнулась от стены и рванула вперёд.

Сейчас или никогда.

Бейсбольная бита была за дверцей шкафа. Меня трясло от страха, живот сжался, ноги наливались ватной дрожью, пока я приближалась к тёмному проёму.

Краем глаза я заметила, как по стене метнулась высокая, зловещая тень, бросившаяся на меня быстрее, чем я успела среагировать.

Чёрт!

Я резко застыла, сжала кулаки, готовясь отбиваться. Но прежде чем я смогла выдать пронзительный крик, шершаво-мозолистая ладонь накрыла мой рот, а крепкая мускулистая рука обхватила за талию, прижимая мой влажный от пота позвоночник к груди, будто высеченной из камня. Ужас сжал меня, в глазах выступили слёзы.

Всё кончено.

В нос ударил знакомый аромат — пряные ноты гвоздики и корицы, запах жареного теста и кожи. Узнавание пронзило страх, словно яркий белый свет.

Я чуть не потеряла сознание.

Щетина заскребла по щеке.

— Попалась, — выдохнул мне в ухо Шон.

Всё сопротивление вытекло из меня, тело обмякло, превратившись в неподъёмный груз в его руках. Я разрыдалась — от злости и облегчения одновременно.

Шон напрягся, убрал ладонь с моего рта. Его руки лёгли мне на плечи, он развернул меня к себе.

— Хемингуэй? — его орехово-карие глаза вспыхнули тревогой, а губы дёрнулись в виноватой гримасе.

Облегчение испарилось, оставив после себя жгучее, раскалённое предательство. Как он мог так со мной поступить?

— Да чтоб тебя, Шон! — выкрикнула я, обхватывая себя руками, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания.

Он попятился, подняв ладони на уровень лица, глаза расширились.

— Прости, — быстро сказал он. — Я просто пошутил.

Как мы шутили весь последний месяц. На прошлой неделе мы с близнецами устроили ему такой же фокус, когда он вернулся с работы раньше обычного. Спрятались в шкафу моего кабинета и выскочили одновременно, едва услышав его шаги. Конечно, он не испугался — на сто процентов знал, что мы там, услышав возню. Заставить малышей сидеть тихо? Невозможно. Но Шон всё равно изобразил эпичный перепуг для них, упал на колени, а они залились звонким смехом, облепив его с криками: «Напугали тебя, папа!» Он тогда начал дуть им в щёки, и они визжали от восторга.

— И что ты вообще делаешь дома? — потребовала я, сердце всё ещё грохотало в ушах. По понедельникам он никогда не возвращался рано, потому что по вторникам был выходной, и ему нужно было готовиться. — Где твой джип?

Или обувь. Куртка? Его ключи и бумажник даже не лежали у двери.

— В гараже, — опустил он руки, брови сошлись в раскаянии. — Хотел тебя удивить. Взял остаток дня за свой счёт. — Он прикусил нижнюю губу, внимательно изучая меня, будто что-то выискивая.

Даже помимо розыгрыша, он чувствовал, что что-то не так. У него всегда был пугающе точный дар видеть меня насквозь.

— Я ненавижу сюрпризы, — напомнила я, опуская взгляд в пол. — Ты это знаешь.

Я услышала, как он сглотнул, и вину будто обрушило на меня. Это была не его вина. Я вела себя как стерва, сваливая на него раздражение, которое он не заслужил.

— Прости, — я прикрыла лоб ладонью и подняла уставшие глаза, ненавидя, что он упрямо смотрит в сторону, на стену, а по его резкой челюсти дёргается мышца. — Просто сегодня чувствую себя не в своей тарелке.

Шон кивнул, тяжело сглотнув.

— Надо было позвонить, — он провёл он пальцами по волосам, и в одно мгновение вернулся в привычный «режим мужа» — вся игривость исчезла. Он заметил брошенный мной пакет и я только порадовалась, что тест не выскользнул наружу. — В машине что-то осталось? Принести?

— Подгузники, — ответила я шёпотом, обхватывая себя руками.

Он кивнул, сунув руки в карманы спортивных штанов, челюсть снова напряглась, будто он подбирал слова.

— Прости, Ракель, — повторил Шон, его голос стал хриплым.

Я натянуто улыбнулась, подняла пакет и скрылась с ним в ванной, закрыв за собой дверь.