Твой нож, моё сердце

Глава 3

Эмери

Адреналин пульсирует в моем теле. Прошло, наверное, минуты две, не больше, а этот мужчина уже склонился над раковиной, упираясь в нее обеими руками, голова бессильно повисла от отчаяния.

Он ведет себя так, будто уже убил меня, и в этом есть что-то до жути тревожное.

Из того, что я только что услышала в разговоре Нолана с ним, я поняла, что у него проблемы с убийством людей. Я бы даже поспорила, что непреднамеренными — так, по крайней мере, звучали слова Нолана.

Отлично. Ну разве мне чертовски не повезло?

Не думаю, что в этот раз мне удастся найти выход. Он как минимум вдвое больше меня, а его холодные, недоверчивые глаза вызывают у меня беспокойство. Я сглатываю и обдумываю варианты, изучая его движения.

Нолан передал ему что-то перед уходом. Я не уверена, что именно, но этот парень моментально это проглотил. Это могло быть что угодно, но я ставлю на какие-нибудь наркотики. Обезболивающие, возможно, ведь у него свежая рана на глазу.

Я внимательно за ним наблюдаю. Он, без сомнения, самый привлекательный человек, которого я когда-либо видела, и это заставляет меня относиться к нему с еще большей опаской. Я никогда не доверяла красивым мужчинам. Те, кого я знала, так или иначе меня разрушали. То ядовитой ложью, то откровенным пренебрежением ко мне как к личности. Красивые мужчины опасны.

Его волосы бледно-русые, почти белые. Стрижка такая же, как у Нолана, но немного отросшая, полагаю, из-за того, что его тут держали под замком одного неизвестно сколько времени. Темно-красный, все еще свежий шрам вертикально пересекает его левый глаз. Он прищуривает его, так что виден только правый. Цвет его глаз — прекраснейший оттенок зеленого, что-то между цветом шалфея и серым. Его здоровый глаз постоянно неуверенно скользит в мою сторону, украдкой на меня поглядывая.

Его темно-серый худи сидит по фигуре, но он то и дело тревожно поднимает руки и запускает пальцы в волосы, приподнимая низ толстовки и обнажая мышцы пресса. Мой взгляд задерживается на них дольше, чем следует.

Похоже, я не усну ближайшие сутки. Я сжимаю руки на своих плечах в жалкой попытке успокоить себя, но между мной и зверем буквально лишь воздух и тонкая ткань моей футболки.

Наконец он выпрямляется и обращает на меня внимание. Я съеживаюсь у стены под его задумчивым взглядом.

— Похоже, ты застряла здесь, внизу, с волками… черт. — Его британский акцент легкий и мелодичный. Боюсь, это самый очаровательный акцент, который я слышала. Он сбрасывает пряди волос со лба, глядя на меня с полуприкрытыми веками. — Как тебя зовут, любовь? — непринуждленно спрашивает он, засовывая руки в передний карман худи. Его голос похож на вечернюю прохладу — глубокая мелодия, в которой я могла бы закрыть глаза и потеряться.

Я медлю с ответом, понимая, что нет смысла ему не говорить.

— Эмери.

Он усмехается моему дрогнувшему голосу.

— Меня зовут Кэмерон, но большинство здешних зовут меня по кодовому имени, Мори. Можешь звать меня как хочешь, мне без разницы. Скорее всего, после сегодняшнего дня ты уже не особо поболтаешь.

Я хмурюсь на его беспечный тон. Неужели он действительно настолько наглый? Ведет себя так, будто я просто лягу и умру. Мои руки сжимаются в кулаки.

Он говорит хорошо. Правильно, не так, как я ожидала, судя по его черствой внешности и, честно говоря, по факту нахождения здесь, в камере Темных Сил. Он выглядит как настоящий качок — этот худи совсем не скрывает его мускулы — но ясно, что за его острым подбородком и пытливыми глазами скрывается работающий мозг.

Сколько же нужно, чтобы вывести его из себя? Пожалуй, есть только один способ это выяснить, — решаю я испытать его терпение.

— Мори? Как «умереть» на латыни?

Мой снисходительный тон приносит мне более широкую ухмылку; его зубы белые и идеально ровные.

Он пожимает одним плечом и бормочет:

— Некоторые предпочитают интерпретировать это значение как «побеждать».

Надменный взлет его брови заставляет мое сердце биться чаще.

