ГЛАВА 4

I

До сегодняшнего дня, дня майской Радуницы, Снежана не подозревала, что светофоры – это не «лучшие друзья на дороге», а слуги преисподней, которые не пропускают её домой. Стоит водителю такси поравняться со столбом, и трёхглазый выпучивает именно красный глаз и застывает. Её мобильник теряет заряд и не соединяется ни с одним из абонентов своей адресной книги, правда, разок выкрикивает-таки на ухо встревоженной хозяйке:

– Снежана, я лечу… Мы летим с Петей. В дом не заходи на всякий… Похоже на правду. Няне передай – её не подхватим, мы на кольце…

– Спасибо, Александр Ильич, спасибо… – отзывается Снежана и выпрыгивает из такси. Из её рук сыплются деньги для оплаты прямо на водительский коврик.

Мобильник тут же гасит экран – вот хозяйка и опустит его, измождённого, голодного, в атласный карман сумки или, на худой конец, в карман джинсов. Снежана так и поступает: стукнув предателя по корпусу, суёт его в джинсы, в боковой карман, вместе с пластиковой карточкой-ключом от калитки забора, ограждающего двор, в котором она выросла.

Вот Снежана уже у входной двери квартиры, сжимает в руке ключ, но открывать замок ей не приходится – от её пылающего взгляда дверь отворилась сама. Снежана перекрестилась – так учила няня – и вошла.

С порога ей в нос ударяет запах алкогольной отрыжки, а из кухни доносятся бормотания и мычания родительницы. По лицу Снежаны пробегает тень. Всплеснув руками, она швыряет в угол прихожей сумку, и тысяча мелочей, включая пудреницу, шоколадное драже и даже йо-йо, катится по блестящему паркету. К раскрытой пудренице тянет свою кривенькую ручку мальчик, на вид лет десяти, который сидит на полу у входа в гостиную. Скованные пальцы кое-как ловят чёрную блестящую игрушку, и мальчик смеётся, почти без звука, обнажая крупные зубы и запрокидывая голову. Пока его сестра скидывает туфли на каблуках, малыш стучит желанным трофеем по полу, и остатки пудры, клубясь розовым облаком, оседают на его будто пустые штанины, из которых выглядывают кончики носков.

– Миша… – с укоризной бросает Снежана братишке и тут же умолкает. Её взгляд падает на горстку останков мобильника родительницы.

Миша поступает так с любой вещью из мира взрослых, которая попадается ему в руки, поэтому наготове в каждой комнате лежит яркая игрушка для обмена.

Любой трофей Миша с лёгкостью обменивает на свой любимый мячик, покрытый мягкими лиловыми шипами. Впиваясь в напряжённые ладони мальчика, массажные иглы расслабляют мышцы, поэтому его пальцы начинают двигаться свободнее и свободнее.

С ногами дело обстоит хуже. Они не подчиняются. С самого рождения.

Родился Миша, когда Снежане минуло тринадцать лет. К этому времени она бросила гимнастику и уже прогуливала уроки – типичный подросток из семьи, где в достатке только деньги. Она чернила веки и пыталась курить в компании закадычных подруг. Классная руководительница на девочку с чёрными веками в конце концов махнула рукой и её родителей уже не вызывала, а вот мамам прилежных учениц было рекомендовано оградить своих дочерей от влияния Янович. И вот у сложной девочки появился брат, родной человек – от этой мысли у неё билось сердце на разрыв. В глазах малыша она увидела своё отражение, фантастически неправдоподобное: детское простое лицо и на нём улыбка. И вдруг поняла – это есть она настоящая.

Отныне после школы сестра маленького брата мчалась домой, а не на тусовки, поэтому закадычные подруги крутили у виска и посылали ей вслед потоки мата. Снежана взялась за ум, или, вернее, пришла в себя. И, хотя оценки не рванули к верхам, её авторитет в классе вырос до наивысшей отметки, такой высокой, что классная занижала ей четвертные баллы с упрямством ослицы, дабы не потерять свою веру в полное падение Снежаны Янович.

Дома Снежана не выпускала из рук крохотный комочек любви, даже когда готовила домашние задания. Кроватка стояла в её комнате, которая по праву стала называться «детской».

Старшая сестра не замечала, что малыш растёт слабым и неуклюжим, что мышцы его постоянно напряжены и если он двигает одной рукой, то вторая намертво прижата к телу. К шести месяцам он не сел, а в год так и не встал.

ДЦП. В отделении детской неврологии Яновичей будто окатили кипятком, до судорог. Снежана и её мать прорыдали всю ночь, каждая в своей комнате. А дальше врачи поставили и следующий диагноз, смириться с которым было ещё труднее, – задержка психоречевого развития.

Снежана смотрела на братика и не верила. Какая задержка? Он ведь разговаривает глазами. Ей самой до смерти хотелось заболеть – лишь бы был здоров малыш. Она не знала, как ему можно помочь, однако отдавала теперь всю себя, без остатка, и чувствовала, что стала сильнее, чем прежде, во сто крат.

Прошёл год. Крёстный нашёл для малыша няню, Анастасию Сергеевну, женщину немолодую, но крепкую, приятной внешности и с великосветскими манерами. У Анастасии Сергеевны были длинные волнистые волосы ярко-пепельного цвета. Она собирает их в пучок на затылке, и другой причёски у неё никто никогда ни видел. Одеваясь, няня тоже не изменяла своему авторскому стилю: изо дня в день она носила светлые блузки с воротничком и удлинённые юбки свободного кроя. Её праздничная одежда не отличалась от повседневной. Разве что в торжественный день Анастасия Сергеевна надевала жемчужное ожерелье и брызгала шею цветочной водой. Была у новой няни и ещё одна особенность: всё лицо было испещрены морщинами не по возрасту. Особенность эта досталась ей в наследство от именитых предков. У женщин её рода по материнской линии лицо покрывалось сеткой морщин уже годам к пятидесяти.

В семье Яновичей няня стала родным человеком. Миша тянул к ней руки, Снежана доверяла девичьи тайны и секретные странички в личном дневнике, отец же просил блинчиков или сырников. А сама хозяйка в ту пору только-только получила в подарок от мужа салон красоты в жилом доме, расположенном в исторической части города. Анастасии Сергеевне она докучала расспросами о том, как задрапировать окна, какую подобрать мебель и как найти свой стиль.

Так у Снежаны появилась бабушка, настоящая, вымоленная. Она приходила в дом Яновичей ни свет ни заря и бежала бегом на кухню, к плите, чтобы девочка съела на завтрак сладкую овсянку или нежных сырников. И Снежана ела и не мечтала о большем счастье. Волосы ей расчёсывала и закалывала у висков тоже няня. Снежана закрывала глаза и уже не торопилась взрослеть.

Самый искренний из Яновичей называл Анастасию Сергеевну «мама». Такое же имя досталось и Снежане, и родной тёте Наташе. Родителей же он называл просто «а». Остальные субъекты и объекты, которые ребёнок допускал в свой мир, получали в название одну из гласных: «ы», «о» или «э» в тональной окраске. К десяти годам малыш, невзирая на сложные манипуляции медиков и заботу близких, так и не научился ходить и членораздельно говорить. Но огорчались только взрослые. Сам же Миша расцветал и был абсолютно счастлив, хотя и оказался совсем не таким, каким его ожидали увидеть. Все заметные пороки развития маленького человечка затмевало его доброе сердце. Одним своим существованием он доказывал, что в мире есть любовь. Миша любил всех и вся без условий, не анализируя достоинства и недостатки. В его мире обычный человеческий глагол «быть» замещался на «любить». Миша без стеснения вглядывался в человеческие лица, особенно в глаза, как будто искал что-то, известное только ему одному. Но временами болезнь брала своё. Порой Миша, закатывая глаза, вертел головой, у него выпадал язык, и собеседник, который до сей роковой минуты любовался малышом, как милым кутёнком, опускал взгляд в пол.

