Запасные крылья

Раскрытое окно

Маленькая Руся любила маму, папу и мир во всем мире. Но больше всех она любила младшую сестру Любочку.

Вообще-то сестры, да еще и погодки, могут любить друг друга только в воспоминаниях. В реальной детской жизни не обходится без ссор и даже драк. Это же до невозможности обидно, когда тебе достается булка, из которой выпирают две изюминки, а у сестры три. И неважно, что изюм внутри не поддается счету. Все равно хочется отобрать у сестры и взамен всучить свою, пусть даже надкусанную. Так было бы и с Русей, тем более что она росла девочкой боевой, даже боевитой, и постоять за себя очень даже умела. У Любаши не было бы никаких шансов, сойдись они в честном бою.

Но поединки были исключены. Не потому, что невиданная сестринская любовь обуздала своевольный нрав Руси. Все было прозаичнее и трагичнее одновременно. Любаша была нездорова.

У болезней есть разные обличья. Кашель сотрясает тело, мигрень тянет руки к вискам, резь в животе скрючивает спину. Любашина болезнь не исказила миловидное детское лицо, скорее преобразила его. Девочка смотрела на мир широко распахнутыми глазами. Смотрела неотрывно. Смотрела часами. Днями. Месяцами. А потом и годами. И никак не реагировала. Даже когда посеревшая от горя мать кормила дочку с ложечки, та неотрывно смотрела вдаль, как будто там показывали что-то самое важное и интересное. Ни еда, ни разговоры, ни новые игрушки не могли конкурировать с тем, что видела Любаша. Видела только она. Сколько родители ни пытались проследить за ее взглядом, ничего интересного не замечали. С одинаковым вниманием Любаша рассматривала и серую стену дома, и драку кошек. Внимательно и равнодушно.

Очень быстро двор, в который девочку выводили подышать свежим воздухом, вынес емкий и безапелляционный вердикт, который звучал обескураживающе просто – «не дружит с головой». На медицинском языке диагноз звучал более многословно и непонятно, но, по сути, говорил о том же. Сквозь вату терминов проступало бессилие врачей описать поломку, случившуюся с Любой.

Давно, еще в раннем детстве, Любаша выпала из окна. Семья жила на первом этаже, и открытое окно было частью летнего образа жизни. Через окно, не забегая домой, чтобы не отрываться от игры, Руся с Любашей просили хлеб с маслом, посыпанный сахаром. Через окно закидывали мячик, который больше не нужен, а противному Витьке нужен позарез. Через окно веселая, тогда еще не седая мама наполняла водой бутылки из-под шампуня, обеспечивая победу в битве при Иване Купале. Окно было рабочим, закрыть его означало обречь дочек на мотания в подъезд и обратно. И не закрывали. Девчонки же большие уже. Русе пять, Любаше четыре.

Тот день был обычным. Заурядная суббота, которую любили за то, что за ней идет целое воскресенье. Хлопотливая жизнерадостность раскрасила день в самые радужные тона. Все были заняты своим делом. Мама готовила обед, папа стоял рядом и развлекал разговорами о политике, а во дворе Руся укрощала Витьку. Она держала его за штанину и настоятельно просила попробовать суп из песка и камней с добавлением лепестков ромашки, который только что приготовила. Витька брыкался, дескать, не голоден. И даже плюнул в суп. У Руси кончилось терпение, и она вылила, точнее, высыпала весь суп ему на голову. Завязалась потасовка.

Вопли несчастного Витьки привлекли внимание Любочки. Она залезла на подоконник, чтобы лучше видеть, как сестра одержит победу, что не вызывало никаких сомнений. Руся была самой сильной девочкой среди младшей поросли их двора. Любаша болела за сестру, хлопала в ладоши и показывала Витьке язык. Она юлой вертелась от возбуждения и восторга, захлебываясь радостью неминуемой победы, как будто это не Руся, а сама Любочка долбит Витьку кукольной кастрюлькой по голове. Ее смех взвился в небо звонким фонтанчиком, а потом рухнул вниз. Люба выпала из окна.