— Некоторые? То есть ты.

Это приносит мне твердое неодобрение.

— Эмери, Нолан сказал тебе, почему тебя поместили в карцер со мной? — Он делает один шаг в мою сторону.

Я делаю глубокий вдох, заставляя ноги оставаться на месте и удерживая позицию.

— Нет, он о тебе не сказал ни слова. Но из вашего разговора следует, что с тобой что-то глубоко, тревожно не так.

Я стараюсь подчеркнуть свои слова в конце, чтобы снова увидеть, как раздраженные вены на его запястьях наливаются кровью.

Он наклоняет голову набок. Он смотрит с исследующим выражением, когда саркастически произносит:

— Как проницательно с твоей стороны. Обычно здесь, в карцере, оказываются те, с кем что-то не так, и — срочная новость — с тобой тоже что-то не в порядке, раз ты угодила в камеру ко мне.

Моя челюсть сжимается от его комментария. Он остроумен. Не позволяй ему разобрать тебя по косточкам, — ругаю я себя.

Его глаза пусты и пристально сосредоточены на мне. Мой позвоночник вжимается в стену, когда он делает несколько длинных шагов, пока не оказывается в нескольких дюймах от меня. Он медленно кладет обе руки по бокам от моей головы, наклоняется, сравнивая наши взгляды по уровню.

Мое сердце бьется так яростно, что я чувствую, как пульсирует сонная артерия у меня на шее. Кажется, что кислорода в воздухе на двоих не хватает.

Он смотрит на меня, ничего не говоря и не делая, но кажется, будто он снимает все мои слои и пытается увидеть, что заставляет меня жить.

— Что ты делаешь? — шепчу я, глотая. Он не отвечает, но его взгляд опускается на мои губы, прежде чем рассмотреть мои черты вблизи. Его запах опьяняет; в нем утопают бергамот и береза, напоминая мне о тихом месте в лесу, где я раньше сидела под звездами на многих акрах моей семьи.

Я закрываю глаза от его преследующего взгляда.

— Я собираюсь убить тебя, разве это не очевидно? — Его голос глубок, насыщен темными намерениями. У меня нет ни капли сомнений, что он выполнит свое слово.

Мои глаза открываются с осознанием, что смерть и вправду так близка, чтобы забрать меня. И все же страх не сковывает меня. Мне было интересно, какое лицо будет у дьявола, когда он наконец придет за мной.

Я смотрю на него, впитывая каждый дюйм его лица. Кто бы мог подумать, что он будет таким молодым и красивым.

— Неужели? — безразлично бормочу я.

Он, должно быть, глупее, чем я думала, если считает, что я не буду сопротивляться. Надежда на свободу, которую Нолан поселил у меня в голове, дала мне чего-то желать для самой себя.

Чего-то, чего у меня никогда по-настоящему не было.

Его взгляд сужается, когда я выбрасываю руку к его голове, целясь в висок. Он с легкостью хватает мое запястье и прижимает его к стене. Его прикосновение холодное, что подходит к его амплуа сломанного солдата. Я резко вдыхаю и смотрю в грозные глаза, желая, чтобы он попытался положить конец моей бессмысленной жизни.

Мой отец уже выбросил меня. Моя мать, технически, тоже меня выбросила. Ее доброта ко мне никогда не означала защиты от него. Это было скорее как извиняющийся пластырь за ее мягкотелость. Технически, она тоже меня выбросила.

Я позволяю своим рукам ослабнуть в его хватке, и его рот изгибается в подозрительную ухмылку.

Кэмерон притягивает меня к своей груди.

— Думаешь, ты особенная, да? Что я не вырву твое сердце, — он шепчет мне в ухо, как это сделал бы любовник.

Мой дух ослабевает, когда нить возбуждения пульсирует в моих венах. Я не знаю, почему люблю опасность. Может быть, это естественный кайф, которого я так жажду, но я не чувствовала такого возбуждения с моей последней жертвы.

Если он хочет играть в игры, то давайте играть.

— А ты даже не дашь мне шанса вырвать твое? — сладко бормочу я в ответ, проводя ладонью по его паху.

Это отвлекает его так, как я и знала, его глаза расширяются, когда он резко вдыхает. Я пользуюсь возможностью и наступаю на свод его стопы между мизинцем и безымянным пальцем ноги. На его лице вспыхивает удивление, он хрипит, когда его тело подводит его, и он падает на пол.