Смирение. Как это сложно. Но другого выхода не было. И Мишина семья смирилась. Со временем они вернулись к обычному состоянию, наладили привычные связи и как ни в чём ни бывало занялись повседневными делами.

Но вот глава семьи держал удар не всегда – его сын, кровный наследник, не продолжит род, не возглавит бизнес. Иногда в отчаянии он звал смерть для родного дитя. Но время шло, и постепенно маленький ангел пересилил гордыню старшего Яновича, заставив отца полюбить себя таким, каким он был послан семье.

В конце концов только у матери неудобного ребёнка, Полины Лазаревны, женщины со вкусом к жизни, так и остался неизжитый страх: что скажут люди? Как выглядит она, королева салона красоты «Вселенная», в глазах успешных подруг, которые живут в дорогих бутиках, спят в ночных клубах, а к ней на процедуры ходят как на работу?

II

Александр Ильич Ипатов, друг её отца со студенческой скамьи, маячил уже в первых воспоминаниях Снежаниного детства. Именно он на свадьбе Яновичей получил роль свидетеля, да так в этой роли и остался. В детском саду он был узнаваем лучше родного отца маленькой Снежаны, иногда девочка ночевала в его холостяцкой квартире, и ей он позволял любые шалости: выпотрошить комод или барабанить ложкой по единственной кастрюле. Была ли у Ипатова личная жизнь, никто не знал, даже сам Янович. Они всегда решали проблемы Яновича, всегда воплощали мечты Яновича. А на работе Александр Ильич светил, как луна, отражёнными лучами мощнейшего источника энергии – директора – и был счастлив и горд. Союз закадычных друзей так бы и оставался монолитом, если бы не женитьба Александра Ильича.

Холостяцкая жизнь оборвалась в одночасье, без всяких причин, просто истекло время. Три года назад Ипатов женился на взрослой женщине с амбициями, которая нашла его, раскопала, как археолог ценнейший артефакт, и теперь нежно дула на него и гладила кисточкой.

Своё мнение о Тоне, так звали жену Ипатова, Янович затаил в самой глубине души. Он лишь хлопнул друга по плечу и сказал с разящей категоричностью: «Дома ты муж, а на работе – замдиректора. Никаких баб на корабле». Александр смолчал и опустил голову. Первая кошка, маленькая и злая, пробежала между ними и затаилась на супружеском ложе Ипатовых.

Но по-прежнему они вместе, два друга, они держали и держат на цепи алкогольного зверя, алчущего супругу Яновича. Иногда зверь срывается и терзает помеченную жертву. С годами обуздать его становится всё труднее, а убить, кажется, уже вовсе невозможно.

Так повелось – из запоев Полину вытягивал деверь Александра Ильича, нарколог Георгиев. До рождения Миши такую процедуру проводили раз или два, в спальне Яновичей. Ничего настораживающего – капельница и два укола. Полина спала, врач пил кофе и беседовал за жизнь.

Но была и настоящая буря, она грянула, когда Снежане стукнуло десять. Её мать любила шик, поэтому праздник устроили в Москве. На торжества были званы лучшие друзья: Александр Ильич, Санька Гацко и партнёры по бизнесу из златоглавой. Осторожный Ипатов ехать не хотел, но согласился по простой привычке во всём следовать за шефом. В ту пору Александр Ильич ещё не был связан узами брака и даже не помышлял об этом, поэтому отношения с дамами поддерживал хоть и сердечные, но ничего серьёзного не предполагающие. И чтобы ни стать жертвой случайной связи, он отправился в поездку с надёжной подругой, правда возраста ягодки.

А Санька Гацко, самый весёлый и влюблённый из тройки основателей крупнейшей в стране компании по переработке цветных металлов, хоть и был семьянином лет с двадцати, но жену на праздник не взял, сохраняя её душевный покой. Жена хозяина до смерти ненавидела его Любу, по любому поводу смеялась над ней и рассказывала небылицы, чтобы ещё раз «поржать». Найти даму для сопровождения не так просто, как может показаться на первый взгляд, вот и отправился Санька к хозяину раскрученной турфирмы Косте Задорожному, который был обязан своим процветанием генеральному директору «Икара». Тот представил Гацко особенных сотрудниц, с маслеными глазами и худыми коленями. Эти таинственные девушки были незаменимыми в условиях дикого капитализма и сопровождали только индивидуальные туры. У Саньки разбежались глаза, но в результате он выбрал самую маленькую, чтобы знала своё место и смотрела на хозяина снизу вверх.

Наконец разношёрстная команда выехала в столицу бывшей советской империи. Празднество началось ещё до проверки проездных документов. Шампанское, коньяк и валюта текли рекой пять дней. Мама именинницы меняла наряды и произносила тосты, «ягодка» не отставала, а особенная сотрудница клянчила у Саньки подарки. Сильная половина коллектива руководила культурной программой, которая начиналась и заканчивалась кабацким застольем. А вот имениннице на этом празднике места не нашлось. Снежана гуляла с ней по Москве с домработницей папиных друзей, с которой подружилась и которая пекла ей блинчики и пирожки. С родителями девочка виделась раз в день, когда весёлый хмельной клубок закатывался в московскую квартиру, чтобы принять душ. Отец, завёрнутый в банный халат, совал ей пачку денег и обещал завтра уж точно пойти в зоопарк, целовал, после совал пачку денег домработнице и исчезал в гардеробном шкафу. Но в зоопарк Снежана всё-таки попала. В день отъезда клубок покатился по магазинам, а отец вновь обрёл дочь, которая сразу простила ему проваленный день рождения.

На перроне праздник Янович свернул: Саньку встряхнул, а на жену гаркнул. Торбу с виски и шампанским он недрогнувшей рукою отправил в мусорный бак. Гости скисли, и только Ипатов улыбался и одобрял: «А ведь и правда, ребята, правда…»

В купе на столике лежали уже только телефоны и записные книжки. Янович водил глазами и ручкой по исписанным страницам, каждую минуту называя какую-то цифру или показатель. Александр Ильич, напрягая глаза, следил за шефом и поглядывал в свой невзрачный блокнот. На лбу у него, как на головке сыра, выступила испарина, очки сползли к переносице, а кадык время от времени нервно дёргался. Санька, подперев стену, сидел на полке около Александра, глотал тёплую минералку и кривил губы от её мыльного вкуса. Иногда он смотрел в окно, с тоской вспоминая изъятую торбу, или в потолок, представляя, что это зеркальный потолок казино.

На верхней полке в обнимку с мохнатым белым зайцем спала отдохнувшая Снежана. Зайца и несколько коробок с куклами купил сегодня, в день отправления, раскаявшийся отец. То и дело в купе забегала переодетая для сна Полина. Она поправляла одеяло, которое укрывало дочь, и шарила тревожными глазами по барсеткам, по сброшенной одежде, по куртке мужа, подвешенной на плечиках рядом с полкой Снежаны. Десятый визит Полины остался уже незамеченным…

Первым беду почуял Янович. До прибытия поезда оставалось около двух часов, когда Валерий подскочил на своей незастеленной полке и, взглянув на спящую дочь, бросился в соседнее дамское купе.

Из приоткрытой двери ударил в нос запашок дешёвой водки. По полу перекатывалась бутылка из-под сидра, пустая, а на столике как бесноватые дрожали стаканы с недопитой красноватой жидкостью. Полины в купе не оказалось. Спиной к вошедшему на голом матрасе корчилась временная любовь Саньки, а наверху похрапывала «ягодка». Со второй попытки в тонкой книжице, брошенной на полке жены, Янович узнал свой бумажник и стиснул зубы до боли.

Поезд набирал скорость, за окном проносились дома, и леса, и всё, что стоит на земле, а в неподвижной серости облаков небо скрывало от пассажиров вечность.

III

Миша потянул руки к любимой сестре, но та обхватила голову и не смотрит на него. Обида сдавила Снежане виски. Как будто она вернулась в детство, как будто опять день рождения, она проснулась в поезде, на верхней полке, а родителей нет, – и страх пробирает до костей.

