Визитёр

Тёмные эльфийки

Проникнуть в это место оказалось ничуть не сложно, справился бы и кто-то куда ниже рангом и статусом, чем она сама, ибо не к лицу Верховной Ловчей весьма влиятельного дома выходить на дело словно она всего-то полсотни лет проходила простой Старшей. Увы, но и задача была такая, на какую молодую соплячку не пошлешь, хотя бы потому, что она ведь тоже может справиться и все причитающиеся почести от выполнения задачи забрать себе, ведь сила дает право, любое право, право на что угодно, никак иначе. Забрать себе то, что сочла достойной ее собственного труда сама Фаяссаш, Верховная Ловчая дома Сенрасс.

Поначалу, когда она нашла в своих покоях обычный с виду пергаментный свиток, запечатанный восковой печаткой с незнакомым лично ей гербом, ловчая вообще не стала его открывать. В конце концов, в темноэльфийской культуре передача послания через все защитные барьеры и ловушки, какими защищает свои покои любая уважающая себя дева, не говоря уж о почтенной матроне, считалась тем еще оскорблением и намеком на несостоятельность, неспособность защитить даже собственные покои, собственное спящее и уязвимое тело, а значит и править чужими судьбами для таких неудачниц и неудачников будет чрезмерной честью. Потому без нужды такие послания не передавались даже рядовым Старшим, которым нанести такую поддевку можно, но все равно оскорбительно и, если не планируешь делать из нее врага, то лучше и не начинать. Запытав почти насмерть парочку из личных рабов, которые и пропустили момент, в какой послание появилось на ее прикроватном столике, Фаяссаш принялась изучать доставленную весть.

Ловчая не нашла следов магии, яда, проклятий, ничего вообще, просто дорогой и качественный бумажный свиток, изготовленный по наземным технологиям, не несущий в себе хоть какой-то угрозы. Несколько минут поборовшись с желанием просто сжечь явно с немалым трудом переданное и доставленное столь внушающим способом послание даже не открывая его, она все же поддалась любопытству. Конечно же, открывала свиток она исключительно в прекрасно изолированных перчатках из кожи подводной гидры, предварительно защитив себя магическим барьером и фильтрующим воздух коконом. Поднаторевшая в устранении неугодных ей и Дому и просто нанесению различных неприятностей кому угодно вообще, Фаяссаш совсем не собиралась рисковать.

Увы, но письмо ничегошеньки не прояснило, потому что было оно предельно простым, размытым и ничегошеньки не проясняющим. Всего три строчки, приглашающие почтенную гостью взять от большого мероприятия все, что она будет в силах забрать. И все, ни адреса, ни имен, ни дат, ничегошеньки, что могло бы помочь понять, куда именно ее пригласили. В первый миг Фаяссаш подумала было, что это какая-то совсем не смешная шутка, издевка кого-то из сестер, а то и вовсе часть изощренной интриги. Ну, это если случившееся не являлось банальной ошибкой и ей прислали приглашение, рассчитанное на кого-то еще, что само по себе было тем еще абсурдом.

Вчитываясь в ровные ряды хумановского алфавита, она пыталась найти и разыскать то, что от нее попробовали спрятать. Час сменялся часом, ловчая продолжала исполнять свои обязанности, но то и дело ее мысли возвращались к странному письму. В какой-то миг она эти буквы, пляшущие и словно переставляющиеся местами в произвольном порядке, начала видеть даже во снах. И с каждым прошедшим часом, с каждым циклом сна и бодрствования, она словно сильнее и сильнее распаляла свое желание найти и понять, вскрыть эту тайну, забрать ее себе. Тайны, что обещали, тайны, что звали, что манили неведанными ранее знаниями, знаниями, знаниями, что стоят выше обычного понимания работы мировых законов.

От мыслей о том, что она действительно нащупала какую-то ценную, очень ценную, информацию, нечто достойное ее самого пристального внимания, Фаяссаш чувствовала расползающийся по телу жар. Утолять его приходилось кем-то из любовников или вовсе рабом, лишь наскоро сбросив страсть и тут же выпихнув удостоенного чести коснуться ее тела низшего прочь. Впрочем, особой разницы они едва ли увидели, Верховная Ловчая всегда отличалась воистину тяжелым нравом даже по меркам темных эльфов. В какой-то миг эти буквы и символы, все никак не желающие встать на место, воспроизвестись так, как должны были воспроизводиться, захватили ее настолько, что она не стала даже звать кого-то из самцов, даже рабов - просто принялась вручную сгонять страсть, жажду обладать, яростное наслаждение от почти раскрытого сокровенного.

В тот миг, когда она сжимала и тискала кажущуюся неимоверно нежной, чувственной и объемной грудь сильными пальцами, цепочка символов в ее голове все-таки сложилась в нечто единое. Некое знание, понимание верности и правильности определенного ответа и мысли. Зарычав, просовывая пальцы поглубже в текущее соками лоно, Ловчая снова достигает пика и в этот же момент словно бы заставляет мир стать ближе и дальше, будто коснувшись, самым краешком, чего-то несомненно более великого, чем она, весь ее дом и мир целиком.

Эта мысль, принесенная вместе с потоками любовных соков, что покинули ее с оргазмом, словно бы проложила для Фаяссаш тропу, путь к цели, созданный ею и только для нее одной. И, шагнув по этой тропе, просто пожелав, она оказалась совсем не в своих покоях, а где-то на поверхности, под звездными небесами, стоя на границе густого леса, все еще подрагивая, улавливая блуждающие отголоски, как только что осознанных истин, так и собственного экстаза. Примерно в пяти тш’сар, или в трех с половиной полетах стрелы, если по меркам наземников, располагался странный дом, просто-таки эталон странности для любого строения.

Оно было будто бы собрано из десятков фрагментов отдельных зданий, в которых улавливались как классические нейратские формы, так и пытающаяся бездумно копировать более высокую культуру светлых родичей метрика вольных герцогств, так и массивные каменные стены с рублеными углами гномьих построек. Будто кто-то взял добрую сотню строений, особняков, караван-сараев, трактиров, имений и башен, а после заставил их все срастись между собой так, словно они изначально были построены именно так. Это была та еще демонстрация то ли громадного финансового могущества при столь же громадной безвкусице, то ли изощреннейшей магии пространства и материала, раз уж удалось сотворить такого кадавра, размерами с иной городок. Центральный дворцовый комплекс дома Сенрасс, конечно, будет несколько побольше и уж точно выглядит не столь тошнотворно, но столько магии в него им вложить не по силам.

Да никому во всем Подземелье не по силам!

Мысли о том, что послание не врало, прошли так, мимоходом, пока Фаяссаш осознавала, свое состояние. Прекрасно ощущаемое где-то на задворках сознания знание было готово в любой момент перенести ее назад в ее же покои, как только она того пожелает, но именно те символы и понимание оных символов, не могли сделать больше ничего. Только привести ее сюда в этот день и переместить обратно в любое время. А почуявшей вкус тайны, вкус настоящего могущества, Ловчей хотелось большего, хотелось всего, и она не собиралась от желаемого отказываться. Отбрасывая в сторону мысли о том, что все происходящее ненормально, не обращая внимания на мелкие и не важные странности в происходящем, она шагнула поближе к громадному дому, переходя на неспешный и уверенный бег.

Из одежды на ней, перенесшейся неготовой и совершенно неожиданно для себя самой, был только утонченный комплект белья, сброшенный и повешенный на ближайшем сучковатом деревце, чтобы не мешался в движении и не выдавал темно-алым цветом. Даже верный кинжал, всегда хранимый под подушкой, и тот был сейчас не с ней - сказался момент переноса и то занятие, за каким ее перенос и застал. Обнаженное тело, обсидианово-черное и почти незаметное в ночной темноте, выделяющееся лишь ее белоснежными волосами да мелькающими огоньками рубиновых глаз, легко держало нагрузку неспешного бега, ощущаясь идеальным оружием для этой ночи.

Совсем скоро Фаяссаш оказалась радом с высоким каменным забором, на вершине которого были стальные шипы и кованные украшения. Грозно выглядящее и совершенно бесполезное препятствие - как и подумалось ловчей в самом начале, сюда могла проникнуть любая из тех бестолковых соплячек, какие ходят под ее началом. Преграда была физическая, несла в себе множество волшебства, но не имела никаких барьеров, сигнальных чар или иных препятствий, что позволило темной эльфийке просто разогнаться и взбежать по стене, зацепиться за кованные шипы и перебросить себя на ту сторону, мягко спланировав и, применяв кроху магии для облегчения веса, изящно приземлиться, словно хищная пещерная ящерица.