Точки давления очень полезны в тесных помещениях, особенно против более крупных противников. Чем они больше, тем легче попасть в цель.

Кэмерон хмуро смотрит, но вместо того, чтобы переждать момент, пока его тело сдается, как я думала, он хватает меня за лодыжку, когда я пытаюсь отойти на другую сторону комнаты, и стаскивает меня на пол. Моя задница ударяется о бетон, и прежде чем я успеваю скинуть его руки с моей ноги, он притягивает меня под себя и прижимает мои руки к бокам своими коленями.

Крик поднимается к горлу, но я отказываюсь его выпускать. Я скалю на него зубы, пытаясь вырваться из его хватки.

— Убери руки с меня, мудак!

Он лениво откидывается на пятки и смеется. Пульс стучит у меня в ушах, но я пытаюсь сохранять спокойствие, так как он еще не причинил мне боли.

— Тебе это смешно? — пропускаю я слова сквозь зубы и изо всех сил выгибаю бедра.

То ли он недооценил мою силу, то ли просто предположил, что я идиотка в бою, но его расслабленное тело перелетает через мою голову. Он ударяется лицом о цементную стену. В мгновение ока я оказываюсь на ногах, отступая, пока моя спина не прижимается к холодной стальной двери на противоположной стороне комнаты.

Кэмерон лежит там несколько минут, не двигаясь, и кровь скапливается вокруг его головы. Я начинаю постукивать ногой, тревожась, что, возможно, убила его. Это не может быть так просто, не после того, как Нолан его так расхваливал.

Не надо, он тебя заманивает.

Но проходит еще несколько минут, а он не двигается, и мои переживания берут верх. Нолан может разозлиться, если я убью этого парня. Очевидно, он важен, раз его держат, несмотря на его безумие. Не то чтобы я хотела его смерти.

Черт. Я буду жалеть об этом. Я слышу, как Рид ругает меня, потому что это именно то, что он велел мне никогда не делать ни при каких обстоятельствах. «Никогда не проявляй сочувствия к противнику».

Обычно я так и делаю. Убиваю их, как положено. Помечаю их, как мне нравится, чтобы удовлетворить ту ноющую часть моей души, которая была у меня украдена. Но я не бессердечна, как Рид или, как кажется, Кэмерон.

Я просто пытаюсь выжить, черт побери.

Медленно я начинаю приближаться к нему. Оба его глаза закрыты. Его ресницы длинные и темные на фоне бледной кожи, волосы растрепаны в потасовке.

— Эй, ты не умер, да? — шепчу я, подталкивая его плечо ногой.

Когда он не двигается, я подхожу ближе, только чтобы заметить, что кровь идет из его рта, а не из черепа.

О, черт.

Глаза Кэмерона резко распахиваются. Он ухмыляется, кровь покрывает его зубы. Я отскакиваю и приземляюсь на матрас, разложенный на полу. Он медленно садится и прислоняется к стене, одна нога согнута, другая небрежно вытянута. Кровь стекает по его нижней губе и размазывается по подбородку, когда он стирает ее рукавом худи.

Он смотрит на меня усталыми глазами и с легкой улыбкой.

— Ты бойкая. Мне это нравится. — Он усмехается и позволяет своей голове склониться, как будто он пьян. Подождите. Я была права, это были те самые наркотики, что он взял у Нолана. Он опьянен от них или что?

В долгие мгновения, что я молча наблюдаю за ним, я понимаю, что чувствую к нему больше жалости, чем страха. Я удерживаю на нем взгляд так долго, как могу, но бодрствование более двадцати четырех часов в поезде и на лодке по пути сюда дало о себе знать.

Я щурюсь, глядя на него, позволяя голове опереться на колено, в ожидании, когда он пошевелится и снова попытается напасть на меня. Мои мысли медленно затихают, прежде чем меня поглощает беспокойный сон.

Кто-то постукивает меня по лбу.

Мои глаза широко раскрываются.

Я пытаюсь сесть, но меня прижимает к месту сильная рука. Я смотрю направо и вижу, что Кэмерон смотрит на меня сверху вниз. Даже с его лицом, наполовину залитым засохшей кровью, он все равно выглядит как бог. Он лежит на боку в расслабленной позе, опираясь на один локоть, рука свешивается над моей головой.