Как же холодно было в то утро в грохочущем вагоне. Снежану разбудила женщина-ягодка. На полке Саньки Гацко, отвернувшись к окну, с глазами полными слёз, сидела его временная подруга. Распухшие губы и щёку она прикрыла белым носовым платком, которым весь вчерашний день Ипатов промокал свою лысину.

Снежана захныкала и позвала папу, а женщина-ягодка потянула её в туалет. Снежане были омерзительны чужие руки, снующие по пуговицам на её кофте и затягивающие шнурки на её кроссовках, новых, из «Детского мира» Москвы.

Пороху добавила проводница, высокая женщина с обиженным лицом и яркими, как огонь, губами. Она ввалилась без стука, по-хозяйски плюхнулась на полку рядом с девушкой Гацко и, окинув взглядом купе, выдала:

– Это ж надо! Таким уродинам, алкоголичкам – и мужья, и деньги. И дети. Девочка – вон какая красивенькая! Принцесса. А нормальным бабам, – проводница бросила на столик сложенные вдвое билеты, – дети только, в лучшем случае.

На прощанье хозяйка вагона так хлопнула дверью, что пассажирки подпрыгнули.

В соседнем, мамином, купе, проводница тоже грохнула дверью, и Снежана услышала голос папы. Никто не смог удержать её. Девочка-принцесса ворвалась в купе и закричала. На нижней полке чадит чудище с фиолетовым глазом и подушкой вместо лица – пугало болотное. Вдруг оно зашевелило бровями и назвало её «доча». От смрада, исходящего от чудища, тошнило.

Дядя Саша и Санька раззявили рты. Отец завопил: «Сволочь!» – и швырнул чудище мордой в скрученный на полке матрас. Снежане показалось, что её позвоночник плавится, она стала оседать. Отец подхватил её на руки и вылетел из проклятого купе.

В это мгновение поезд дёрнулся и встал. Две реки, встречающая и прибывающая, бурными потоками хлынули навстречу друг другу, Янович заметался, но на помощь пришла хозяйка вагона. Отца и дочь она укрыла в своём крошечном купе для проводников.

Время остановилось. Отец и дочь обняли друг друга, Снежана спряталась на груди любимого папы и желала только одного – быть вместе навсегда. Но к двери подкрался белый заяц и мягкими лапами обнял Снежану, щекотнув ей нос пушистым ухом.

– Вас ждут, – сказала проводница с обиженным видом, кивнув в сторону окна и оставляя зайца в руках Снежаны.

Будто в замедленной съёмке, отец повернул голову к стеклу и увидел на перроне доктора Георгиева, укутанного по самые уши в белый шарф, а рядом с ним своих замов, двух Саньков, сжавшихся от осеннего холода, небритых, с голым шеями.

И тогда, и сейчас Полина Лазаревна алкоголиком себя не считала и спустя недели две после реабилитации в клинике Георгиева каждый раз заводила любимую песню: «Хочу – пью, не хочу – не пью!» – с вариациями: «Зависимость? Ха! Да подсесть можно и на огурцы!»

Самое удивительное, что Снежане хотелось верить словам бесконечной песни, и она почти верила и почти прощала, и… песня опять обрывалась. У мамы опять случался срыв.

Опять срыв. С мобилой матери покончено, с пудреницей Снежаны тоже, теперь Миша завладел телефоном няни. От восторга он двигает ступнями и улыбается сестре, когда та разбрасывает свои «офигенные» туфли на высоченных каблуках. Если бы не запретные игрушки, малыш вопил бы и всхлипывал до тех пор, пока сестра не взяла бы его на руки и не поцеловала сотню раз. А уж ступнями точно бы не шевельнул, ни пальцем – это одно из надоевших и самых скучных упражнений, которое без конфеты во рту не выполняется. То ли дело забавы с массажным мячиком, весёлым фиолетовым ёжиком, – вот где радость! Но и любимая игрушка была забыта, ёжик отдыхает посреди прихожей, переливаясь перламутром под белым светом рассыпанных по потолку маленьких лампочек. Их яркий свет не даёт тепла, а Снежана мёрзнет в воспоминаниях.

Холод прокрадывается из прошлого, из московского поезда, и оседает на стенах прихожей, оклеенных чёрными обоями, блестящими, как атлас. Снежана приседает около братишки. Она уверена, что ребёнку тоже холодно, но ладошки его и нос оказываются тёплыми, несмотря на распухший, остывший памперс, запах которого ненадолго перебивает алкогольный смрад.

Миша обнимает сестру корявой худенькой рукой, а другую прячет за спину, чтобы у него не отобрали свеженький мобильник любимой няни. Снежана делает вид, что не замечает, и чмокает своё сокровище. Сил на спокойную борьбу у неё не осталось, а уговорить брата разжать пальцы – задача почти невыполнимая. Руки малыша будто коченеют, когда он хватает запрещённые предметы. Надо проложить путь к сердцу мужчины традиционным способом:

– Мишун, ты голодный?

Малыш пискнул, как птенец, Снежана обхватывает его голову и продолжает ободряюще:

– Да? Тогда вымоем попу.

Внезапно свет в маленьком коридоре, где и находится дверь в ванную, заслоняет громоздкая фигура, которая двигается на детей. Какая-то невидимая сила подхватила это рыхлое тело и тащит из кухни по маленькому коридору. Снежана хмурится, по её спине опять крадётся холодок.

Они с Мишуном вжимаются в стену и, кажется, закрывают глаза, чтобы не встретиться взглядом с той, которая была их матерью – была матерью до той поры, пока не сделалась чудищем.

Вздрогнув, тело блеет:

– О-о-ой!!! Оечки!.. Да хто ж это с ын… с ын… занятий сбежал?

Нерадивая студентка набирает в грудь воздуха, задерживая выдох, чтобы промолчать, чтобы не заорать в ответ. На ней сосредоточила взгляд подушка, которая служит телу лицом. Невыносимое зрелище. Снежана отводит глаза – на лбу родительницы напитыми пиявками изгибаются брови. Значит, в тело влита приличная доза. Госпитализация будет долгой. И слава богу.

Невидимая сила продолжает забавы. Встряхнув тяжёлую массу, она тянет её в гостиную и швыряет на итальянский диван белой кожи подушкой лица вниз. Вздрагивает чайный столик, и на нём звякает канделябр.

С растрёпанных волос женщины, чёрных, как вороново крыло, слетает гребень, от удара растрескивается перламутр на его костяной спине, а жемчужины, крупные, как слёзы китайского дракона, на радость Мише рассыпаются по всему полу.

Путь открыт.

В доме Яновичей ванная комната не была просторной, но всё в ней было устроено для Миши, даже сама ванна была необычной, с дверцей на боку, а в новой квартире для малыша уже оборудовали маленький бассейн с аппаратом для подводного массажа.

Итак, привычное для Снежаны дело – братик вымыт, обласкан, завёрнут с ног до головы в полотенце и усажен в коляску на непромокаемую пелёнку.

– Ну, панк, поехали памперс надевать, – говорит она, целуя его в макушку.

Миша мурлычет, как котёнок после купания, которого наконец-то достали из воды и укутали в одеялко.

– Здорово я тебя подстригла, да? – спрашивает Снежана, расчёсывая Мишин смешной ёжик. – «…И мы навеки будем вместе, как Сид и Нэнси, как Сид и Нэнси!» Сейчас же оденемся и гулять. На улице тепло.

Детская у Миши и Снежаны одна на двоих, просторная комната, но совсем не мальчишеская, повсюду куклы и мягкие игрушки, фарфоровая посудка для гномов на письменном столе. Вдоль стены стоят кровати, одна за другой, застеленные одинаковыми покрывалами, обшитыми розовыми рюшами, а в другую стену, во всю её длину, встроен зеркальный шкаф. Но в новой квартире Миша получил настоящую мальчишескую комнату с кроватью-автомобилем, которая по команде пульта зажигает фары. И только в этой мальчишеской комнате соединились две части новой семейной квартиры, Яновича и его дочери. Владения Снежаны были ещё голые: ни обоев, ни мебели, ни дверей – одни белые стены. После свадьбы молодые обустроят всё по своему вкусу – так решил отец, —

пусть и зять почувствует себя хозяином.