Никто не мог объяснить, как это случилось. Виноватых не было.

Потом несчастные родители разберут эти секунды на атомы, в их ночных кошмарах прочно поселятся открытое окно и звонкий смех. И еще во сне они зубами будут сдвигать кромку газона, натягивая ее на асфальт в тщетной попытке подстелить мягкую траву под детскую головку.

Любочка ничего себе не сломала. Даже синяков особо не было. Врачи диагностировали сотрясение мозга и отпустили домой под наблюдение.

Но наблюдали не только за Любочкой. Она сама стала наблюдать за миром. Внимательно и безразлично. Глядя в одну точку. Днями. Неделями. Месяцами.

Сколько врачей прошли, сколько подарков разнесли по разным клиникам придавленные горем родители, не счесть. Специалисты разводили руками и не давали никаких прогнозов. Умными словами они говорили то, что было ясно и без них: в голове девочки случилась поломка. Самое пугающее было то, что эту поломку не видели никакие аппараты. А раз так, то и лечить непонятно как и неизвестно от чего.

Вот тогда Руся и полюбила Любочку той безраздельной, одержимой любовью, которая несвойственна сестрам в столь нежном возрасте. С ней невозможно было поссориться, что-то не поделить. Маленькая Руся, как зверек, почувствовала, что Любочка стала центром их семейной вселенной, и примкнула к вращению вокруг этого центра.

Родители стали замечать, что бойкая Руся стихала, заходя в комнату к Любочке. Подходила на цыпочках, тихонько обнимала сестру, нежно гладила по волосам и шептала ей какие-то слова. Казалось, она рассказывает ей сказку со счастливым концом. Но ничто не могло отвлечь Любочку от разглядывания только ей видимого кино, в котором серии никогда не заканчивались. Она неотрывно смотрела вдаль, никак не реагируя ни на прикосновения, ни на звуки.

Русин крест

После падения из окна маленькую Любочку затаскали по врачам. Прошло несколько лет, но родители не смирились. Они кидались в ноги всем, про кого слышали что-то обнадеживающее. Сначала верили только во врачей. Потом во всех подряд – знахарок, травников, гомеопатов и прочих врачевателей нетрадиционного направления. Толку не было никакого. Единственным результатом стал дефицит денег в семье.

Наверное, именно деньги стали первым сигналом того, что пора остановиться. Тем более что подрастала Руся. С таким буйным нравом оставлять ее без родительского внимания было чревато последствиями. Нужно было как-то организовать ее внешкольную жизнь, что тоже требовало денег. Да и просто побаловать иногда хотелось, девочка все же, хоть и пацанка по замашкам.

Настал день, когда отец посадил перед собой мать, взял ее за руку, как будто обтянутую пергаментом, и тихо сказал:

– Давай заканчивать.

– Что заканчивать? – спросила жена.

И он подумал, как выцвел ее голос за эти годы.

– Все это. Поездки по врачам, мытарства, нервотрепку. Давай просто жить.

Жена молчала. В этом молчании было столько усталости, что оно означало согласие.

– Давай признаем, что есть дочь-огонь и дочь-инвалид. И этого уже не изменить. Это наш крест.

Жена подняла на него глаза, наполненные влагой, и спросила:

– А после нас?

Он понял, что это мучает ее больше всего. Их жизнь, какой бы тяжелой она ни была, конечна. Люба переживет их. Что тогда? Как она останется без них?

– Руся, – сквозь ком в горле выдавил он.

Жена кивнула.

В полной тишине оба думали об одном и том же. Хватит ли у Руси сил нести этот крест? У нее впереди жизнь, где должен звучать смех и плескаться радость. Как это совместить с сестрой-инвалидом?