Внутри был сад, фруктовый и одновременно однозначно ухоженный, но при этом странным образом заросший, создающий впечатление дикости и неухоженности. Странное сочетание, которого было бы ну очень непросто достигнуть, неплохо обученная Верховная Ловчая прекрасно это осознавала, хоть и не была садоводом. Не была она и алхимиком или торговцем, но часть фруктов на ветвях деревьев и цветков в небрежно рассаженных клумбах она узнавала. И ей подумалось, что если бы у нее сейчас был мешок, в какой можно насобирать плодов этого сада, то от ее сюда визита прибыли было бы как от шести лет торговой деятельности всего дома. То-то Мелиссара зашипела бы от злобы и зависти! От этой мысли ловчей стало особенно приятно, так что дальше она шагала с довольной и спокойной улыбкой уверенной в себе хищницы, внезапно для себя оказавшейся в незащищенном курятнике.

В саду не было следящей магии, ей хватало только самого обычного умения оставаться в тени и не тревожить взгляд преимущественно лишенных темновидения хуманов, но сам сад был полон жизни, причем разумной и во всю пользующейся уединенностью сада для того, чтобы жизнь приумножить, прямо по заветам Гайи, хотя никто и никогда не заставит Фаяссаш признать, что она те заветы знает. Стоны, вскрики, звуки шлепающихся друг о друга тел - все это ее не волновало, дочь подземного мира двигалась вперед с неслышностью тени, ведомая своими чувствами, инстинктами и бьющимся в оковах воли знанием.

Вот она снова шагнула вперед, выходя из малозаметной тропки на небольшую полянку, где росла одинокая и крепкая яблоня, в человеческое тело в обхват, скрученная да изогнутая, но при этом каждое яблоко на ее ветках буквально сияло алым светом, наверняка неразличимым днем, но четко уловимым чувствительными глазами темной эльфийки посреди ночи. Под этим деревом сидел, привалившись спиной к древесному стволу, среднего возраста хуман, довольно высокий, сложенный как тот, кто немало своего короткого времени уделяет физической и воинской подготовке, но при этом воином не является даже по хуманских меркам. Типичный людской аристократ средней или даже высокой отметки, даже немного попадающий под категорию смазливых: будь он лет на десять младше, то его бы отмыть, обработать, а потом в рабы, можно даже в личные игрушки. Фаяссаш любила допускать к высокой службе тех рабов, что физически покрепче, в отличие от любящей ломать изнеженных белоручек Мелиссары или Илсары, их общего всеуважаемого матриарха.

Хуман ее не видел, да и не мог увидеть, но проблема была в том, что ее чувства вели Ловчую к одному из свисающих с веток яблок, светящемуся особенно ярким алым цветом. И эти же чувства утверждали, что ей нужно будет взять от яблока все, прямо там же, под деревом, где сейчас сидит, явно отдыхая распроклятый тьмой и глубинами хуман! А уж отдыхать ему было от чего: нехватка пары пуговиц на рубашке, след от помады на воротнике, чуть поспешно завязанные ремни на штанах, а также еще сотня мелких деталей, прекрасно видимых глазу Ловчей и свидетельствующих о том, что у хумана была удачная для него ночь. Ну, судя по умиротворенному и довольному выражению лица, то действительно удачная.

Выйдя чуть из-за спины, позволяя своему телу оказаться в лучах одиноко светящегося фонаря, она добивается того, чтобы его взгляд недоуменно, а после и восхищенно застыл на ее обнаженном и желанном любым нормальным низшим теле. Впрочем, кроме заинтересованного и не стесняющегося смотреть взгляда, она никакой реакции не добилась. А, нет, добилась - в штанах у хумана явственно стало тесно. Несколько секунд она всерьез подумала над тем, чтобы свернуть шею наглецу прямо здесь, оставив тело тем, кто отыщет его по рассвету, а самой забрать свое знание, но что-то ее остановило. То ли понимание, что ей придется искать нужные ей ключи к пониманию работы мира и дальше, то ли опаска встревожить-таки какие-то сигнальные чары, настроенные не на проникновение чужака, так на смерть внутри защищенного пространства, то ли просто лень.

Не говоря ни слова, она шагает вперед, двигаясь с грацией не хищного зверя, но отлаженного боевого механизма. Верховная Ловчая прекрасно осознавала, что ей далеко в искусстве соблазнять до той же первой Дипломатки всея дома, которая умение превращать самцов в пускающих слюни дегенератов оттачивала точно так же, как сама Фаяссаш оттачивала боевое мастерство. Но точно так же она понимала и то, что это "далеко" будет очевидным только по меркам элиты ее народа, а уж на простого самца людской крови ее умений хватало с запасом, даже не пожелай она особо стараться.

Собственно, то как он неотрывно стал следить за каждым ее движением, за каждым шагом, прикипая взглядом к размывающейся в едва разгоняемой фонарем ночи черноте изящного и смертоносного тела, говорило лучше всяких самовосхвалений. Фаяссаш прошлась влево, потом вправо, не столько пытаясь завлекательно танцевать, - она же не какая-то попавшаяся мастерам разума сопливая младшая, - сколько притягивая взгляд, намеренно заставляя выйти из равновесия. И, когда возбуждение в ее цели заставило его расфокусировать взгляд, она оказалась сначала сбоку, а после и за его спиной, чуть толкнув самца, чтобы оказаться между ним и деревом.

Он так и не сказал ни слова, только удивленно хекнул, а потом застонал, когда антрацитовая ладонь оказалась в его штанах, сразу находя тот рычаг, каким можно управлять любым мужчиной, будь он хоть сто раз гордым и считающим себя несломимым. Она двигает жестко, спешно, уверенно, сжимая почти до боли, буквально вынуждая, безальтернативно заставляя хумана бессильно и позорно спустить семя в так и не снятые ею штаны. Он пробует открыть рот, сказать хоть что-то, но она отклоняет его голову назад, открывая беззащитное горло, а после запечатывает ему рот требовательным поцелуем, захватывая над тем поцелуем власть, штурмуя своим языком его хумановский рот, про себя отметив на диво приятный запах и вкус ее жертвы. Если бы на нее из того рта дохнул запах тухлятины и не чищенных зубов, она не постеснялась бы сомкнуть зубы и оторвать язык и губы просто из презрения к нечистоплотным низшим.

С особо громким приглушенным стоном мужчину все же настигает закономерный и тщательно вызываемый ловчей позорный итог, его таз дергается вперед, а ладошка темной эльфийки сжимается особенно сильно, чувствуя, как с каждым пульсом людского отростка ее кожу и его белье пачкают потоки семени. Унизительно в достаточной мере, чтобы дать привыкнуть к унижению и полюбить его, как нечто приятное - все в классике воспитания постельных игрушек, если есть настроение играть с ними и нет доступа к магии разума.

Достав руку из штанов покоренной и униженной жертвы, она неспешно и столь же показательно красуясь подошла к нужной ветке, чутьем осязая, как хуман пялится на ее ягодицы и спину, чтобы сорвать нужное ей яблоко, держа его в перепачканной людской страстью ладони. Первый же укус напоминает нырок в глубину самой темной пучины, взлет к самым вершинам наземных небес, в само сияние гневно слепящего глаза Солнца. Знание, понимание чего-то большего, чем просто слова и образы смыслов, входит в нее сплошным потоком и невольно у Фаяссаш возникает ощущение, будто входят в нее не только знания, но и чей-то долбящий ее истекающее влагой лоно член, отчего воспринимать знание становиться даже легче, чем до этого.

Финал постижения приходит вместе с очередным экстазом, она слышит собственный рычащий и шипящий, словно разъяренная змея, стон и окончательно расслабляет тело, упираясь лицом в травяной покров. Не сразу, но Ловчая осознает, что полулежит на траве под тем самым деревом, где и вкусила снятый с дерева плод. Ее лицо упирается щекой в траву, колени подогнуты под живот, а ягодицы выставлены вверх, как и лоно, и ее прямо сейчас нагло трахает тот самый униженный ею хуман, какого она заставила спустить в портки. Весьма неплохо трахает, скажем честно: попади он ей в игрушки, и тренировать его в этом направлении точно не пришлось бы, случись у нее приступ извращенности и позволь она хуману взять себя не языком, а подобно нормальному любовнику.

Лениво размышляя над тем, не убить ли наглеца за дерзость, сама себе удивляясь, поражаясь своей неимоверной милости, Фаяссаш только чуть сжала нужные мышцы, подалась навстречу движению низшего, заставив его со стоном вцепиться в крепкие ягодицы подземной воительницы, едва-едва удержавшись на границе внезапного, неконтролируемого и оттого особо постыдного излияния. Воспользовавшись моментом неуверенности и все еще поразительно благодушно настроенная к этому невеже Верховная Ловчая, чуть толкает того собственными бедрами, заставляя упасть на спину.