О том, чтобы дочь жила отдельно, Янович и мысли не допускал. Миша ни дня не мог без сестры, скучал. Да и ночью успокоить его могла только Снежана. Их разлучать нельзя, нет – его дети спаяны крепче сиамских близнецов. И отца с дочерью разлучать нельзя, кто это выдумал – «мужняя жена»? Главное, Снежана – дочь своего отца, во всех смыслах, во всех генах.

А значит, это не Снежана строит семью, нет – это Янович укрепляет свою. Скоро у него будет зять, и помощник, и наследник. Парень толковый, надёжный, талантливый. Его пробил по своим каналам крёстный отец Снежаны и Миши, Максим Родионыч, невидимый куратор «Икара» и самого Яновича. «Думал я, – сказал крёстный, – породнимся. Думал – с моим Тёмкой принцессу нашу… Ай, ну да ладно. Зять твой – нормальный пацан, из наших. Дед его из гродненских. Так что – будь спок».

И Янович с той поры не переживал, даже наоборот, приободрился, ведь жених любит его дочь до безумия. Значит, пока чувства горячи, можно выковать из него инструмент под свою программу жизни и раскрутить такой семейный бизнес – всему миру на зависть. А когда внуки босыми ножками зашлёпают по дубовому паркету – всё, тогда всё, Янович уйдёт в тень, точно как Родионыч, и будет целыми днями смотреть, как растут его карапузы, читать им сказки, гулять, а делами займётся толковый зять.

Вот Миша и одет, но совсем не по-летнему, хотя солнце уже в первый день своего правления раскалило небо добела. Надо идти к набережной. Река, как время, смягчает горечь. А если подкатить поближе к мосту, их обязательно заметят Петя и Александр Ильич. «Скорее бы вернулся папа. Только бы с ним ничего не случилось, только бы позвонил, скорее бы…»

Снежана выкатывает коляску с Мишей в гостиную и останавливается около кожаного дивана, купленного по цене космического лайнера на выставке итальянской мебели. Громоздкого иностранца втиснули на место прежнего раскладного диванчика. Так у хозяйки появился трон, и она встала ещё на одну ступень выше простолюдинов, особенно сотрудников мужа. Белый итальянец разбудил в ней французскую чувственность: Полина Лазаревна с той поры говорила в нос, растягивая звуки, но это в будни, а на праздники, когда французам полагалось шампанское, она лежала на белом диване под капельницей, разбавляя французскую кровь гемодезом и глюкозой.

– На этот раз тебя упрячут надолго, я позабочусь. Мы за это время и свадьбу сыграем, и переедем, все вместе. Ты останешься одна, – шепчет Снежана и вслух добавляет: – Мишун, это чудище ты видишь в последний раз, поверь.

Миша в ответ тянет руки к сестре и хнычет. Он просится на руки, но Снежана просто наклоняется и целует малыша, а когда поднимает голову, то обмирает – ручку коляски сцапала львиная лапа с французским маникюром.

Чудище, сверкая глазами без зрачков, усаживается на белый трон и подтягивает коляску поближе к себе. Не моргая, глядя сквозь Снежану, оно мычит:

– Грыби сюда.

Опять волнами холод пробегает по спине, Снежана невольно втягивает голову в плечи. Отчего сломался привычный алгоритм и родительница очнулась? Она должна пребывать в алкогольном измерении до встречи с Георгиевым.

– Ты? Проснулась?.. Отпусти сейчас же. Мы с Мишей идём гулять. – Снежана подтягивает коляску обратно к себе. Но существо, зачерпнув из адских глубин энергию, опять дёргает коляску на себя и рявкает:

– Сбежать хочешь? Сволочь. А бежать-то тебе некуда. Папочка домой не явился. Ха! Кобель… Скотина. Чую – опять у этой б… профессорской.

Снежана обнимает заскулившего брата и съёживается, а существо продолжает:

– Молчишь? Сучка. Какая же ты сучка. Этому – всё можно! Доча не против. А мать родная… – Чудище трясёт лапой и вторым подбородком. – Что мать? Ну, гостей встретила. И что? А она уже – зенки пялить. Да ты знаешь… кто перед тобой? – Сидящая на троне так встряхивает башкой, что её физиономия, кажется, не сразу встаёт на привычное место, а на мгновение повисает в воздухе. – Ненавижу. Отродье Яновича. Ненавижу! – Тело дрожит и приподнимается с трона, а брови уже едва ли не прыгают по лбу.

Снежана закусывает губы: почему, ну почему не позвонила крёстному, Родионычу? Старик вездесущ, телефон не погас бы, как помощь пришла. Но досаднее всего, что не сгребла Мишу и не умчалась из дома. Дура.

Снежана обнимает брата и целует его волосы, взъерошенные ёжиком на макушке. Это выводит из себя Полину. Она толкает дочь и ревёт:

– Гадюка! Неси бутылку! Неси-и-и!!!

– Да… несу. – Снежана ободряет себя – чудище допьёт и уснёт. Только Миша не верит, хватает её за рукав и смотрит в глаза: не ходи. Снежане приходится хитростью отрываться от брата. Шепнув ему: «Мишун, ты же парень, не дрейфь. Я сейчас…» – она мчится на кухню, где мать встречала гостей.

Приём у повелительницы, восседающей на белом троне, был, похоже, дикой каруселью. На столешницах из камня цвета речного песка разбросаны салфетки, тарелки, бутылки, мятые сигареты и крабовые палочки в кетчупе. Гель для универсального мытья вытек из бутылки и, как слизь гигантской улитки, дрожит на поверхности плиты. Повсюду – на полу, на стульях, на полках – сложены горстки из табачного пепла и крошек батона.

Обеденный стол из вишни, украшенный ручной резьбой, служит венцом этой композиции хаоса. Вместо цветов и фруктов в белом фарфоре на нём красуются мутная банка с огурцами, треснутая по швам, и квадратные штофы в медалях. Нетронута только одна бутылка – польская водка с ароматом лимона. К ней и тянется рука Снежаны.

При виде стеклянной подруги Полина возвращает себе облик родной матери и гладит плечо сына, а дочери кивает. А потом, не сдерживая жажду, протягивает руку, сжимающую узкий стакан, украшенный рубиновыми вишнями.

– Лей, лей. Лей!

Снежана, скривив губы, наполняет стакан и кричит:

– Пей!

Полина в два глотка осушает сосуд. Видя, как шея матери надувается, а уши начинают пылать, Снежана кричит сильнее прежнего, так, что на её бледном лице проступают пятна:

– Пей! Пей! Залейся! Чудовище! Когда ты захлебнёшься уже!

Чудовище, рыкнув, останавливается.

– Б…ь! Думаешь, упьюсь и ты с папочкой на дурку меня? А хер вам! – Родительница пальцы одной руки складывает наподобие кукиша, а другую руку, с пустым стаканом, протягивает для нового дринка. Вишни в стекле пылают тем же гневом, что и глаза Полины.

Снежана не чувствует ни холод, ни тепло. Перед её глазами плывут итальянский диван, чайный столик, картина с осенним лесом, и только анимация прыгающих по лбу чудища пиявок сохраняет резкость изображения.

Встрепенувшись, чудище хватает с чайного столика бронзовый канделябр, а задней лапой в красном педикюре отбрасывает сам столик в сторону окна, в занавес из тюли.

– Пей, сучка.

Снежана молчит и дышит порывами.

– Пей. А то въ… бу твоему уроду слюнявому. И тебе по зенкам, – грозит Полина, потрясая канделябром в воздухе.

Смирившись, Снежана обжигает гланды спиртом, приправленным фальшивой горечью лимона. Из ясных глаз покатились слёзы, горькие, как полынь.

– Прости, – умоляет она.

– Нет, – гавкает чудище и сжимает коляску, – пей, стукачка.