Оба знали, что передают Русе крест, не оставляя выбора. Руся не подведет. Не сдаст в дом инвалидов, не посадит на хлеб и воду, не будет срываться и биться в истериках. Эта бедовая девица имеет стержень, она стойкая и верная, как штык.

Руся каждый день подходила к Любаше и что-то шептала ей. Родители переглядывались, как заговорщики, и опускали глаза. Так тому и быть. Сначала они, потом Руся. Крест такой увесистый, что его тяжести на всех хватит.

Только один раз отец спросил у Руси:

– Дочка, а что ты Любочке говоришь? Что ты шепчешь ей на ушко?

Русю совершенно не смутил вопрос. Она посмотрела прямо в глаза и четко, делая ударение на каждом слове, сказала:

– Что, когда я вырасту, обязательно вылечу ее.

– Как?

– Пока не знаю, я же не взрослая. Придумаю что-нибудь. Потом. Когда вырасту.

Отец тяжело вздохнул и погладил дочь по голове. Мама выбежала из комнаты. Она старалась не плакать при всех.

Главврач

Прошли годы. После смерти родителей сестры остались жить в той же квартире на первом этаже и соблюдали негласный закон: в любую погоду окна должны быть закрыты. Открывать можно только форточку, да и то если очень надо.

Хотя жили – это громко сказано. Руслана жила, а Люба только наблюдала, рассматривая мир во всех подробностях. Она могла часами смотреть на трещину в стене, и лицо ее не выражало ничего, кроме усердной сосредоточенности. Ничто не могло отвлечь ее от этой бесплодной созерцательности. Картинка менялась, лишь когда Руслана пересаживала сестру на новое место. Вот и все разнообразие.

От недостатка движения Люба могла погрузнеть, но этого не случилось. Ее полное равнодушие к жизни распространялось и на еду. С покорным смирением она открывала рот, когда сестра подносила к губам ложку. Ее лицо не выражало ничего, чем бы ее ни кормили. Если бы не настойчивость Русланы, Люба, казалось, могла вообще не есть. Казалось, что и горчицу Люба съела бы с тем же выражением лица, напоминающим замороженную рыбу, но и в мыслях не было проверить. Терпение Русланы оказалось каким-то титаническим, как будто жизненные силы, поделенные природой между сестрами, перетекли и достались ей одной.

От такой жизни Люба с годами как будто усохла, превратившись в молодую старушку. Морщин почти не было, но скорбное выражение лица, тонкая, иссушенная кожа, потухшие глаза и заостренный нос прибавляли ей годы.

В отличие от нее, Руслана налилась соком. Но, никем не востребованный, он перебродил и скис, превратившись в уксус тяжелого нрава и ураганного темперамента.

Руслана так и не вышла замуж. Соседки, перемежая злорадство и сострадание, шептались, что это все из-за сестры-инвалида. Возможно, они были правы.

Вся жизнь Русланы оказалась подчиненной Любаше. Нельзя надолго уходить из дома, нельзя уезжать в отпуск, нельзя приводить в дом гостей. Руслана придумала себе работу – смешную и копеечную, зато надомную. Навещая родителей на кладбище, она столкнулась с дороговизной искусственных цветов, одинаково ярких и зимой, и летом. Поговорила с торговками. Те не сразу, но все-таки раскрыли перед ней карты этого бизнеса. Свели с нужными людьми, а те обучили нехитрому мастерству кручения цветов. Теперь квартира превратилась в цех. Рабочее место, поначалу компактное и ограниченное столом и подоконником, как сорняк расползлось на все горизонтальные поверхности. Всюду лежали аляповатые заготовки цветов, что придавало квартире внешнее сходство с цветущим лугом. Сначала Руслана переживала по поводу разбросанных ножниц и острых инструментов, потом расслабилась. Люба ничего не брала. Только смотрела. Один день на лоскуток, второй на проволоку. Смотря как поставить ее кресло. Руслана была довольна, что нашла себе такое занятие. Денег, конечно, приносит мало, но на скромную жизнь хватает. Зато душа не болит, что Любаша без присмотра. Руслана упорно верила, что сестра не реагирует, но все чувствует, тоскует, когда остается одна.