Почти покинувший ее людской член сделать этого не успел, ведь сама темная движется даже быстрее, начав рывок в тот же миг, в какой человек начал падение. Он только ухнул одетым в рубашку, - наглец даже не разделся перед тем, как попробовать взять ее, - торсом на траву, а она уже была верхом на нем, как и подобает нормальной дщери темноты, особенно обладательнице ее статуса и опыта. Она намеренно не поворачивается к нему лицом, лишая даже призрачного шанса еще хоть раз взглянуть на ее большую и задорно прыгающую в такт движениям грудь, позволяя взамен смотреть на мерно и ритмично извивающиеся в танце ягодицы между которых исчезает его член, а также на манящую каждым сантиметром кожи спинку.

О, да, этот хуман любит женские спины и ягодицы, любит смотреть на женщин, любых, что своих людских самок, что на недостижимую для него в любой иной ситуации Фаяссаш, именно сзади, со спины, смотреть за тем, как они скачут на его члене даже не поворачивая к нему лицо. Она точно знает, чего именно хочет этот хуман, что именно его влечет и с очередным оргазмом, перехватывающим дыхание и разум, осознает, что это касается не только конкретно этого низшего, нет. Она теперь имеет возможность узнавать пристрастия, самые скрываемые и постыдные, каждого встреченного ею разумного существа, осознавать не только эти потаенные желания, но и то, насколько они сильные, насколько контролируемые и как сильно нужно на эти слабости надавить, чтобы кто-то потерял контроль и отдался страсти.

Сжав снова запульсировавший член стенками лона, мимоходом отмечая, что этот хуман имеет величайшую честь излиться в нее более одного раза и остаться при этом в живых, несмотря на то, что первый раз он, фактически, воспользовался ее безмятежным и лишенным привычного сознания состоянием. И, посчитав такую честь для него чрезмерной, в последний миг дает ему выскользнуть из ее хватки, позволив и вынудив выплескивать семя на столь любимые им ягодицы и спину. Мягко и ничуть не запыхавшись вставая на ноги, она ступает вперед, выходя из круга создаваемого фонарем света и пропадая в темноте. А хуман, смешной до жалкости, похотливый до безумной смелости и униженный ею на остаток жизни хуман, до последней секунды провожал жадным взглядом ее покрытые белесыми разводами ягодицы.

"Готова поставить свою плеть и кинжалы, что его отросток сейчас стал тверже рукояти боевого жезла" - с непередаваемым самодовольством и удовлетворением от хорошо сыгранной унизительной шутки подумала Фаяссаш, едва подавив желание засмеяться. Она все-таки не в игры здесь играет, она пришла за тем, что ей обещали в том послании и не уйдет отсюда, пока полностью не удовлетворит свои желания. "И, быть может, не только свои" - пошутила ловчая, вспоминая ту похоть и покорное желание, какое вызвала у случайно встреченного хумана.

О том, что та однодневка что-то разболтает или поднимет тревогу она, быстро вытершая себя подвернувшимся шелковым платком, висящим прямо рядом с одной из парковых лавочек, не переживала ни в малейшей мере хотя бы потому, что в этом саду был не один десяток уединившихся парочек, а то и полноценных оргий, а уж крикам о том, что его изнасиловала темная эльфийка не поверит ни единая душа, хотя бы потому, что он все еще остался жив, на свободе, с полным комплектом конечностей и не засунутыми в крикливую пасть оторванными яйцами. Если хоть капелька ума в той голове есть, то он так и промолчит, столь же молча радуясь тому, что сумел испытать и пережить, до конца его коротких дней рукоблудя на воспоминания об этой встрече и о том, как она уходила в темноту, так и не повернувшись к нему лицом. От этой мысли ей было как-то особенно приятно, отчего даже захотелось самой получить немного наслаждения, но не возвращаться же назад? Пришлось прислониться спиной к одному из деревьев, помогая себе пальцами, лаская соцветие и кажущуюся несколько большей, чем раньше, грудь, прикусывая губы в попытках подавить стон, сводя его до всего-то тяжелого дыхания.

Это занятие увлекло ее непозволительно и непростительно сильно, настолько полно, что она, опытная и веками оттачивающая мастерство ловчая, пропустила момент, когда мимо нее проходила какая-то смеющаяся компания. Трое женщин, одна их которых была зверолюдкой с кошачьими ушами, а вторая имела примесь извечной темной крови, а также трое мужчин. Вот только если первому из них досталось сразу две людские потаскухи, то идущий последним шел один, весь задумчивый и размышляющий о чем-то своем. Он немного отстал от своих приятелей, слишком погрузившись в свои размышления, а потом еще и поскользнулся, чуть-чуть проехав ногой по покрытым мхом камням идущей через ночной сад дорожки.

И стоило же ему споткнуться именно здесь, невольно мотнув головой и тем самым бросив взгляд в ее сторону, как раз туда, где предавалась наслаждению почти достигнувшая разрядки Фаяссаш! Он не заметил именно ее, глаза хумана просто не приспособлены оказались к тому, чтобы сразу углядеть столь божественно прекрасную картину, как ее обнаженное и полное страсти тело, скрытое в полотне ночной темноты. Это так, но все же он разглядел движение и, если дать ему время, то он просто шагнет поближе и все равно заметит ее, а темная совсем не хотела, чтобы ее нашли или чтобы о ее здесь присутствии хотя бы знали.

Повинуясь новообретенному чувству, умению знать она метнулась вперед, быстро и стремительно, как могла только истинная дочь Подземелья, посвятившая свою жизнь искусству войны, тишины и отнятия жизни. Мужчина, высокий, русовласый, подтянутый и жилистый, с чертами характерными для северного племени наземников, но размытыми, будто северянином или северянкой была максимум его бабка или дед, не успел даже пикнуть, как оказался скручен в мягкий и спокойный захват, лишающий даже возможности закричать. Мигом спустя его уста уже запечатало требовательным и жестким поцелуем, до боли прикусившим язык и губы, чтобы в поцелуе появился добавляющий перчинки медный привкус крови.

Еще одно слитное движение, и они оба падают на землю, Фаяссаш намеренно позволяет ему оказаться сверху и чуть сбоку, гася звук падения и еще сильнее сжимая хумана хваткой ног и рук. В несколько секунд стянув с него нижнюю одежду, она прижимается промежностью к его члену, не спеша позволить войти хотя бы немного, начиная тереться о него движениями таза. Мерными, ритмичными и завораживающе приятными, не позволяя проникнуть внутрь, но заставляя истово желать этого проникновения. Именно так, как этот хуман всегда хотел, всегда желал и при этом не позволял себе принять эту слабость, воплотить ее в реальность, потому что обязан быть сильным и властным.

Увы, но не с ней, ей плевать на то, что он жестокий и всегда властный предводитель крупной кампании наемных клинков, годами упивающийся кровью на клинке и златом, какое даст клинок - это знание, получившее стремительно развитие, взявшее новую планку, пришло к ней с тем же приятным и вызывающим блаженное желание чувством, что и предыдущие. Теперь она не только видит чужие желания, часто постыдные, иногда скрываемые даже от самих себя. С этого момента ей подвластно и некое знание о том, чью страсть она видит, как и понимание причины возникновения этой страсти.

В некотором роде он есть жалкая хуманская пародия и попытка подражания ей самой - тоже существо войны и боя, тоже мало приспособленное к жизни праздной, если эта праздность не есть лишь кратким периодом перед очередной кровавой задачей. Да, сама Фаяссаш давно освоила искусство интриги и политического маневрирования, без этого не стать Верховной Ловчей, но он не смог, так и застыв на той ступеньке, какую она давно превзошла. В некотором роде это было даже символично - она брала его, брала над ним власть и забирала эту власть у него, а то, что он сам этого желал, сам позволял ей это, только добавляло сладкого привкуса иронии и насмешки, дополняющей унизительную для человека поэму его падения.

Эльфийка трется о него, балансирует на той грани за которой любое неожиданное движение, его или ее, впустит смазанный ее же соками людской отросток в ее сладкую пещеру, сочащуюся желанием и наслаждением, обещанием еще большего, если только сможешь это большее взять. Ему казалось, что он может, ему казалось, что если не это, то следующее движение прекратит эту мучительно приятную игру и даст ворваться в нутро незримой ночной тени, что скрутила его и теперь играет с ним в такую желанную втайне игру. Но только кажется, кажется раз за разом, чтобы вновь и вновь обмануть, а следом обмануться.