– Не могу, – стонет Снежана.

– Пей! – Родительница встряхивает канделябр с такой силой, что у него отвалилась бронзовая чашечка, и Миша всхлипывает, пугаясь лязга бронзы.

В их жизнь ворвался потусторонний хищник и, заглотив Полину, оскалился теперь на её дочь. Казалось, Миша заметил его и сползает с коляски, чтобы защитить свою принцессу. Рушится его сказочный мир. Малыш ползёт к сестре, опираясь на слабые руки, а худенькие, скорченные в коленях ноги тянутся за ним, как два хвостика. Вид такого ребёнка только забавляет хищника – Полина ржёт и решает отложить казнь дочери. Брови-пиявки переливаются чернотой на её лбу.

– О! Ха-ха! Гадёныш. Ползать умеет, – смеясь и аж похрюкивая, сипит она.

Снежана кидается к малышу, а чудище пробивает на истерику:

– Животное! Ты мне всю жизнь изгадил, б…ь. Десять лет тебя таскаю на себе, на коляске. В этом и жизнь моя… Нет! Ничего нет! Только ты, не зверушка, не лягушка, и штаны твои обосранные. Все… – Полина Лазаревна умела пожалеть себя. А жалость к самому себе, как известно, усыпляет неудобную память. В такие минуты несчастная забывала, что последний раз коляску она вытаскивала во двор не меньше пяти лет назад, а какие памперсы носит Миша и на что у него аллергия, она не знала и не хотела знать.

– Мишун, я с тобой, милый, – шепчет Снежана, обнимая брата. И ей чудится, что ангел-хранитель, явившись наконец, закрывает их своими крыльями. Стакан с невыпитой дозой она роняет на пол, к босым ногам родительницы – звякнув, он распадается на осколки. Вишни на обломках стекла гаснут и кажутся теперь пятнами засохшей крови.

Полина уставилась на свои мокрые пальцы и зашевелила ими, напрягая уставший интеллект, но силы, необходимые для этого, быстро покидают её. Все конечности начинают подрагивать, мозги словно съёживаются, а кровь будто вскипает, сердце стучит всё сильнее – остановится сейчас, если не принять… Хищник приказывает Полине допить польскую водку. Она кидается за бутылкой и тут же наступает на осколок. В розовую, отполированную косметическим станком кожу входит, как лезвие в сочный бекон, клык из хрусталя. Но Полина не ощущает боли, а только припадает на колено. Её пустые зрачки внезапно улавливают движение: дочь тянет Мишу к входной двери.

Около гардероба детей настигает звериный рык:

– Стоя-я-ять, б..ди! – за ним изливается целый поток грязных, мерзких слов.

Миша прячет голову на груди сестры, но чувствует затылком дыхание зверя. Снежана закрывает Мишку собой, пытаясь и сама стать незаметнее, – ей надо спрятать братика от чудища, у которого на лбу бесятся пиявки, а в глазах зияет дикая пропасть.

– Мы их зашибём, и ты заткнёшься? – спрашивает чудище у невидимки, глядя сквозь Снежану на входную дверь.

Снежана и Миша покрываются холодным потом и смотрят друг на друга как будто в последний раз, пронзительно-обречённо, а жуткая фигура с канделябром в вытянутой руке плывёт на них. Воздух гудит словно от ударов погребального колокола.

Но вдруг канделябр падает, разбивая паркетную доску, а следом к ногам Снежаны, которая так и не открывает глаз, падает на колени чудище. Услышав первые слова очередного потока мата, дети приходят в себя, как по команде «отомри». Их мать стоит на четвереньках и отпихивает туфли Снежаны, как будто попала в их капкан. На этот раз дочь Яновича, уже не раздумывая, бросается к двери, но у самого порога падает – львиная лапа сцапала её ногу, впиваясь французским маникюром в лодыжку несчастной девушки.

У стены стонет Миша, и его голос звучит как боевой клич раненого индейца. На самой сильной ноте дверь хлопает, и в дом прямо из лифта влетает водитель Петя, профессионал тайского бокса. Невысокий худенький юноша уже испытал на себе темперамент супруги босса.

Дело было в минувший праздник весны, восьмого марта. Полина шикарно отметила Международный женский день, с таким размахом, что вылакала литров пять шампанского в своём массажном салоне в компании накачанного синтолом массажиста и стайки облитых гламуром подруг. Буря грянула дома, когда супруга босса разбила головой стекло в двери гостиной, а шея её застряла в выбитом оскаленном проёме, и в эту же феерическую минуту отворилась входная дверь и вошли её муж и дочь. Петя и Александр Ильич примчались на помощь. Госпитализация в клинику нарколога Георгиева оказалась делом не таким простым, как показалось Пете при первом взгляде на обездвиженную больную, распластавшуюся на паркете прихожей. Полина укусила его за ногу и чуть не перегрызла шею, а маникюром, не французским в ту пору, а японским, с сакурой на наращённых ногтях, пыталась выцарапать Пете глаза.

Поэтому сегодня Петя не медлил: уже на втором шаге он выкрутил хищнице обе руки и зафиксировал шею с такой силой, что зверь захрипел еле слышно. Над победителем нависла тень Ипатова с телефоном у уха. Он даёт советы водителю Пете и отвечает кому-то в трубку нервным тихим голосом.

А к ванной на одних руках ползут брат и сестра. Снежане кажется, что ноги её отнимаются, а из раненой лодыжки вытекает вся кровь.

На полу ванной комнаты, на розовом коврике, дети обнялись и заплакали навзрыд. Александр Ильич попытался их утешить своим нервным голосом, но остался неуслышанным.

Эвакуация прошла быстро. Пациентку к встрече с доктором Георгиевым Петя подготовил на профессиональном уровне: Полина лежала на пузе, как тюлень, руки за спиной в наручниках, и поворачивала из стороны в сторону облитую холодной водой голову.

Когда по известному маршруту тюленя увезли на скорой, спасатели взялись за несчастных котят, которые уже не плакали, а просто дрожали на полу ванной.

Замученных детей, по отработанному годами сценарию, подбодрили и доставили в крошечную квартиру, в дом на перекрёстке множества городских маршрутов, к младшей сестре их родной матери, Наталье Лазаревне, которая после подсчёта чужих (пока чужих) для неё денег пребывала в раздражённом настроении, как голодная кошка.

По дороге Снежана, как в детстве, пыталась задремать на груди Ипатова и вспоминала маму до того, как родился Миша, до того, как она стала хозяйкой салона местечкового гламура. Тогда, в пору розовых слонов, мама была домохозяйкой и водила свою дочь на тренировки в спортивный комплекс. Снежана стянула брови к переносице и пытается вспомнить её лицо. Пытается…

В детские воспоминания, как всегда без стука, вклинилась тётка. Она облачилась в платье невесты и опять затащила племянницу на свою свадьбу. Что бы там Наталья Лазаревна ни воображала, свадьба у неё была самая обычная, с шариками на машинах и бесчисленными ящиками водки на полу кухни фабричной столовой. Невеста прятала выбеленные завитушки, мелкие, как кольца ягнёнка, в кружевной тюль, а бочкообразную грудь, наоборот, выставила и обнажила до неприличия.

А жених без лица (Снежана его не запомнила), пьяный, приставал к гостям с поцелуями и слюнявил чужие рты. Маленькая Снежана пряталась от него за спиной папы. У мамы спасения было не найти. Она не сидела на месте, а каждые минут десять к кому-то подсаживалась и чокалась бокалами, или танцевала, кружась, как сумасшедшая, сверкая платьем, сотканным из капелек чёрного перламутра, словно из тысячей зрачков тьмы. Её причёска за сто долларов – а в то время средняя зарплата не превышала тридцати —распадалась на лакированные пряди-макароны, которые мало-помалу закрыли обнажённую спину, статную и сильную, как у танцовщицы. Она избегала дочери и мужа. Мама ловко упархивала из-под носа отца, прилипая к скачущим под весёлые песни мужикам, но папа ухитрялся-таки поймать её за локоть и в сто первый раз произнести: «Ты обещала – только шампанское…»

IV

На пороге крошечной квартиры Снежане больше всего не хотелось, чтобы двери открыл Гацко. Он тут же кинется с расспросами, хлопая себя по лысине и изрекая то «блин», то «чтоб её». Не до него. Вот если поржать хочется, тогда пожалуйста, пусть и двери открывает, и по лбу себя хлопает, а в беде от него проку нет, только шум один.