Он снова постукивает меня по лбу, заставляя вздрогнуть и вспомнить, где я.

Ухмылка тянет его губы, обнажая клыки, которые острее, чем должны быть. Он что, подпилил их? Господи. Каждый дюйм его тела, можно сказать, оружие.

Подождите, не каждый дюйм. Румянец вспыхивает на моих щеках, прежде чем я успеваю обуздать свои мысли.

— Самое время тебе проснуться, — говорит он почти игриво.

Я не могу понять, то ли это его акцент делает его более веселым, чем он есть на самом деле, или ему просто нравится мной помыкать.

Мои брови сходятся, когда я снова пытаюсь сесть. Он кладет руку мне на живот, твердо удерживая меня на месте. Я выдыхаю.

— Я думала, ты собираешься убить меня, — говорю я саркастически, хотя и знаю, что играю с огнем.

Я заставляю себя отвести от него глаза и посмотреть на дверь. Под ней кромешная тьма. В камере тоже темно, она освещена лишь бледным лунным светом из-за решетки высоко над нами.

Должно быть, я проспала долго.

Кэмерон задумчиво гудит, звук нечто среднее между рыком и выдохом. Он глубокий и притягивает мой взгляд к его татуированному горлу, где море черных туманных деревьев опоясывает всю его шею. Он — то, как я представляю себе хаос, и я никогда не представляла никого таким, кроме самой себя.

Мама всегда ненавидела, что я ношу растрепанные, свободные косы. Ей также не нравилось, что вся моя одежда была черной. «Ты выглядишь как убийца», — постоянно говорила она мне, но я ей и была. Она это знала. Даже если она ненавидела семейное ремесло, она позволяла его. «Хаос» — называла она меня, когда я уходила из дома с длинными розовыми косами, в своих армейских ботинках и жилете. Шла убивать очередную помеченную Грегом цель.

Я — отражение того, что вижу перед собой — нечто порочное и несправедливо поврежденное. Хаос. Я с нежностью думаю об этом слове, забавляясь озорством в его глазах.

— Я буду стараться изо всех сил оставить тебя на потом. Боюсь, это обещание. Я не совсем контролирую, когда убью тебя, но это неизбежно, — констатирует он, прежде чем отпустить меня и перевернуться на спину, устремив взгляд на высокий потолок.

— Какое жестокое обещание.

Мой голос не выражает веселья. Я не теряю момент; взбираюсь на его грудь и вдавливаю большие пальцы в основание его шеи. Мои волосы рассыпаются по плечам и падают на его ключицу. Он что, развязал мои косы? Эта мысль посылает дрожь по спине. Из его горла вырывается смешок, и, к моему крайнему огорчению, он, черт возьми, улыбается.

— Ты бы оказала мне услугу, любовь, — хрипит он, коротко вдыхая, когда я добавляю давление.

Звук его напряженных слов согревает мое тело. Его кадык перекатывается под моими ладонями, когда он сглатывает, и это ощущение вызывает мурашки по моим рукам. Его член набухает под моей задницей.

Мое выражение сменяется на забавленное. Господи, ему действительно нравится мысль о смерти.

Я смотрю на его рот, кровь все еще сочится с его губ, и немного размазывается по моей руке.

Я щурю на него глаза. По его зловещей улыбке я понимаю, что он знает — я не хочу его убивать на самом деле. Это не мое любимое занятие, хотя я привыкла получать удовольствие от того, как я создаю нечто заставляющее задуматься после смерти. Оставлять полицию бегать по кругу тоже делает это несколько забавным, крошки для них, чтобы найти меня. Но не то чтобы я имела что-то против жертв. Я просто делала свою работу.

В моей памяти всплывает манильная папка, которую генерал Нолан листал в поезде, вместе с десятью людьми в мешках для тел внутри нее.

Мои пальцы ослабевают, и я выдыхаю. Все, чего я добиваюсь, — это стояк у него. Он не боится меня. Хотела бы я сказать то же самое. Я отпускаю его, встаю и подхожу к раковине, чтобы смыть его кровь с рук.

— Так мило. Твои руки не могут даже обхватить всю мою шею, — звенит он, садясь и массируя горло с пустым выражением, почти как будто он что-то ищет там.

Я закатываю глаза и вытираю руки о штаны.