Фаяссаш отдается этой игре, позволяет своему новому умению знать открывать ей новые и новые детали. О том, как еще совсем молодой парень, только вставший на путь клинка, только прибывший в один из богатых Вольных Городов ради лучшей жизни, оказался соблазнен завлекательными обещаниями пары уличных девок, как они его разогрели, взяли плату едва ли не всеми его монетами (справедливости ради, едва ли завышенную хотя бы вдвое), как терлись о него, как почти давали войти в их лона, но в последний миг сжимали бедра, заставляя член скользить между ними и промежностью, как довели до того, чтобы мальчишка спустил прямо так, ни разу не войдя в снятых им шлюх, разве что забрызгав одной из них платье, когда высунувшийся с обратной стороны бедер кончик начал извергать семя.

Старая история и старый трюк, изучавшая методы работы с хуманами, не раз ходившая на поверхность в рейды или ради точечных операций Фаяссаш о такой хитрости знала, пусть и больше случайно, в рамках общего образования, полученного за века и века подготовки. Шлюхам тоже свойственно мошенничество и обман, как и вообще всем наделенным хотя бы подобием разума существам и те из них, кто не опускается к банальному грабежу заманенного в проулок идиота или подсыпанному в кувшин с брагой сонному порошку, часто использовали этот формально ничего не нарушающий прием. Дать мальчишке, мало что понимающему и едва ли особо опытному не нормальную по людским меркам случку, а так, ее имитацию - так быстрее, меньше нужно чистить тело перед новым покупателем, да и просто тешит самолюбие.

Тогда еще нигде не грозный командор вольных клинков уже давно, казалось, перерос и позабыл ту нелепую и непристойную историю, но что-то в нем с тех пор осталось и действия Ловчей, направляемой новым знанием позволили те остатки пробудить, заново взрастить и тем самым принести хуману такое блаженство, смешанное с чистым и незамутненным унижением, что она и сама готова была кончить в любой момент. Разум, отточенный интригами и постоянной работой, уже предполагал, как и в каких условиях можно будет использовать новый инструмент воздействия, чьи еще тайные слабости она теперь раскроет и потом использует к своей выгоде?

Момент, когда застонавший в ее поцелуй хуман все же выплеснул свою страсть, пачкая собственную одежду в мере равной тому, как он запачкал ее лобок, бедра и ноги, она едва не пропустила. Усилив нажим в их никак не прерывающемся поцелуе, доведя его до границы потери сознания от нехватки воздуха, выжав несколькими движениями таза и плотно сжатых бедер остатки его извержения, она резко прекращает свое занятие, в одну секунду оказываясь на ногах. Вытащив из чужого кармана платок, Фаяссаш покинула свою жертву, оставленную довольной и униженной, счастливой и пристыженной, на ходу вытирая с себя следы чужой страсти и приводя собственное дыхание в ритм. Чуткое ухо жительницы Подземелья улавливает заполошное, тяжелое, усталое и удовлетворенное дыхание оставшейся позади жертвы. С легким сожалением она отмечает, что пока что не имеет времени на то, чтобы поиграть еще немного - власть над чужой похотью пленила сильнее наркотической выпарки из подземных грибов, смазывая даже тот факт, что эта власть касается всего-то хумана. А вот если бы она точно так же получила рычаг влияния на главу торгового крыла родного дома, на этого чрезмерно высоко запрыгнувшего выскочку, многое о себе возомнившего самца, однако, всегда пользующегося покровительством Мелиссары и оттого часто вставляющего шипы в ступни лично ей!

С такими мыслями идти вперед было куда веселее.

С такими мыслями она и пришла к следующему месту, куда ее вело желание обрести новое знание. Место выглядело небольшой такой каменной каморкой на внешней стороне громадного дома: сплошная стена, а рядом три отдельных дверцы, небольших и совершенно здесь неуместных. Из-за первых двух слышались весьма характерные причмокивающие звуки, стоны и хлюпанье. Ей же нужна была именно третья, пока что пустая.

Открыв даже не скрипнувшую дверь и проникнув в небольшую, буквально двух шагов в длину и ширину, комнату, освещенную мягким даже для ее глаз светом магических кристаллов, темная только хмыкнула. Обитые бархатом стены, мягкая подушка на полу, одинокая дымная палочка с благовониями - место было весьма характерным. Не менее характерными были и небольшие отверстия в тонких стенах, в которые даже руку не просунуть, и крупная змея не проскользнет. А вот "змей" вполне может, если тоже не чрезмерно широкий в охвате.

Неимоверно смешная ситуация, но смеяться не было желания, ведь Фаяссаш манило исключительно новое знание, отчего она и встала на колени, максимально точно настраиваясь на незримую волную усвоения и понимания. И это сработало! Уже через несколько ударов сердца в нее опять начало вливаться это знакомое и такое желанное в едино оформившийся момент чувство, но и сам процесс освоения был не таким быстрым, словно уже усвоенное оттягивало момент, замедляло и усложняло поток. Застыв неподвижно и опасаясь потерять открывшийся шанс, Ловчая едва не пропустила момент, когда через одно из отверстий в стене оказался просунут хумановский член.

Мысли, даже у отвлеченной на знание Ловчей были быстры и подвижны, а потому несложная логическая цепочка сложилась будто бы сама собой, словно она вообще не думала, просто сразу поняла и приняла на веру. Здесь, в этой комнате должна была сидеть какая-то из местных девок, но оказалась здесь ищущая могущества Фаяссаш. Проблема в том, что ей, для обретения того могущества, нужно было оставаться здесь, на этом месте, в течении неизвестного пока что срока. И, если не исполнять роль той, кто должна быть здесь, в этой каморке для утех тех, кто стоит с обратной ее стороны, то кто-то может и прислать сюда оную девку. Скорее всего хуманку, тупую похотливую хуманку с громадными сиськами и вечно влажной щелью! А эта блядь легко заметит сидящую здесь темную эльфийку и помешает той завершить усвоение знания!

Закатив глаза от осознания иронии ситуации, она молча охватывает неизвестного хумана ладонью, чуть склоняясь и помогая себе губами и кончиком языка, не разрывая контакта с всеобъемлющим пониманием. Довольно быстро она словно входит в ритм, насаживаясь на член все глубже и глубже, делая все более смелые движения, пока не берет его полностью в себя. Максимально резко, стремительно, влажно и слюняво: ровно так, как отсасывала бы воображаемая ею тупая блядь людского племени, тупая, с громадным выменем, тупая, вечно похотливая, тупая, всегда готовая раздвинуть ноги по любому случаю и тупая, тупая, тупая!

Первый оргазм пришел к ней одновременно с усвоенным знанием, а также с потоком семени, большая часть которого, из-за ее экстаза пролилась мимо, ведь Фаяссаш не сразу вспомнила о том, как глотать. А в дыру, мгновенно очищенную магией, уже влез другой член, теперь с легким зеленоватым оттенком, как у того, чьи прадеды были орками, но она не дала себе и секунды на передышку. Снова влажно, снова пуская слюни, облизывая по всей длине, покрывая поцелуями кончик, заглатывая и отпуская, подрачивая рукой, второй рукой сжимая и дергая еще один член, просунутый через вторую дырку.

С легким смешком, приглушенным из-за очевидной занятости рта, Фаяссаш осознает, что в этот раз у нее появилась сразу два трофея. Один - тот, ради которого она на такую унизительную роль согласилась. Второй - тот, какой ей в этой роли помогает, заодно усиливая первый. Она теперь умела отсасывать, знала, как что делать так, чтобы жертва кончила за секунды, как бы ни сдерживалась, либо чтобы не могла кончить вовсе, как бы ни старалась. После этого ее улыбка стала совсем уж удовлетворенной и она, полная гордости за то, как успешно преодолела все преграды к новому дару, задержалась в этом месте куда дольше, чем было действительно необходимо, заодно тестируя свои новые и такие необычные возможности.

С каждым следующим членом она давала им все меньше и меньше времени, каждого заставляла выпускать семя на ее роскошное тело на три такта и одну ноту быстрее. Глотать тоже перестала, по крайней мере, каждый раз, ведь так можно и заболеть, просто от переедания, зато всегда можно поупражняться в том, чтобы обрызгать новую часть тела. Под конец она была уже не черна, но бела, разве что заплетенные в пучок именно с этой целью волосы, перевязанные найденной в этой каморке алой лентой, были не запятнаны семенем. Члены в какой-то миг перестали появляться, очевидно потому, что она настолько запугала этих хуманов, орков, гномов, гномов темных (одного она точно запомнила - все лицо изгваздал), минимум двух темных собратьев по роду, а также всевозможных полукровок, их невероятно быстрыми извержениями, что они не рисковали унижать себя еще сильнее. Ловчая ухмыльнулась пьяной от победы улыбкой, одновременно звучно и нелепо отрыгнув, словно и вправду войдя в роль тупой, тупой, тупой, мокрощелой людской давалки слишком глубоко.