Молодые люди на такой почве не приживались. Если даже кто-то и увязывался проводить Русю, то спешно вспоминал про срочные дела, как только узнавал про кладбищенские цветы, больную сестру и закрытое окно. Любому здоровому человеку их тесный мирок напоминал склеп: затхлый воздух, кладбищенские цветы, полумертвец в кресле-каталке.

Какое-то время Руся еще верила в принца, который будет настолько благороден, что подставит плечо и разделит с ней тяжесть судьбы. Потом поняла, что таких нет. Не потому, что люди плохие, просто принцу нужна принцесса, а не сиделка при больной сестре. Получается, что она не подходит. Не соответствует.

Постепенно характер Русланы, всегда острый и резкий, стал совсем невыносимым. Насколько она была терпеливой с Любой, настолько скандальной со всем остальным миром. Она могла отбрить любого, кто косо посмотрел, даже если ей это только показалось. Грубость, хамство, нахрапистость стали ее панцирем. Никому и в голову не приходило жалеть эту огнедышащую женщину.

Так бы и шло все по кругу, но случилось несчастье. На Любу опрокинулась кастрюля с кипятком, коварно спрятавшаяся за грудой цветочного мусора. Без помощи врачей было не обойтись. И хотя Руся еще в детстве заподозрила врачей в бестолковости и бесполезности, деваться было некуда. Любу повезли в больницу.

Там быстро сообразили, какой необычный пациент им достался, и, наложив противоожоговые повязки, побыстрее сбагрили в психушку. Тоже ведь больница, только специализированная.

Руслана, узнав об этом, испепелила все ожоговое отделение своим криком. Она орала так, что врачи затыкали уши и называли ее ненормальной, отбросив все врачебные приличия. Скандал получился знатный, и закончился он только потому, что Руслана торопилась. Ей срочно нужно было в психушку, вызволять сестру.

Потом Руслана силилась вспомнить, было ли у нее в тот день предчувствие чего-то особого, проглядывал ли в смутных ощущениях намек на изменение судьбы. Но нет, ничего такого не было. Обычный день с голосовой разминкой в ожоговом центре. Потом трамвай, который полз так медленно, что Руслана готова была полаяться со злонамеренным водителем. Наконец, аллея, ведущая к воротам клиники для душевнобольных.

Там ей пытались втолковать про особый режим этого заведения, про необходимость получить разрешение на свидание от главного врача и еще много каких-то ненужных слов. Руслана даже не собиралась в них вникать. Угрозы упаковать ее как буйную не подействовали. Она пришла к сестре, и ничто ее не остановит. Она увидит Любу, даже если придется драться с санитарами, которые косились на ее знатную грудь и нетерпеливо потирали руки в сторонке.

Сотрудники клиники изнемогали. На их стороне было численное преимущество, но оно перечеркивалось темпераментом этой ужасной женщины, готовой идти врукопашную. Обессиленный персонал послал за подмогой. И очень скоро на пороге возник мужчина в ослепительно-белом халате.

– Что тут происходит? – психотерапевтическим голосом спросил он.

– Тут происходит напрасная потеря времени, – ответила Руслана. – Я пришла за сестрой и заберу ее, даже если для этого мне придется разнести всю эту халабуду.

Руся подумала, что сейчас воронка скандала втянет нового персонажа. Не тут-то было. Врач лишь ласково улыбнулся, снисходительно и устало. Как будто эту клинику регулярно называют халабудой и обещают разнести на кирпичи.

– Простите, с кем имею честь?

Руслана не была готова с такому повороту. До этого ее называли «гражданочкой» и предлагали немедленно покинуть помещение.

– Руслана. – Она нерешительно протянула руку для знакомства.