Как бы это ни было неудобно, я лучше сяду у стены, чем буду где-либо рядом с ним. Он наблюдает, как я твердо усаживаюсь на другом конце комнаты.

— Можешь занять кровать. Я мало сплю.

Он встает и засовывает руки в карман худи.

— Я лучше не буду спать там, где спал ты, — огрызаюсь я, отворачиваясь от него.

— О, мы злопамятные? — парирует он, подмигивая мне.

Мои щеки горят. Он точно знает, что делает, дразня меня. Я поднимаюсь на ноги, когда он обходит камеру по направлению ко мне.

— Либо ты спишь на кровати, либо я буду донимать тебя всю ночь, — заявляет он беспечно, пожимая и опуская плечо.

Мне становится трудно поверить, что этот парень способен убить кого бы то ни было. На данном этапе мне нужно увидеть это, чтобы поверить.

— Ладно, хорошо, просто держись от меня подальше.

Я сажусь на край его кровати, и он сдерживает слово, останавливаясь на другом конце комнаты и опускаясь на пол.

Наблюдая за ним, я замечаю, что его рот все еще сильно кровоточит. Он то и дело облизывает губы и сглатывает. Я не святая, но мне не нравится мысль, что он истекает кровью так долго. Спустя несколько минут я сдаюсь и беру бумажные полотенца у раковины. Он с любопытством наблюдает, как я опускаюсь на колени между его растопыренными ногами и сажусь на пятки.

— Открой, — приказываю я.

Кэмерон поднимает бровь, но послушно открывает рот. Я быстро нахожу источник и засовываю скомканные бумажные полотенца ему в рот. Он хрипит и смотрит на меня с недоумением. Ему даже удается удерживать ладони на полу.

— Здесь есть аптечка? Тебе нужны скобы.

Он кивает, и я следую его взгляду к зеркалу над раковиной. Я нахожу коробку с припасами в шкафчике и перебираю ее, пока не нахожу несколько. Они должны подойти. Кэмерон спокойно наблюдает, как я подготавливаю похожие на когти скобы. Ясно, что он не новичок в боли.

— Больно? — спрашиваю я, медленно вытаскивая пропитанные кровью бумажные полотенца из его рта.

Он качает головой и сидит неподвижно, пока я накладываю три скобы на внутреннюю сторону его щеки. Они скрепляют рану и должны позволить ей зажить относительно быстро.

— Вот. — Я нежно провожу большим пальцем по внешней стороне его щеки. Затем я понимаю, что делаю, и убираю руку.

К моему ужасу, он заметил этот жест. Его рука поднимается к щеке, где секунду назад была моя рука. Любопытные глаза поднимаются к моим.

— Тебе не нужно было этого делать. — В его голосе нет и тени сарказма. Я удивлена, что он кажется искренне благодарным.

— Я не хотела, чтобы ты всю ночь мучился от боли, — парирую я, словно не беспокоилась о нем.

Он издает мягкий смешок и смотрит на меня.

— Ты же знаешь, что я не чувствую боли, да? Черт, он правда ничего тебе не сказал.

Мои глаза расширяются, и я разглядываю его несколько мгновений, чтобы убедиться, что он не шутит.

— Совсем? — недоверчиво спрашиваю я.

— Нет. Давление — да. Прикосновение — да. Удовольствие — особенно. Но не боль.

Мои щеки вспыхивают жаром. Игнорируй комментарий про удовольствие.

— Как?

Мое любопытство заставляет меня приблизиться, разглядывая его, как будто он не человек. Он нежно поднимает мой подбородок, возвращая глаза к моим. Наши носы в дюйме друг от друга, пряди его светлых волос падают на лоб и касаются моих.

Я могу потерять счет всему, если останусь слишком близко к нему. Я медленно вдыхаю и отсаживаюсь на пятки.

Кэмерон тычет себя в щеку, словно не замечая, что она немного опухла.

— Я принимаю экспериментальные таблетки. Мы для них подопытные кролики, так что мы получаем крутые штуки раньше других. Я принимаю новое лекарство, которое Темные Силы тестируют для использования обычной армией. Оно блокирует боль и делает мои кости более прочными. Единственный недостаток — последствия для мозга. — Он постукивает себя по виску и усмехается.

На моем лице расцветает беспокойство.