Совсем скоро Фаяссаш оценила еще одно свойство этой позорной каморки - стоило только выйти через дверь, точно ту же, через которую вошла, как она сразу стала идеально чистой. Все семя, какое не было ею проглочено, тут же испарилось с ее тела, даже оттирать не пришлось. Не переставая улыбаться, она снова хихикнула, посмотрев на свою гру... нет, на свои сиськи - антрацитово-черные, с еще более черным, буквально поглощающими свет сосками, а также весьма и весьма большие. Точно-точно больше, чем были еще вчера! Похоже, она выжрала столько взятого трофеем в ее славной охоте семени, выкачанной из павшей пред ее мастерством всевозможной швали эссенции их поражения, что это семя сработало улучшенным до невозможности аналогом увеличивающей алхимии. Чуть сжав соски и добившись невольного и неподконтрольного стона Фаяссаш хихикнула еще раз.

"Ну вот, еще и чувственность возросла!" - Не ясно была в ее мыслях обида, раздражение или радость. - "Интересное свойство, никогда бы ни подумала".

Довольно долго, - можно сказать, вообще всю жизнь, - могучая и смертоносная Верховная Ловчая как-то избегала намеренного увеличения грудей слишком сильно. Нет, кое-что, полагающееся ей по статусу, она принимала, но никогда не видела причины раздувать приятные глазам выпуклости до каких-то там тавриных доек. А тут гляди, как вышло! Да если бы она знала, что это так приятно и весело, то нарастила бы свои обсидианы еще в тот век, когда заняла свою нынешнюю должность!

Пройдясь немного по саду, перестав шататься и вернув себе ясность ума, пусть и не удержавшись от того, чтобы помять, погладить и пощипать новые формы напоследок, темная выйшла на куда более ярко освещенный участок. Здесь даже были нормальные ворота, ведущие внутрь циклопического имения, здесь же было несколько одетых в одежду прислуги девиц людского и не только (она видела как минимум двух полукровок светлой ветви) племени, а также группа явных гостей этого странного места. И эти гости с легким недоумением уставились на вышедшую из темного уголка столь же темную эльфийку, голую и большегрудую, прямо на ходу мнущую эту самую грудь.

Фаяссаш пришла в себя куда быстрее, чем увидевшие ее, мысленно наорав на себя за вопиющий непрофессионализм, а также придя к выводу, что слишком расслабилась. К счастью, именно сейчас у нее было средство для решения ситуации. Прислушавшись к своему первому дару, находя того, чьи слабости ей больше по вкусу, она ринулась в стремительном движении, прямо в прыжке используя второе из обретенных здесь знаний. Освоенный трюк был, конечно, постыдным, пока не задумаешься о том, насколько много он откроет тебе, если правильно подойти к его использованию.

Сравнительно молодой гном, даже очень молодой, если учесть заплетенные в бороду косички, указывающие на ранг и статус пусть и младшего, но полноценного Мастера Рун, был не только ярко выраженным талантом своего поганого низкорослого племени, мнящего себя теми, кто имеет право зваться обитателями пещер. Он еще и хранил глубоко в себе постыдное желание, этакую мечту и фантазию, оказаться плененным прямо в одном из рейдов к Подземным мифрильным шахтам, попасть в руки какой-то парочки Старших и стать их игрушкой.

Глупая, глупая и нелепая фантазия, что он и сам понимал, ведь лучшее, что ему грозило, это статус выкупного пленника с обязательным потрошением мастером разума (хотя ежа глубинного так просто выйдет к рунисту под череп залезть), если не просто быстрая гибель в бою. И уж точно девы единственно достойного править Подземельем народа не брали в игрушки гномов - дело даже не в реках крови или взаимной ненависти, имелись Дома (и у тех, и у других), которые вообще никогда толком не воевали с другим племенем, терпя беды исключительно от сородичей. Просто гномы редко приходятся темным эльфийкам по вкусу, редко бывают хотя бы просто симпатичными, а еще мода на игрушки их крови прошла еще лет так пятьсот тому назад.

Ну, можно считать, что ему повезло попасть в плен к ней, тем более, что ее плен в разы, в сотни раз для него приятнее. Второе из обретенных знаний состояло в том, что Фаяссаш, в момент отсоса, становилась удивительно уместной. Где бы она не принялась облизывать и посасывать чей-либо член, - или соцветие, хотя последнее она еще не проверила, - но стоит ей только взяться за дело, как на нее перестанут обращать внимание любого рода. Будет это прямой взгляд, следящие чары, сторожевые духи или жреческая молитва - на сосущую Фаяссаш никто и не посмотрит лишний раз, как и на ее жертву.

Причем жертва остается единственным во всем мире существом, которое может воспринимать Ловчую, но и то, лишь если она сама позволит, как вот сейчас, когда она смотрит полным превосходства взглядом на смотрящего вниз руниста. Пожелай она, он тоже перестанет ее видеть и воспринимать, попробует вести обычную беседу, не понимая, почему не хочется сойти с места, почему то и дело становиться так приятно, что не остается сил говорить, отчего получается лишь стонать. Пожелай она и этот бородатый уродец, сейчас единственный воспринимающий ее присутствие, тут же ее забудет, стоит только выстрелить последней капле выпущенного семени. А если и не забудет, то ему, красному, словно вареный пещерный клешнехват, никто не поверит в им рассказанное. От этого ее улыбка стала такой яркой, что эту улыбку легко было заметить даже сквозь исполняемый темной отсос. Алые ее глаза, казалось, пронзали саму душу гнома, на чьей слабости она сейчас играла, чье тайное желание приводила в исполнение. И, когда он все же закричал, на что никто не обратил внимание, даже тот хуман, с каким он разговаривал до ее появления, сливая тугую ленту в ее глотку, она только выпустила его с тихим чмоком, вытерла уголок рта, схватилась рукой за его почему-то лишенные активной защиты рунные косички на бороде и смачно поцеловала, давая тому прочувствовать всю гамму пленительного унижения, как он сам и хотел в этот же миг.

"А ведь его даже тренировать не пришлось, хотя многих рабов та же Мелиссара довольно долго приучивала к этому вкусу, причем остасывала им отнюдь не она, как не она потом целовала." - Подумалось Фаяссаш, которая даже не стала выслушивать лепет этого недоросля, шагая внутрь здания сквозь широко открытую дверь и прикрывая глаза от слишком яркого света.

Второй компонент ее знания уже был в работе: ее абсолютная уместность была активна еще несколько тактов после минета, если она в это время не пыталась кого-то атаковать или ударить. Увы, но и просто так убить мешающую ей главу враждебного Дома, например, а потом скрыться в неуязвимости тоже не выйдет. После боя или пролития крови ее знание неприменимо, требуется из этого боя выйти, дать ставшему податливой глиной в ее руках мирозданию немного остыть.

Оглядывая окружающий ее громадный зал, толпу пестро одетых представителей абсолютно всех рас, Фаяссаш с победной усмешкой подумала, что здесь ее сила не угаснет вообще никогда, пока эта толпа не рассосется - всегда найдется тот или та, из кого можно будет выкачать еще немного уместности присутствия. А значит, время собрать побольше тайных знаний у нее еще есть, главное, как подобает ловчей, быть терпеливой и неустанной в своем преследовании. С этими мыслями она и сделала первый шаг вперед, даже глаза начали видеть просто прекрасно, словно свет от освещающих амулетов магическим образом подстроился к ее темнозрению.

Шагая мимо абсолютно прозрачных, словно сделанных из стекла коробок, внутри которых сидели на обитых бархатом подушках две людские давалки, залитые семенем с ног до головы, а также светлая эльфийка, вероятно, только-только там оказавшаяся и с голодной жадностью кидающаяся на каждый из просунутых сквозь специальные отверстия член, Фаяссаш только улыбнулась, не сдерживая презрение во взгляде. Это же кем надо быть, чтобы, забыв о гордости, сидеть там, на бархатной подушке, лишь перевязав волосы алой лентой и на глазах у всех желающих это видеть сосать, словно тупая, тупая, тупая, людская давалка с громадным выменем и мокрой щелкой? Воистину, нет того позора, на какой светлые тюфяки не пойдут в своем несовершенстве и манерной, слюнявой бесхребетности!

Фаяссаш бродила по залам и коридорам этого строения, превращенного в, наверное, самую масштабную оргию, какую она только видела за свою долгую-долгую жизнь. Уж в самую разнообразную точно, потому что слишком много здесь было тех, кто в иной ситуации был бы откровенно непримиримым врагом друг другу. Да и все эти давалки из хуманок... она не готова была в том поклясться на алтаре Хранителя Клятв, но вон та выкрашенная в белый и с разрисованным лицом шутовка походила на одну весьма известную тварь из рядов солнцепоклонников, да и не она одна была здесь такая... узнаваемая.