– Весьма необычное имя, весьма! А я Павел Петрович, главврач, – с некоторой долей галантности представился мужчина, протянув в ответ свою руку. – Надеюсь, мы сможем общими силами восстановить правильный порядок вещей в этой, не сочтите меня нескромным, не самой плохой клинике.

Рука Павла Петровича была теплой и какой-то ласковой. Да и сам он был похож на пушистого котика, которому регулярно вычесывают колтуны. Милый, симпатичный и ухоженный брюнет с четким пробором, зафиксированным специальным воском. Весь его вид напоминал о том, что в мире есть бьюти-индустрия для мужчин. Даже закрыв глаза, можно было поспорить, что он практикует маникюр и, вполне возможно, педикюр. Словом, это был совершенно экзотический мужчина, не характерный для мира, в котором обитала Руся. Неудивительно, что ей захотелось почесать этого котика за ушком и повязать ему бантик на шею. Его манера говорить тихо и вкрадчиво обладала гипнотическим действием. Речь звучала как колыбельная. У Русланы, круг общения которой ограничивался кладбищенскими товарками, берущими цветы на реализацию, да соседками, клянущими правительство за рост цен, мир поплыл перед глазами. Ее выдающаяся грудь, на которую засматривались санитары, устремилась навстречу главврачу.

– Павел Петрович, – усмиряя крик, сказала Руслана и сама удивилась бархатистости своего голоса. – К вам привезли мою сестру, но это ошибка. Она не сумасшедшая. Просто молчаливая очень.

– Ах, какая прелесть! – Врач всплеснул своими ласковыми руками. – С кашлем идут к врачу, а с психическими заболеваниями надеются справиться собственными силами. Доверьтесь специалистам. Я видел вашу сестру. Ее душевное здоровье, как бы это помягче сказать, под большим вопросом. Обойдемся без скоропалительных выводов, но пусть она пока полежит, – журчал его голос. – Мы понаблюдаем, постараемся ей помочь… Как говорится, не боги, но кое-что мы можем… К тому же медицина не стоит на месте… Да и вы отдохнете немного… Это же так нелегко, уж я-то знаю…

В его словах Руслане послышалась забота. Причем не только о Любе, но и ней, Русе, к чему она была совершенно не готова. Захотелось всхлипнуть и рассказать, каково это – жить с больной сестрой. И попросить помощи, чего Руся никогда прежде не делала. А голос все журчал и журчал, как ручеек. Руся почувствовала себя бумажным корабликом, который добрый ручеек вынесет к бескрайнему океану. Мелькали слова «мы присмотрим», «вам надо поспать», «прошли времена репрессивной медицины», «напрасно вы так напряжены», отчего становилось тепло и спокойно.

Руслана даже не заметила, в какой момент Павел Петрович ненавязчиво взял ее под локоток и нежно повел к выходу. Она плыла в облаке его дорогого парфюма и наслаждалась бархатным голосом этого диковинного мужчины.

И только когда за ее спиной захлопнулась дверь, Руслана поняла, что оставила Любу в этом доме. Впервые за долгие годы они разлучились. Сердце тревожно заныло. Но разум постарался усмирить глупое сердце. Люба в надежных руках. В мягких, холеных руках Павла Петровича.

В тайных глубинах сознания таилась сладкая мысль, что пока Люба остается в клинике, Руслана может сюда приходить и беседовать с главврачом о здоровье сестры. У нее будет законный повод видеть и слышать его. Бескомпромиссная совесть кричала, что Люба осталась в психушке как заложница Русиной симпатии. Но сладкая патока надежды уже сковала волю Русланы. Она попала в омут женских грез, как муха в варенье.