Никто из окружающих – ни сам Янович, ни Снежана, ни сотрудники Саньки – не воспринимают его серьёзно. А подчинённые сдерживают смех, когда попадают в область его руководства, и знает каждый: главное – удержать почтение во взгляде, но от такого прогиба исчезает вся энергия организма, поэтому, прежде чем ступить на порог кабинета маленького директора, надо выпить кофе или перекурить в кругу друзей. Правда, с той поры, когда Санька стал единой плотью с сестрой жены босса, одного почтения во взгляде стало маловато, ведь Наталья Лазаревна оказывает уважение и восхищается Санькой ежеминутно. Теперь приходится сотрудникам и лестные эпитеты в речь вворачивать.

Судьба смеялась над Санькой, но по-доброму, без трагедий. Из армии в родной деревне его ждали три человека: мать и будущая жена с младенцем на руках. Семейная жизнь складывалась с трудностями: жена оканчивала школу, мать растила внука, а Сашок учился в столичном техническом вузе.

Советская власть в срочном порядке обеспечила семью молодого специалиста жильём в новостройке на окраине столицы и должностью младшего научного в академическом институте и в начальники ему определила молодого и разудалого Валерия Леонидовича Яновича, ставшего его близким другом и компасом судьбы, по стрелке которого и выстроилась Санькина жизнь.

Его новый близкий друг в неполные тридцать стал завотделом института прикладной механики и кумиром институтской молодёжи. Валера организовывал праздничные вечера, доставал бесплатные путёвки и ордера на квартиры. И всё так изящно у него получалось, как у волшебника. Даже директор института был очарован Яновичем, советовался с ним и беседовал за чаем или в личной машине по дороге домой.

Со студенческих лет за Валерой следовал его преданный друг, Александр Ильич Ипатов, человек со спокойными глазами, которые иногда казались мёртвыми. Но если он выходил из себя, то из них сочился яд.

Санька недолюбливал Ипатова и признавался себе, что дружба с этим лысым «очкариком» ни в жизнь не состоялась бы, если бы Валерка не связал их одной цепью и не заразил одной мечтой: улететь с планеты всеобщей государственности на неизвестную, необжитую ещё, но романтичную планету свободного рынка. Сам заразил, сам и увлёк свою команду в полёт к солнцу бизнеса на новом корабле «Икар», правым крылом которого стал Ипатов, а левым – Санька. Пассажирами, почётными и рядовыми, стали все сотрудники бывшего институтского отдела Яновича, даже пенсионеры. «Икар» был настолько мощным, что вырвался первым из лап социализма, взмывая вверх, как реактивный истребитель, настолько сильным, что мог обходиться без крыльев и нести громадьё лишних пассажиров, ведь главное, чтобы капитан не выпускал из рук штурвала и никого не терпел на командирском мостике.

По жизни Санёк мчался так же легко, как и его корабль, а дома буксовал. Супруга Саньки, Люба, женщина молодая и неухоженная, с наивными глазами, периодами страдала от депрессий. Сашкина мать, Магда Даниловна, невестку считала бесноватой и кропила дом святой водой. Иногда болезнь обострялась, тогда Люба периодами выла, не спала и не ела. Приходилось несчастную укладывать в клинику, где она за месяц приходила в себя. Так что полновластной хозяйкой дома Гацко была Магда Даниловна – «яна и глядзела сямью». Внука она обожала, как все нормальные бабушки, которых обожают внуки. За «дзицяткой» Магда Даниловна подалась в город и оставила родную деревню, которую никогда не покидала, разве что на похороны в район ездила. И только она всё наладила: скопила «грошей» и подняла Любу, купила новый огромный телевизор, – «як вучоны сын з глузду зъехау», семью кинул и перебрался к «кабыле гэннай, як чорт паганой», золовке своего директора, Наталье Лазаревне. Но Магда Даниловна не смирилась, а возглавила сопротивление. Детство в партизанском лагере прошло не зря – до последнего вздоха она поклялась сражаться с врагом, как погибшие в Отечественную её братья и отец.

А с будущей женой Санька познакомился так: в армейском отпуске на танцах в клубе. Влюбился с первого взгляда, предварительно накатив с местными дружками самогону, мутного такого, ядрёного, как хрен. Поэтому не он провожал девушку, а, наоборот, Люба доставила своего кавалера во двор уважаемой Магды Даниловны.

Армейский отпуск выдался на славу: самогон, друзья, Люба. Он и опомниться не успел, как вернулся в ряды Советской армии, и тут же письмо получил в розовом конверте, надушенное, с сердечками, а в одном сердечке рукой Любы вписана упитанная мордочка младенца. С тех пор и являлся Санька главой семьи.

Роль мужа тяготила нового сына столицы, и тем больше тяготила, чем искреннее сияли накрашенные глаза Лары Рабинович, программиста из отдела ЭВМ. Лара настолько давно овдовела, что фотографии её покойного мужа не было даже в детской. Здоровый молодой учёный вернул вдове потерянные в одиночестве годы. Роман закрутился страстный, нетипичный для академии наук.

Но, хотя Лара и ждала, работу на «Икаре» ей не предложили. Санька от всей влюблённой души старался, но старшие товарищи решили кадровый вопрос Рабинович отрицательно. Они протараторили Саньке несколько пословиц на тему «жена брата и сотрудница аппарата…» Так был сделан первый шаг к разрыву нетипичного для академии наук романа, который и служебным-то быть перестал. Вскоре Саньке наскучило каждый день любоваться своими пёрышками в зеркале глаз любимой, да и сил почти не оставалось в конце рабочего дня – новоиспечённый заместитель директора теперь не жалея живота своего руководил подчинёнными, вчерашними сотрудниками по институту прикладной механики.

А Лара курила, звонила, опять курила, а когда любовник в малиновом пиджаке и с бутылкой «Абрау-Дюрсо» объявился в её доме после приёма в посольстве Казахстана, она закатила ему скандал. Не простую истерику отчаявшейся женщины, а настоящий скандал со смыслом. Она требовала Санькиного развода, растирая широкими ладонями слёзы и родинки на щеках. Требовала юридически выверенно, после консультации у адвоката по семейным делам.

Санька трезвел и по-крутому выбрасывал пальцы о двух перстнях. Валерка опять оказался прав: сотрудницу аппарата лучше всего согласно народной мудрости пользовать, то есть вообще не пользовать.

Волосы бывшей сотрудницы, стриженные под волчицу, напитались гневом и во время крика встали дыбом. Медуза-Горгона какая-то, а не белорусская учёная. Сбежал Санька от греха подальше, к Яновичу домой, а утром купил торт и провёл спокойный день в кругу семьи. Отдышавшись, обласканный мамой и супругой, Гацко начал новый рабочий день, на этот раз не с обычного построения рядовых менеджеров, а с утреннего трёпа и кофе в кругу друзей, как это было в академии.

– …Я быстро поставил её на место. Это главное с бабами, уметь вовремя – на место. Кулаком по столу – хлоп! – и твёрдо, резко так бросил… Заткнись, говорю, нечего меня грузить. Хочешь кого-то окольцевать, поди поищи лохов в своём НИИ. Я второй раз в эту петлю не полезу.

Янович и Ипатов заливались смехом так долго, что даже кофе остыл. А когда Санька в прыжке хлопнул по директорскому столу, то активировал вторую часть повествования, лирическую.

– Она сразу присмирела и запищала: Сашенька, прости, я сделаю всё, что ты хочешь, и всякое ля-ля-ля. И на колени. Ага. Боится такого мужика потерять, аж блеет. В натуре, не может без меня. Ни с кем не может после меня, – просиял Санька.