Фаяссаш едва удержала под контролем свой собственный шок, когда заметила среди мелькающих лиц и иных, преимущественно не слишком одетых, частей тела очень даже знакомое лицо, столь же черное, как и ее собственное. Знаете ли, трудно не узнать матриарха собственного дома, пусть она в этот момент одета не в излюбленные одежды, а в весьма консервативное платье по человеческой моде, закрывающее и ноги, и живот, и даже колени, оставляя открытым взору только шею и весьма глубокий вырез, позволяющий вывалиться наружу явно выросшей и без того не маленькой груди. Сложенные в изощренную и тугую прическу волосы были стянуты на затылке и укреплены парой инкрустированных драгоценными камнями гребней, мочки ушей оказались украшены парой неброских сережек, по одной сияющей едва заметным белым светом жемчужине в каждой, создавая завершенный и при этом взывающий к естеству и страсти ничуть не слабее, чем с обычной одеждой матриарха, образ.

Чем-то напоминало то, как выглядят наполнявшие это место служанки, но рангом повыше, одетые не столь откровенно, но при этом столь же желанно, будто речь идет о, скажем, гувернантке или камердинерке. В общем не тот внешний вид, в каком замершая от неожиданности Верховная Ловчая ожидала увидеть Илсару. К тому моменту она успела уже дважды подзарядить маскировку от какого-то почти юнца в одежде представителя анонимного, - то есть намеренно лишенной гербов, - торгового дома и еще одному гному, только постарше и тоже торгашу.

В момент, когда она заметила Илсару, Фаяссаш была на коленях в третий раз, ее волосы были намотаны на здоровенный кулак чистокровного орка, а его боевой жезл находился глубоко в ее глотке. Только мастерство и вырабатываемый многие десятилетия контроль над телом, только железная воля Ловчей не дала ей прямо там насмерть подавиться извергаемым в нее потоком семени. Она и отсосать ордынцу-то согласилась исключительно потому, что ей самой интересно стало, сможет ли она принять в себя настолько крупный агрегат, так что без самоконтроля было никуда, а тут такой повод оный контроль потерять!

Кое-как приведя себя в порядок, оставив позади шлепнувшего ее по крепким ягодицам зеленокожего ублюдка, - она даже не повернулась к нему, простив ему малодушную попытку сохранить лицо, после того, как столь быстро спустил ей в ротик, - Фаяссаш пошла, плавно и выверено, словно заходя в тронный зал дома Сенрасс, приблизилась к занятому небольшой компанией уголку. И если нагловато лыбящийся полурослик, резко и грубо сношаемый мускулистой и коротко стриженной женщиной с гербом рыцарского ордена Стальной Стены вытатуированным между лопаток ее не интересовал, как и громадного роста северянин со стигмой Жаждущего Битв на плече, чье копье оказалось зажато между покрытых чешуей грудей сразу двух ящеролюдок с характерно подвижными для их племени язычками, то вот матриарх... матриарх ее внимание просто-таки захватила.

Она стояла на коленях, мягко обнимая тело чуть полноватого, но без совсем уж чрезмерности, хумана, возрастом едва ли попадающего в категорию мужчин. Руки паренька, немного подрагивающие и явно ничего тяжелее пера и столовых приборов в жизни не державшие, сейчас сжимали темную эльфийку за плечи. А сама она с невероятной нежностью стискивала член юноши между своих грудей, то мягко, неспешно и размеренно подрачивая, то сжимая его в ложбинке, то начиная едва-едва различимо потряхивать ими, провоцируя не сдерживаемые ничем стоны, иногда целуя показывающийся сверху кончик.

- Мы все еще считаем, что дочери Подземья грубы и жестоки, мальчик мой? - Фаяссаш едва узнает голос своей, с позволения сказать, повелительницы, насколько он сейчас кроткий и нежный, полный заботы и любви, пусть даже при этом сохраняющий долю строгости и властности, тень от тени того, как привыкла вести себя Илсара. - Что темные эльфы неспособны на ласку, что нет во мне нежности, да? Что я не могу быть милой и доброй мамочкой? Но мы же так больше не считаем, да-да? Мы же сейчас брызг-брызг на мамочкины титеньки, верно, малыш? Мы же любим нашу черную мамочку, малыш? Мы же будем делать ах-ах с черными титеньками, да? Будем лизь-лизь черную мамочку?

Стоит отдать должное дому Серасс: без абсолютного самоконтроля и адамантовой выдержки в его правящей палате делать совершенно нечего. Поэтому Фаяссаш молча послушала то, как ее матриарх, - эта бессердечная и лишенная любых проявлений заботы сука! - мило воркует с называющей ее мамочкой хуманской личинкой, какую она решила научить правильно вставлять член что в лоно, что в зад его подземельной мамочке. Слушала спокойно и не вмешиваясь, лишь лихорадочно наминая одной ладонью свою грудь, пощипывая соски, а второй натирая бугорок клитора, но стоны в момент финала так и не выпустила, лишь тяжело дышала. Слушала аж до тех пор, пока не начала выдыхаться обновленная защита от чужого внимания, вынуждая ее скрыться в одной из отдельных комнат с большой кроватью и заглушающим стоны барьером.

И только там она начала неистового, навзрыд и до срыва глотки хохотать, пытаясь переварить услышанное. Видимо, не ей одной пришли эти странные приглашения, не одна она решилась сюда прийти-перенестись, только если Фаяссаш, всегда собранная и готовая к битве насмерть, смогла пересилить все воздействия на разум и удержать над собой контроль, то вот Илсара, привыкшая к праздности и потерявшая отточенность характера и крепость воли, уже нет. Надо же! Нет, ну надо же! Верховная Ловчая была готова поклясться, что матриарх не играет, но и вправду ведет себя как заботливая и похотливая в равной мере мамаша-хуман над своим чадом. Фаяссаш, конечно, не была особой специалисткой в семейных отношениях наземников вообще и хуманов в частности, но что-то сомневалась, что людские матери учат своих сыновей и дочерей в подобном стиле. Впрочем, в обществе темных эльфов правила сила и показать свою власть над сестрой или дочерью, братом или сыном, поставив тех на колени и заставив работать языком, считалось вполне нормой, так что мало ли, вдруг она чего-то о хуманах не знает?

Оставив в покое матриарха, Фаяссаш продолжила ходить по разным углам этого странного места, находя не меньше странных историй. В одном из безликих коридоров ей вдруг резко, без всяких предпосылок показалось, что из ее заднего хода, темной пещеры, выливаются ее мозги. Это могло бы быть как-то связано с тем, что она попыталась снова взять очередное знание, но не преуспела, да только времени на размышления не имелось, а то можно было лишиться размышлений. Глупо хихикая и поминутно останавливаясь для того, чтобы помять забавно подпрыгивающую от ее панических метаний грудь, ловчая накинулась на первого попавшегося мужчину-хумана, быстро удовлетворив его и себя своим изысканным лоном, а потом сразу и без всякой подготовки насадившись задницей на его все еще твердый член.

Он вошел в нее без сопротивления, словно темная уже была смазана там самыми лучшими маслами для постельных игр, будто ее тело начало выделять смазку, одуряюще ароматно пахнущую Черной Розой. И когда он кончил, спустил в нее поток семени, уже с трудом мыслящая Фаяссаш перестала на глазах тупеть, тупеть, тупеть и превращаться в мокрощелую давалку, даже вернув себе большую часть утерянной остроты интеллекта. Увы, именно большую часть, тогда как некий запас ее ума, похоже вышел из ее зада безвозвратно, или хотя бы надолго и ей хотелось верить во второй вариант, потому что тупой давалке с мокрой щелью на должности Верховной Ловчей удержаться будет трудно.

Понимая, что неплохо было бы остановиться немного раньше, теперь она была вынуждена искать способ прекратить свое отупение, так что продолжила искать нужные знания, проведывая то одну комнату, то другую, то отсасывая первому встречному ради маскировки, то нагло насилуя этого же первого встречного последовательно двумя отверстиями. Иногда, если слишком долго тянула с поиском новой жертвы, она забывала включить эффект уместности присутствия, и тогда ее ротик трахали столько, сколько хотели. Иногда, обычно после того, как случался тот самый конфуз с активацией маскировки, она настолько забывалась, что сношали, будто течную суку, будто тупую, тупую, тупую давалку с мокрой щелью и громадным выменем, уже ее, но она как-то умудрялась получить заряд семени в свою темную пещеру, прекратить тупеть и продолжить поиски с веселой улыбкой на устах, задорно и с превосходством смотря на окружающих полными презрения рубиновыми глазами.