Ночью, ворочаясь в постели, Руслана никак не могла уснуть. Жесточайшая бессонница мучила ее до рассвета. Переворачиваясь с боку на бок, выискивая более прохладную часть подушки, Руслана не могла расплести свои мысли, спутавшиеся, как клубки змей. Тревога за сестру перемежалась с радостью от встречи с Павлом Петровичем. Грудь вздымалась на отчаянную высоту. Сердце захлебывалось надеждами на перемены. Надеждами на то, что этот удивительный мужчина поможет сестре и не оставит без внимания Русю. Что беспросветность закончится. Что наступят перемены к лучшему.

И они наступили. Но не те и не так, как думалось в ту бессонную ночь.

Огнедышащая женщина

Руслана теперь не просто жила, а пребывала в одном из двух состояний. Она или мечтала о новой встрече с Павлом Петровичем, или вспоминала прошедшую. Их встречи проходили регулярно, согласно расписанию приемных часов.

Приходили еще какие-то родственники, все хотели поговорить с главврачом. Павел Петрович никому не отказывал, хотя люди попадалась неприятные. Крикливые, слезливые и навязчивые. Руслана быстро поставила бы их на место. Но Павел Петрович приглашал всех по очереди в свой кабинет, откуда они возвращались тихие, как овечки, и какие-то умиротворенные. В безотказности главврача Руслана видела не только выполнение профессионального долга, но и широту его души. В ее воображении он стал человеком с большой буквы «Г». Гуманистом, вторым после Гиппократа.

Наконец Павел Петрович приглашал Руслану и галантным жестом приоткрывал перед ней дверь. Заботливо придерживал, пока вся ее грудь не миновала дверной косяк. В этот момент она чувствовала себя королевой.

Дальнейшие разговоры были примерно одинаковые, о здоровье Любы и необходимости отдыха для Руси. Иногда он предлагал ей чай или кофе. На выбор. И Руслана старалась чередовать чай и кофе, чтобы подчеркнуть, что она разносторонняя личность. Каждый раз она спрашивала о возможности увидеть сестру и каждый раз получала отказ. Точнее, не отказ, а обоснованное суждение, что пока это нецелесообразно.

– Павел Петрович, – в очередной свой визит спросила Руслана, – так когда я смогу увидеть сестру?

– Ну вот вы опять за свое. Почему, если вам удалили аппендицит и велели не вставать, вы лежите, не спорите с врачом? А в нашем случае проявляете такое упорное нетерпение. – И он даже как будто надул губки.

Руслана во всей это тираде услышала только «в нашем случае», отчего покраснела, как девочка. У них есть что-то наше, общее, одно на двоих.

– Так я же не спорю, вам виднее, – потупившись, говорила Руслана.

Губы Павла Петровича возвращались из обиженного положения в благожелательную улыбку. Но ненадолго. Потому что Руслана не сдавалась. Она напоминала волкодава, который, однажды сомкнув челюсть, уже не отпускает добычу.

– Мы с ней никогда не расставались. А тут уже пятый день пошел.

Павел Петрович обреченно вздыхал. Ну как можно быть такой упрямой?

– Дорогая Руслана, у вас не только имя необычное, но и сама вы незаурядная женщина, а потому должны понимать, что душевное здоровье лечится особенно трудно. Мы пока очень мало знаем об этой материи…

Он продолжал говорить, но Русе казалось, что главное уже сказано. Нет, не про малоизученную материю. Про то, что она незаурядная женщина.

Так прошло еще несколько дней. По понятиям Русланы, этого было вполне достаточно, чтобы начать действовать. Например, пригласить ее на свидание. Хотя, конечно, их встречи в его кабинете тоже можно считать свиданиями. Но хотелось бы сменить декорации. Руслане наскучили казенные жалюзи на окнах. И немного смущала кушетка вдоль стены. Узкая и покрытая одноразовой пеленкой, кушетка слишком разительно отличалась от широкой кровати, в которую уводили нескромные мечты.

На следующей день все повторялось.

– Когда я увижу сестру? Люба не привыкла жить без меня.

– Куда же вы так торопитесь? Отдыхайте, пока обстоятельства позволяют. Вы заслужили маленький отпуск. Мы делаем все возможное.