Лысина Александра покраснела, а Янович, сверкнув глазами, бросил с недоверием:

– Ну и что ж ты, не воспользовался оборотом?

– Я? – в воздухе крутанул тулуп Санёк и, набрав воздуха, усилил концовку: – Да я!.. Я как настрелял ей… палок десять, до сих пор стонет. На работу не вышла. Того.

Ипатов не сдержал смеха и покатился с ним к подоконнику. Чтобы охладить красные от смеха щёки, он глотнул воздуха и распахнул ворот рубахи.

– Ну, допустим, ты тоже на работу вчера не вышел, – сказал Ипатов, прищурившись.

Санька сжал губы, готовясь к новой фигуре, но Янович остановил сказочную феерию:

– Ладно, пацаны, по коням. Медь вниз пошла. К обеду всё посчитаю, тогда забегайте, перетрём.

Он тут же припал к телефону и, кажется, не заметил, как его друзья покинули директорский кабинет, глядя друг на друга, как повздорившие сорванцы.

После ссоры с любовницей Санька шутил всё меньше и ел без аппетита. Поковыряется в тарелке – и давай к официантам придираться, раскидывая пальцы веером. Вкус к жизни теряется без справедливой оценки личных достоинств, особенно мужских. И вот в конце концов плюнул Санька на гордость и купил тортик, «Ленинградский», Ларкин любимый, как ни в чём не бывало, как бывало в прошлой жизни младшего научного сотрудника института стали, и отправился на свидание к Рабинович.

На встрече Лара зевала, не прикрывая рта, и хлопала простыми, ненакрашенными ресницами, отчего Санёк насторожился – он первый раз видел возлюбленную без грима. Лицо её показалось ему чужим, губы бесцветными, а глаза пустыми. И сам себе он показался простым мужичком с одной лишь достопримечательностью – лысеющим темечком. Санька поставил тортик на скамью в узкой прихожей и с надеждой впялился в глаза Лары, стараясь отыскать в их глубине любимый образ супер-Гацко. А Лара, задрав, подбородок, широкий и плоский, заговорила первой:

– Опоздал. Всё. Я подала документы, продала квартиру и дачу продаю. Мы уезжаем в Штаты, эмигрируем. Я и папа, дети, вся семья, в общем, и сестра с Жорой.

Санька хотел что-то сказать, ковбойское, но не сумел из-за накатившихся слёз. Сел на скамью, прямо на торт, и очень по-русски выругался.

Наутро кабинет Яновича сотрясался от криков и стенаний второго зама.

– Ну помогите же остановить её, боже мой! Валера, есть же какие-то способы…. И незаконные, любые. Не молчи. Александр, не молчи, чтоб тебя!!!

Ипатов протирал очки и смотрел на Яновича полуслепыми глазами, ожидая приговора по любовному делу несчастного друга. Но Янович за время Санькиного монолога не вымолвил ни слова: то щурил глаза, то рассматривал носы дорогущих итальянских туфель.

– А ты, Санёк, будешь содержать её детей? Учить? А? Не в совке живём – за всё платить трэба, – наконец сказал Валерий, поправляя галстук, – Америка, Америка… сам понимаешь.

– Ну, здесь люди живут как-то, – промямлил Санька. – Я помогу. Да и потом, у Ларки есть родственники богатые. В торговле.

– Богатые родственники не просят её остаться. Да и чувство родины у неё иное, понимаешь? Я лично рад за Ларису Борисовну. Программист она неплохой, хороший даже. Работу найдёт, детей выучит… Прекрасно. А ты, Саня, если правда любишь – отпусти. – Валерий хлопнул друга по плечу. – А если не любишь – тем более отпусти.

Янович говорил и улыбался неуловимой внутренней улыбкой, которая исчезала только в особенно драматических случаях, а Ипатов, как всегда, кивал в знак одобрения.

Итак, первый год Гацко строчил письма в далёкую Америку, на конвертах писал по-английски Laura и требовал, требовал фотографий. На друзей Санька дулся. Крутые выискались, чтоб их. Взяли бы Ларку на работу в офис, точно бы не подалась за океан. Сами-то по бабам шастают, кобели, мелкие люди. Что они в чувствах высоких понимают! У Саньки сердце огромное, как у поэта, то стонет, то разрывается, только новая персоналка спасает: тетрис да «Принц Персии». С каждым новым уровнем от прирождённого оптимиста отступает меланхолия. Он стал ещё и почитывать сонеты и японские хокку, иногда даже цитировать, а в рабочем кабинете на полки с картонными папками втиснул несколько поэтических сборников с золотыми вензелями на обложках. Визиты в книжный магазин стали регулярными. Санька останавливался около полки с самыми солидными книжками и, окидывая покупателей взглядом живого классика, читал аннотации.

Работницы книжной торговли заприметили постоянного клиента в белом плаще, думали, что художник известный: на шее платок, на пальцах перстни. Поэтому здоровались первыми, а товар представляли из всей широты ассортимента. Санька, вглядываясь в лица продавщиц, беседовал с ними о хокку и впитывал по ходу восторг девушек. Но его утерянный образ так и не ожил в глазах ни у одной из них. Так, неприкаянный, Санёк забрёл наконец к стенду с национальной литературой. Ответственной за стенд оказалась Золушка в сером платье со школьным воротничком, которая показалась Саньке богиней. И всё потому, что в её наивных распахнутых глазах воссиял образ принца в белом, самого крутого в стране, и с каждой минутой образ становился всё грандиознее.

Золушку звали Дашей, ей минуло девятнадцать, а на вид никто не дал бы ей больше шестнадцати. Она получала зарплату, равную стоимости Санькиного будничного обеда, а дома, как и полагается Золушке, штопала колготы и проглаживала утюгом пробитые талончики. Поэтому Гацко казался ей космическим пришельцем высшей расы. Даша восторгалась каждым его словом, а от прикосновения рукава его белого плаща душа её будто выпрыгивала из тела в невесомость. Санька, как опытный ловелас, подхватил в воздухе это самое её тонкое тело и вместе с душой пригласил на ужин.

Домой он вернулся на следующий день, после работы. Пока Магда Даниловна гуляла с внуком по магазинам, Санька собрал походный рюкзачок и, встретив Любу на пороге, брякнул: «Всё. Без истерик. Я ухожу». Люба заплакала без звука, серёжки-цепочки в ушах задрожали: самое страшное, о чём она не позволяла себе думать, произошло.

Оставшийся вечер Магда Даниловна атаковала телефон Яновича, но пообщаться удалось только с его супругой. Та послала Магду Даниловну в сумме на восемь букв и обозвала её сына. С детства знакомая с ненормативной лексикой, Магда Даниловна тоже не отмалчивалась, но напряжение не сняла, поэтому до рассвета сон так и не пришёл к ней, чтобы дать утонуть в пухе деревенской подушки.

Утром она отвела внука в школу, невестку в поликлинику – и прямиком в офис. Охранник, увидев её лицо, пропустил без допроса – иначе одним бы взглядом убила.

От первых же шагов мамы Гацко взорвалась бомба на паркете «Икара». Мама второго зама в его кабинете стучала кулаками по дизайнерской мебели, сопровождая каждый удар цитатами из своей вчерашней беседы с Полиной. Вся курилка припорхала к двери маленького шефа и следила за ходом событий, чтобы, вернувшись на исходную позицию, со смаком обсудить собранный материал. Зрителей и слушателей разогнала главбух, Елена Юрьевна Метлицкая, женщина молодая и самая умная на «Икаре», такая умная, что Санька заикался в разговоре с ней, а Ипатов и вовсе избегал общения, чтобы не сесть в лужу. Она же остудила маму второго зама, горячую, как беговая лошадь на финише, и затрещину дружескую влепила перепуганному Гацко.

Скандал кончился ничем. Даже Янович не остановил свадебный марш, которым дирижировал Санёк.