Это место хранило много не только тайн, но и всевозможных историй, вроде той светлой ее сестренки, какую она нашла в одной из комнат. В той комнате она и висела, подвешенная в воздухе сотнями нежнейших шелковых лент, зачарованных быть настолько приятными в прикосновении, что каждое движение этих лент по телу вызывало каскадный оргазм и потоки соков из лона. Именно движение, не касание. Смотрящая на нее совершенно одуревшим взглядом светлая старалась быть максимально неподвижной, но даже дыхание создавало пусть мелкие, но заметные движения множества ленточек и тогда между ног пленницы начинало буквально течь и брызгать, что выливалось в большее количество движений, что приносило больше удовольствия, пока пленница не выключалась полностью неподвижная и устало довольная.

Фаяссаш мило хихикала и злорадно улыбалась бедам светлой сучки, не заметив, как некоторые ленточки начали медленно-медленно, будто от сквозняка, двигаться уже к ней. Что-то было в тех лентах, не дающее обращать на их положение и движения никакого внимания. А единственного мимолетного прикосновения ленты к плечу хватило, чтобы Ловчая упала на пол в экстазе, брызгая во все стороны своим наслаждением. При этом она невольно расслабила ягодицы и колечко темной пещеры, начав тупеть еще быстрее, едва успев найти смутно знакомого хумана и отодрать его, сидя спиной к его лицу, активно при этом размахивая ягодицами.

В другой комнате она нашла целую группу хуманов, солнцепоклонников, судя по одеждам, но при этом пребывающих в состоянии крайне усталости. Трое из семерых уже валялись кто на полу, подстелив под себя плащи, кто на кровати, тяжело и загнано дыша, пока за ними ухаживали местные служанки, среди которых были аж три благородной расцветки ящеролюдки, и какая-то обнаженная и лишенная униформы узкоглазая девка, с пластикой движения опытной убийцы, скармливая тем фрукты, поя их вином и делая расслабляющий массаж. Оставшаяся на ногах четверка во всю драла единственную и разделяемую между ними девку, но Фаяссаш быстро поняла, что дерут не они, а их.

Пышногрудая, высокая, рыжевласая северянка с явно выраженными мышцами опытной воительницы, стигмой Жаждущего Битв на плече, знаком дочери ярла на втором плече и взглядом дорвавшегося до загона с рабами боевого ящера, явно считала себя победительницей в этой ситуации и, судя по тому, что остальная четверка уже уставала, была полностью права. Первым сдался тот, на ком она скакала верхом, перестав тискать ее сиськи и похоже, потеряв сознание. Второй, долбящей своим жезлом в рот северянки, продержался чуть подольше, но тоже с хрипом вылился и отошел к стенке. Похотливая воительница собиралась было взять в себя тех двоих, кому она надрачивала свободными руками, но, посмотрев на их лица и довольно оскалившись, лишь подтащила их к себе поближе, в три движения вверх-вниз заставив вылиться одного в приоткрытый ротик, а второго на блестящие от пота сиськи.

- Слабаки, неудачники и неженки. - Только и сказала она, вставая на ноги и смачно потягивая спину, принимаясь вытирать семя поданным служанкой полотенцем, одновременно поднимая глаза к потолку, вернее, к незримому сейчас небу и к небу же обращаясь. - Смотри же на меня с земель вечной битвы, отец мой Арстейн! Ибо я Ингрид-Копейщица, дочь твоя, беру плату с подло погубивших тебя солнцелюбов. Обещала я утопить их земли в крови по твоей тризне, обещала я, что не станет счета отнятым мною жизням. Так смотри же на мою месть, отец мой, величайший из налетчиков Севера. Реки семени солнцелюбов пролила я вместо крови, сотни нерожденных из этого семени их отпрысков будут тризной по тебе.

Решившая понаблюдать за этой сценой Фаяссаш только довольно скалилась и про себя хохотала, признав себе, что солнцепоклонники, сейчас внимательно и весьма злобно, но и злорадно, наблюдающие за искаженной версией молитвы-поминания, в ходе которой северянка слизывала с себя "тризну нерожденных", знают толк в красивой мести. Это же надо так промыть мозги дочери одного из ярлов, а про историю Арстейна-Налетчика, его удачный рейд на солнцепоклонников, а также про последовавшую за этим гибель от храмовых убийц слухи дошли даже в Куордемар, а оттуда в Подземье и к дому Сенрасс. Судя по тому, что хуманка искренне считает лучшей местью за погибшего папеньку выжимания как можно большего количества семени из всех поклоняющихся Вечному Солнцу, то и без того не слишком умные, раз уж она попалась в чужую ловушку и не уберегла себя от плена, мысли ей знатно выполоскало.

Покачав головой, Ловчая пошла дальше, прекрасно понимая, что такие методики в руках априори не терпящих всех жителей Подземелья поклонников исключительно светлого времени наземных суток не пророчит ничего хорошего жителям оного Подземелья. Но это не мешало признать красоту и пошловатую подоплеку провернутой этими или другими солнечниками интриги. Интересно, к кому из наземных мастеров разума обратились ради такого дела? Не в Подземелье же они мага разума искали? Хотя, вполне могли и кого-то из своих подтянуть, в умении засорять своей пастве умы любые жрецы сильны, но конкретно солнцепоклонники сильны даже на фоне сильных.

Побродив еще немного, она попробовала все-таки взять еще одно знание, но вместо этого едва не обгадилась от натуги. В момент, когда она сдалась и поддалась невыносимой тяжести, очередной оргазм накрыл ее настоящим подводным наводнением, выбивая все мысли из тупой, тупой, тупой головы в ее мокрую, влажную, сочную щель. Лежа на полу, подергиваясь в экстазе, Фая, не в силах будучи даже вспомнить свое имя толком, заметила проходящую рядом с собой Мелиссару, с презрением и победной насмешкой глядящую на нее и ведущую незнакомого самца, явно из чужого дома, в ближайшую уединенную комнату. Кончив еще раз от унижения, Фая окончательно отпустила над собой контроль и провалилась в некое пограничное состояние, чем-то напоминающее медитативный транс и одновременно глубочайший из возможных снов. Расстояние, время, понимание и вообще что угодно потеряло всякое значение и перестало ее волновать.

Фая сосала, трахала кого-то на столе, потом была кем-то на этом же столе поставлена раком, потом ее большие-большие сиськи сжали покрытые мелкими чешуйками руки какой-то змеелюдки, которая этими же ручками и ее, Фаи, сиськами дрочила вообще неясно кому, потому что член у него был мелкий и полностью пропал между ее сисек, она только немного просочившегося семени увидела. Следом она о чем-то пыталась говорить с еще одним темным собратом, но почему-то была очень тупой, тупой, тупой мокрощелкой и потому предпочла вместо разговоров занять свой рот чем-то еще, более интересным. Член собрата по Подземелью во рту стал приятным разнообразием среди преимущественно хуманских отростков.

А потом память уже не в силах была разбирать детали того хоровода и закатив глаза в очередном экстазе, вывалив язык и совершенно не сдерживая довольный стон Фая отключилась окончательно.

***

О том визите неясно куда Фаяссаш сохранила очень смутные воспоминания, проще сказать, что она не помнила почти ничего из произошедшего там, даже, скорее, ничего вообще. Ни лиц, ни имен, ни событий, ни даже намеков на эти события, только образ какого-то несуразно-громадного здания, запутанный и не ухоженный сад, удовлетворение от визита и, конечно же, то, что она с того визита принесла с собой. Умение знать чужие предпочтения в постели, степень их силы, а также причины того, что они были получены именно так, оказалось куда полезнее, чем можно было бы подумать, пусть и работало оно как-то странно, подспудно вызывая очень сильное и с трудом контролируемое желание эти предпочтения удовлетворить.

Так, одна из Старших Ловчих, креатура двоюродной сестренки матриарха Илсары, по совместительству лучшего мастера разума как дома Сенрасс, так и всего Антак на Шар’Дан, оказывается, весьма не прочь была оказаться связанной по рукам и ногам, перегнутой на ближайшем камне и выдранной в щель и зад всей своей подчиненной группой. Она стыдилась своего постыдного желания, не осознавая его странности и возможных причин возникновения, которым было как раз влияние Танайсаш, которая собиралась свою креатуру, уже пару раз давшей волю своим желаниям, этим не соответствующим статусу Старшей шантажировать. Тем более, что именно она обеспечила стирание памяти двум подчиненным этой Старшей, чтобы избежать неизбежного падения авторитета и порочащих слухов. Уже неплохо иметь такую власть на очевидно засланную подсидеть саму Фаяссаш соплячку.