И опять. И снова.

Ситуация закольцовывалась. А Руслана не любила ходить по кругу. Она же не цирковая лошадь. Обаяние Павла Петровича таяло день ото дня. Он чувствовал это и наращивал обороты, выжимая из себя максимум мужской привлекательности. Нежно брал Русю за руку, поглаживал для пущей убедительности, но понимал, что былого восторга это не вызывает. Эта странная женщина-корабль с огромной кормой на уровне груди своим упорством напоминала стрелку компаса, которая всегда направлена на сестру.

Прошла еще неделя, и Руслане окончательно надоело играть в эти игры. Она вообще была женщиной быстрой. Быстро ходила, быстро крутила кладбищенские цветы, быстро влюблялась и так же быстро ставила крест на несбывшихся мечтах.

Уже на следующий день Руслана, не дожидаясь приемных часов, решительно толкнула дверь кабинета главврача. Павел Петрович был не один. На столе, прямо поверх историй болезни, сидела молоденькая бабенка в белом халате. Почему-то босая. Туфли валялись около узкой кушетки, одноразовая пеленка на которой была скомкана самым нескромным образом. Картина была очень выразительная.

Но еще более выразительно высказалась Руслана:

– Значит, так, Паша, или ты мне отдаешь сестру, или я все-таки разнесу эту вашу халабуду на кирпичи.

Подумав, она добавила:

– И молись, чтобы Любаше не стало хуже.

Бабенка начала верещать на тему «как вы смеете» и «стучаться надо», а Павел Петрович молча кивнул. Он был не самым плохим врачом и понимал, что таких, как Руслана, нельзя водить за нос бесконечно. Могут и прическу попортить. Таким огнедышащим женщинам поперек дороги вставать не следует.

Пашина мечта

Павел Петрович не просто так тянул время. У него были на то свои резоны.

С самого детства маленький Паша мечтал прославиться. Неважно чем. Лишь бы идти по двору и чтобы вокруг все замирали, провожали глазами и шептали друг другу: «Это он, тот самый».

Но как прославишься, когда природа, словно идя по списку, вычеркивала все, что ценится во дворе. Паша не умел крутить солнышко на турнике. Не умел метко бросать ножичек. И даже плеваться от клумбы до забора у него не получалось. Покрой его фигуры любящая мама называла субтильным телосложением. Во дворе таких слов не знали и потому называли короче и обиднее – дрыщом. Скрипка в футляре, с которой приходилось ходить у всех на виду, тоже популярности не добавляла. Точнее, это была не та популярность, о которой мечталось.

Паша был вечным объектом для гнусных шуток. На нем оттачивали свой юмор дворовые остряки. Среди них выделялся Степка Рыжий по кличке Ржавый. Он, как ржавый гвоздь, корябал Пашу, не давая ему проходу. С его легкой руки Паша стал Паштетом.

– Привет, Паштет. Куда спешишь?

– В музыкалку, – стесняясь, отвечал Паша.

– Смотрите, пацаны! Паштет себя на скрипочку намазывать будет, – гоготал Ржавый.

Паша догадывался, что это не очень смешно. Он много читал и чувствовал, что Ржавый не дотягивает до Ильфа и Петрова. Но ребятам такой юмор заходил на отлично.

Паша мечтал о популярности, от которой Ржавый заткнется в приступе зависти. Нужно было сделать что-то выдающееся, за гранью обыденного. Чтобы у Ржавого рот открылся от удивления. И пусть туда залетит пчела и ужалит его в противный язык.

Паша перепробовал разное. Одно лето пытался стать прославленным дрессировщиком божьих коровок. Он ловил их, сажал в банку, а потом доставал малыми группами и обучал ползать по кругу. Проблема заключалась в том, что трудно было понять, какая козявка сегодня тренировалась, а какая халявила. И еще божьи коровки не дружили с геометрией, путали круг с овалом и даже с прямой линией. Паша измучился с ними. Иногда казалось, что прогресс есть, еще чуть-чуть – и они взорвут мир. Но дохли божьи коровки быстрее, чем доходили до совершенства.