— Но как ты узнаешь, что смертельно ранен? И кто может сказать, каковы последствия такого препарата для тебя, кроме твоего психического состояния? — бормочу я, разглядывая его новыми глазами.

Не потому ли он так разбалансирован? Буквально теряет рассудок из-за экспериментального препарата?

Он, кажется, почти оскорблен этим.

— Я отличаюсь от других здешних, и лейтенант Эрик это знает. Именно поэтому они держат такого дикого пса, как я. Я пока единственный, кто может справиться с таблетками смерти. И нет, их на самом деле так не называют, но мы любим, поскольку они убивают большинство солдат, которые их пробуют.

Камера кажется такой пустой, когда он произносит эти слова. Я слышу цель в его тоне — он думает, что его ценят, хотя на самом деле его используют, пока от него ничего не останется.

— Сколько другие солдаты живут после их приема?

В его глазах мелькает гордость.

— Сорок восемь часов. Затем они мертвы.

Мои мысли несутся.

— А как долго ты их принимаешь?

— Три года.

Он устойчив, это я осознаю. Но ему, я полагаю, тоже всего лишь лет двадцать с небольшим. Как долго он может так издеваться над своим телом, пока оно не сдастся?

— Это долгий срок.

Я медленно выдыхаю и решаю вытянуть из него как можно больше информации, пока я заперта в этой камере.

Он любит читать, это очевидно по стопке книг на столе в углу. Многие из них я узнала почти мгновенно, так как это старая литература и мрачные стихи. Рид и я прочитали каждую из них как минимум по четыре раза при свечах в библиотеке моего отца летом после того, как мне исполнилось тринадцать. Он был моим единственным другом. После того как его родители погибли в пожаре в том году, мой отец настоял, чтобы он жил в нашем особняке. Грег всегда благоволил к Риду. Он видел в нем потенциал.

Рид должен был быть наследником имени Мавестелли. Не я.

Мой взгляд скользит по газетным вырезкам, разбросанным на столе Кэмерона, многие с заголовками о казнях и телах, найденных при странных обстоятельствах. Пульс на шее учащается. Он знает, что это я? Нет. Прессу не допускали к моим фотографиям. Грег уберег это от газет, чтобы защитить себя, я уверена.

Но зачем он собирает статьи о моих преступлениях? Я прикусываю нижнюю губу.

Сбор информации не должен быть трудным, напоминаю я себе.

— Ты говоришь, как хорошо образованный человек, в отличие от твоего вида. Скажи, ты трагический поэт? Я имею в виду, твое кодовое имя — Мори, в конце концов. И что с этой старой литературой? — говорю я, позволяя глазам вернуться к бежевым страницам, разбросанным по комнате, возможно, пожелтевшим от сырого воздуха. Три книги в частности сложены в центре его стола, одна раскрыта посередине.

Я бы солгала, если бы сказала, что его поведение не так интригующе, как его внешность.

Поэтичный солдат. Кто бы мог подумать, что такое возможно.

По какой-то причине эта мысль печалит меня. Мои глаза возвращаются к его бумагам, задаваясь вопросом, о чем может писать такой человек, как он.

Он усмехается, глядя на меня своим полуприкрытым взглядом.

— Те, кто часто танцует со смертью, склонны питать слабость к темной литературе. Разве ты не такая же? — парирует он, поднимая книгу ближе всего к нему и перелистывая ее.

Страницы истерты от использования. Я не могу не задаться вопросом, сколько раз он перечитывал эту историю. Любопытство берет верх.

— А, так ты обожаешь только трагедии.

Кэмерон закрывает книгу и позволяет ей свалиться с его колен на пол.

— Мы все — истории, что кончаются трагедией. Даже самые романтичные из нас. — Его акцент заставляет слова висеть между нами как петля.

Боже, этот парень прямиком из клуба мертвых поэтов, и я, глупая, нахожу это привлекательным. Если бы мы были в библиотеке, а не в секретной военной камере, я бы попросилась в его книжный клуб для одного и обменивалась бы словами время от времени за бокалом вина.

Я выдыхаю небольшую струйку воздуха и улыбаюсь ему. Его глаза медленно загораются, когда я говорю:

— Все несчастья в сторону, будем надеяться, что мы немного повеселимся перед горьким концом, Мори.

Жестокая улыбка трогает его губы, прежде чем он принимается игнорировать меня, поднимает свою книгу и читает, где остановился.