Второе же знание, позволило как ни в чем ни бывало пройти к закрытому для всех, кроме Тайсанаш, ее подчиненных магов и самой матриарха, хранилищу особых реагентов и побывать в нем, оставив заодно собственные закладки. Всего-то и стоило отсосать одному из стражников, заставив его вылиться от первого же касания губ, потом, пользуясь уместностью пребывания, пройти вслед за одним из учеников Мастера Клейма, оказавшись внутри и вынудив того потерять много сил от десятка очень быстрых извержений подряд, спокойно заняться установкой своих подарков.

Теперь Фаяссаш наконец-то знает, какие реагенты берет для своих проектов родственница Илсары, а уже из этого не так уж сложно предполагать сами проекты. Не говоря уж о том, что теперь у Верховной Ловчей есть весьма уверенные, пусть и косвенные доказательства того, что парочка из подчиненных Верховной Заклинательницы явно таскают материалы и реагенты для своих собственных нужд, что, для любой не обделенной разумом молоденькой девы, значит прямой приказ и контроль не желающей напрямую подставлять себя Танайсаш.

И без того неплохое положение Верховной Ловчей грозило в ближайшее время еще сильнее упрочниться, отчего она невольно использовала новую силу даже тогда, когда особой нужды и не было. Нет, ну не может же оказаться так, что ей, Верховной Ловчей, вдруг начало так сильно нравиться сосать, особенно публично, с как можно большим количеством неспособных осознать творимое на их глазах свидетелей?

Матриарх дома Сенрасс, почтенная Илсара, о случившемся с ней в тот же самый вечер тоже ничего толком не помнила, хотя и соблазнительно было попробовать обратиться к своей двоюродной сестре, но ее она опасалась куда больше незначительного провала в памяти. Зато результаты этого визита сказались на ее настроении в разы, в десятки раз приятнее, чем мнимые и быстро выброшенные из головы подозрения. Она принесла с собой нечто нематериальное, лишенное любой логики, буквально нарушающее собою все известные ей законы волшебства.

Ее знание было предельно простым и понятным, действующим одновременно на нее саму и на выбранную жертву. В адрес матриарха действовало мощнейшее приворотное воздействие: она мгновенно влюблялась в выбранную цель искренней материнской любовью, причем не таковой у ее расы, а более подходящей презираемым ею до глубины сути наземным хуманам. Ей так и хотелось ворковать, успокаивать, гладить и ласкать своего сыночка или дочку, кого бы она не отметила этой целью. Унизительнейшее ощущение, да еще и не позволяющее даже помыслить о том, чтобы причинить жертве вред.

Вот только и сама жертва, под ласковыми словами и еще более ласковыми касаниями мамочки стремительно теряла волю и желание сопротивляться и кончив пару раз на ее объемную мягонькую грудь или в ее требовательную ласковую ладошку, жертва просто... соглашалась. С чем угодно, на что угодно, как угодно и любым способом. Матриарх была уверена, что очарованная этим воздействием жертва сама себя на алтаре принесет в жертву без малейшего сомнения, мамочка убедит в том, что так будет именно жертве лучше. Увы, но любой приказ проходил через оценку самой Илсары, и, если она сама понимала, что выполнение вложенной директивы будет опасно и чревато слишком большими проблемами для ребеночка, то не в силах была эти приказы отдавать, вместо этого просто проводя полную ласк и нежности ночь, вознося жертву на вершину блаженства, любви и обожания.

Парочка уже проведенных экспериментов позволили убедиться в сравнительно удовлетворительной верности большей части своей свиты, заодно выделив тех, кто слишком уж часто задумывается об ударе в ее спину. Ту же Верховную Ловчую, своевольную, но предсказуемую Фаяссаш удалось сделать куда более толерантной к ее просьбам и замыслам, а одного из, как оказалось, давно уже работающего на парочку из союзных домов стервеца из дипломатического крыла, договорившегося о том, чтобы получить почетное место в доме Ларростс, получилось без труда превратить в уже четырехслойного шпиона. Она ведь знала, что он докладывает конкурентам, сама его в свое время надоумила стать ее тайным обманщиком, но слишком умный сосунок давно уже перешел на чужую сторону окончательно.

И старая сучка Миелара, имея такую возможность, продолжала никак не пользоваться своим шпионом, держа в тайне свое секретное оружие и явно готовила его для какого-то особо болезненного удара, который она вытачивала не первый век! Но зато как этот мальчик пел своей мамочке, каялся во всех своих грехах и проступках, лишь бы продолжала она дергать своей мягонькой ладошкой вверх-вниз, вверх-вниз! От воспоминаний об этом даже улыбка на лицо приходила, несмотря на унизительность ее действий. Впрочем, едва ли Илсара обратила внимание на то, что ей понемногу начинает нравиться роль заботливой мамаши, как и на то, что она стала понемногу предпочитать более закрытые одеяния, быть может даже со следами хуманского покроя.

Меллисара была своим визитом неясно куда, после которого остались лишь ну очень смутные и неполные воспоминания, одновременно и довольной, и категорически недовольной, буквально разъяренной. Она интуитивно ощущала, что могла взять куда больше, но, почему-то, так и не решилась. Причины этой нерешительности оставались ей неясны, но благодаря им она вернулась оттуда лишь с одним-единственным знанием, которое уста ее не в силах были назвать бесполезным, но и полезным точно так же называть не могли никак. Использовать в свое удовольствие, конечно, можно и даже нужно, приятно и всегда настроение повышает, но при этом ощущаешь категорическую незавершенность.

Если упростить черты ее нового знания, то Меллисара, всегда питавшая некую слабость к тому, чтобы дать рабу, игрушке или подчиненному право или наказание облизать ее роскошные ступни, теперь могла просто попросить. Дипломатке было достаточно просто выложить ножки на стол, намекающе пошевелить пальчиками и ее собеседник или тот из них, кто был ближе к ней, начинал целовать, лизать, ласкать и ублажать. Все бы прекрасно, совершенно, идеально, великолепно, но... у этой способности были крайне неприятные ограничения. Она не могла активировать это свое свойство в слишком напряженной или боевой обстановке, не могла нанести на кожу ступней какой-то яд или хотя бы грязь, а еще... это воздействие не подчиняло волю.

У дипломатки уже был весьма неприятные впечатления оставивший разговор с Фаяссаш, вечно старающейся всыпать яду в ее бокал своими не слишком умелыми, но настойчивыми интригами. Да, она отдала свои ножки во власть Верховной Ловчей, засовывала той в рот едва ли не пол ступни, вжимала ее лицо между ступней и столом, а потом и вовсе заставила ту лечь на пол и просто положила ноги ей на лицо позволяя работать ротиком, ведя переговоры именно в таком ключе. Вот только пусть Фаяссаш покорно ласкала или давала себя унижать, причем на глазах у воспринимающей это абсолютной нормой свиты, но при этом едва ли не насмехалась над предложениями дипломатки, совершенно не собираясь принимать невыгодные для себя условия и уступать ей часть обещанного патрульным ловчим группам финансирования и материалов.

Конечно, само зрелище того, как ей нагло перечат, то и дело отрываясь от плохо замаскированной насмешки ради того, чтобы поцеловать, один за другим, каждый пальчик на ее ножке, имело под собой еще ту пикантную, полную редчайших специй подоплеку. Если бы только остальные присутствующие тоже это понимали, а не воспринимали происходящее абсолютной нормой - ведь в их глазах падал авторитет не лижущей ноги Верховной Ловчей, а самой Меллисары, сначала начавшей диалог, потом выставившей необъяснимо невыгодные условия и, казалось, искренне удивившейся тому, что ее предложение отклонили с долей наглой насмешки. Потому что не могли не отклонить, как не могли и проигнорировать подобный выпад.

Сплошное разочарование: иметь такую власть, быть способной поставить на колени хоть матриарха, хоть вообще весь Город, но не более. Стоит ли удивляться тому, что Меллисара день за днем все чаще и чаще пользовалась знанием, чтобы сорвать раздражение? И как-то незаметно получалось, что эти ласки доставляли ей все больше и больше удовольствия, начав, без малейшей ее помощи, доводить до пика. А со временем она стала все меньше и меньше интересоваться иными способами получения удовольствия, ведь на них не распространялся эффект способности. Все реже она позволяла губам, пальцам или иным частям тела своих любовников или игрушек касаться ее соцветия или любой другой части ее совершенного тела. Все чаще ей хватало только ласк чувствительных и чувственных стоп, нежных поцелуев, касаний мелькающего языка, общего осознания своей власти, чтобы достигнуть наслаждения и больше ничего интимного не хотеть.

Это ведь казалось совершенно нормальным и правильным, не вызывающим вопросов.