Как пшеничная нива на ветру, шелестели по кабинетам слухи о любви маленького шефа и юной продавщицы из книжного магазина. В офисе романтика не умещалась, сосредотачиваясь большей частью в курилке, и расплывалась за пределы «Икара». «Одно радует в этой истории, – отметила Елена Юрьевна за чашечкой кофе в кабинете Яновича, – новоиспечённая Гацко не будет работать с нами на «Икаре».

Тогда, перед Санькиной свадьбой, задуманной на весь мир, никто и не предполагал, что именно «эта история любви» станет поворотом судьбы, который соединит младшую сестру супруги Яновича и маленького шефа.

V

Шелест нарастал. С большой неохотой сотрудники «Икара» собирали деньги на свадьбу маленького шефа. Рядовые сотрудники платили дань главной по кадрам начальнице, которая обычно выполняла поручения руководства ещё до того, как их получала. Сердить её было опасно для премии. Но сбор податей оборвался за три дня до свадьбы, когда жених катастрофически опоздал на работу и, не ответив на приветствия коллег, вломился в кабинет Валерия Леонидовича. Шелест всколыхнулся с новой силой. Выглядел маленький шеф как заплаканный ребёнок: глаза припухшие, полные обиды, и выпячена нижняя губа, красная мармеладка. И если только закрыть лысеющую голову, Санька в свои тридцать с небольшим выглядел бы не старше подростка.

Что происходит за укрытой бронёй директорской дверью, догадаться можно только по выражению лица секретарши. На этот раз глаза Галины Вацловны, отставного сотрудника Конституционного суда, метали молнии поверх очков, спустившихся на самый кончик её фирменного армянского носа.

А по ту сторону, в чёрном ящике, Янович рявкал в телефонную трубку, не поднимая глаз на задыхающегося обидой друга:

– Ой! Воякам доллары не показывать! Ни хрена! Кольчугину больше не дам, пока не оплатят старое.

Санька бухнулся в любимое кресло Елены Юрьевны, приставленное к директорскому столу, громоздкому, на вид царскому, и принялся стучать пальцами по дубовой столешнице, с которой Янович пылинки сдувал. Валерий Леонидович признавал только мебель из дерева, основательную, классического устроения. Известный мастер выстрогал, выточил из дуба каждый стул, каждую полку, каждую ручку по эскизам Яновича. Директор творил кабинет своими руками, даже цветы сам поливал и сам протирал рабочие папки на стеллажах, растянутых по стенам.

– Господин Гацко! – гаркнул директор, отключая трубку. – В кабинет к начальству без доклада не входит никто. Покиньте помещение! Зайдёте, когда я освобожусь.

Господин Гацко не ответил, только выкатил глаза и застыл с открытым ртом, как в детской игре «Отомри». Янович прищурился и повторил команду спокойным голосом.

И тут Саньку прорвало, как плотину от селевого потока:

– Валера! Дай денег! Очень много. Много денег! Свадьба. Свадьба, одна неделя. Мне нужны деньги.

– Деньги нужны всем, – отрезал Янович. Новую женитьбу Гацко он считал сумасбродством и поддерживал Магду Даниловну. – Твоя зарплата раз в двадцать выше, чем у любого гражданина страны. А богат, Санёк, не тот, кто много получает, а тот, кто правильно тратит, – известная формула. Не теряй времени, «Икар» не выступит спонсором твоих бредовых свадебных фантазий.

И тут Гацко задрожал, как мёртвая панночка перед рассветом, и так же побледнел. За окном директорского кабинета угрюмые тучи укрыли небо. Осень дышала в раскрытые по-летнему окна, и с каждым её вздохом август терял силы.

Валерий потянул было руку к телефону, вспоминая номера скорой и МЧС, но ему показалось, что вот-вот друг рассыплется прахом по сияющему паркету и помощь профессионалов не подоспеет. Придётся самому.

– Сашок, остынь, посиди. – Янович обхватил голову Гацко и заглянул в его помутневшие глаза. – Сейчас мы пригласим Лену, посмотрим, что у нас с финансами. Только приди в себя, Санёк.

Санёк тонул. Рука друга поймала его в океане безысходности и вытянула на берег, где надо было дышать песком боли.

Янович хлестнул Саньку по щеке. Взгляд несчастного сразу нашёл фокус. Янович перевёл дух – жить будет. Самое время прибегнуть к испытанному средству от стрессов:

– А сейчас выпьем за твою любовь, за нашу Дашеньку, красавицу-девицу. – Валерий пересадил обезумевшего жениха на диван. Галстук в малиново-вишнёвой гамме, который Гацко купил в Москве за полтысячи долларов, Янович сорвал с Санькиной худой шеи и швырнул куда ни попадя. Дизайнерский изыск повис на нижней полке стеллажа, на корешке единственной красной папки среди серых близнецов.

Кофейную чашку виски Сашка выпил в один глоток и заплакал – внутренняя пружинка ослабла.

– Валера, она бросила меня.

– Кто? Люба? Понял теперь – кого потерял?

– Да! Да… Она, Даша, родная… Она не хочет за меня, молодость, а я… Разве я стар? Свадьба-а… – Несчастный протянул изящную чашечку костяного фарфора для новой порции антистрессового снадобья, а Янович закусил губу, подумав, что счастье, что Юрьевну не пригласили, а то скандала не миновать. Только она пила из этой милой чашечки, и все это знали, и Галина Вацловна блюла.

Даша прозрела. Золушка не превратилась в принцессу. Утром они с мамой выставили Саньку и его рюкзачок за дверь. Он плакал и карябал обивку двери, как изгнанный кот, но хозяева не впускали его, а только пугали милицией.

Всю прошлую ночь Даша ревела в туалете, а жених спал на её диване, перекатываясь с подушки на подушку. Накануне вечером невеста была в ателье на примерке свадебного платья. Она еле дождалась, пока швея с кожаным метром на шее перестанет скакать по раздевалке, и заплакала. Верх платья – открытый, кожа в подмышках ложится складками, как у старухи, на обтягивающий кант, а молния царапает кожу на позвоночнике. Юбка из кружев, похожая на надувной мяч, неимоверно расширяет зад. Никогда в таком виде Даша не покажется на людях. Засмеют: невеста – жирная, жених – маленький.

Не бывать этому! Тут же богатый принц превратился в разведённого мужчину с алиментами, лысеющего и бездомного. Разве о таком мечтала книжная Золушка?

В итоге разведённый мужчина набирался виски, развалившись на кожаном диване директорского кабинета, и бормотал между глотками: «За что?.. Как она посмела?.. Засажу…»

– Я и не знал, что ты такой коварный. «Засажу». Не рой яму, как говорится. – Валерий от изумления выпил сам, нарушив свой новый девиз «алкоголя меньше, а ещё меньше – ещё лучше». Он наморщил лоб и, придав лицу политическую серьёзность, проговорил: – Дважды горе-любовник. Да. Молодая очень, чувства противоречивые, переходный возраст. Ты слишком торопил её, подгонял. Испугалась девчонка. Ей повзрослеть надо. А ты подожди. Пару месяцев. И всё будет по-прежнему. Повезёшь её в Таиланд. – Янович сел рядом с другом и, прихлёбывая виски из своей кофейной чашки, объёмом миллилитров на триста, продолжил: – Санёк, бабы сами умоляют. И она должна. Вспомни Ларку Рабинович. Как ты с ней – «на место». А всё потому, что ты от дома оторвался. Самый идиотский твой финт. – Валерий выпил ещё немного, чтобы заглушить неприятную давящую боль, которая просыпалась в левой стороне груди. Это его опять потянуло в Сосновку. Солнечное озеро. Старый сад в яблонях. Шторка белая, как облако, едва колышется в распахнутом окне профессорского дома… – Выпей ещё, – сказал Янович, разливая снадобье по чашкам. – Выпей. Сегодня поедем ко мне. На Ипатове. Все в отъезде. Дома только жена.

Спасая друга и себя самого от боли, мог ли он предположить, что заманивает Гацко в роковую западню?

Загрузка...