Зимой, когда козявок не стало, Паша придумал поливать снег вареньем и угощать этим деликатесом всех желающих. Дома запасов варенья было столько, что исчезновение пары банок не заметили. Он мнил себя добрым волшебником, который простой снег превращает в сладкий. Он надеялся, что двор полюбит его и прежние враги расслабятся в умилительной неге, утопая в сладком снегу.

Однако все закончилось просто ужасно. Хуже, чем с божьими коровками. Гораздо хуже.

Ржавый на правах местного главаря подгребал себе больше всех сладкого снега. Он ел не маленькими снежками, а целыми снежными лоханями. В тот день было особенно вкусно. Паша спер из дома вишневое варенье. Мама готовила его по особому рецепту, вынимая косточки и запихивая вовнутрь кусочки грецкого ореха. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха. Хотя мама еще не была старухой, однако же косточку пропустила. И надо же было такому случиться, что эта вишневая косточка попалась именно Ржавому. Тот сомкнул челюсть, что-то хрустнуло, и он выплюнул не только косточку, но и зуб.

Мать Ржавого устроила грандиозный скандал. Она лично попробовала сладкий снег, сначала из кучки с жимолостью, а потом с вишней, и после этой дегустации пошла к Пашиным родителям требовать компенсации за выпавший зуб.

Родители Паши сначала обалдели, не понимая причинно-следственной связи между вареньем, снегом и зубом. Когда до них дошло, они попытались мямлить, что зуб был молочный и, видимо, висел на ниточке. Но мать Ржавого резонно заявила, что если на ниточке, то пусть и пришьют обратно. А раз не могут, то нечего и словами раскидываться.

– А про ангину вы думали? – напирала мать Ржавого. – Не ровен час, заболеют, снег-то лопать. Можно сказать, мой Степка удар на себя принял, раньше их ангины свой зуб откинул. Это ж сколько детворы он спас? Вы ему еще спасибо сказать должны.

– Спасибо, – поспешно вставила мать Паши.

– Ну, спасибо, конечно, хорошо, только на хлеб не намажешь, – уже веселее продолжала мать Ржавого. – И даже на снег не польешь.

Она чувствовала, что победила в этом словесном поединке.

– Чем мы можем загладить свою вину? – робко спросила мать Паши.

– Чего уж там, – сбавляя обороты, почти миролюбиво ответила незваная гостья, – свои люди, соседи все-таки. Давайте мне это клятое варенье. А то, не ровен час, опять ваш Бармалей кого-нибудь покалечит. Так и быть, возьму все риски на себя.

Обалдевшие родители Паши молча отгрузили в несколько пакетов банки, предварительно проложив их газетами, чтобы не побились. Скандал был погашен.

Так бесславно закончилась попытка Паши стать добрым волшебником, превращающим снег во всеобщее бесплатное счастье.

С теп пор прошло много лет. Паша вырос и переехал из ненавистного двора в более приличный, ближе к центру. Но навсегда запомнил простую истину: не надо пытаться облагодетельствовать забесплатно. Только за деньги. И чем больше денег берешь, тем больше тебя ценят.

Кстати, опыт с божьими коровками не прошел даром. Родители почему-то решили, что их сын увлекается живыми организмами, и отдали его в биологический кружок. Ну а дальше пошли победы на олимпиадах по биологии, которые проложили дорожку в медицинский институт.

Выбирая направление, Паша разрывался между стоматологией и психиатрией. И то, и другое обещало неплохие деньги. Зубы и нервы делают людей сговорчивыми, готовыми на все, чтобы починить свой организм.

По поводу стоматологии Паше снился один и тот же сон. Он в ослепительно-белом халате, в окружении никелированного блеска новеньких инструментов. А в кресле сидит Ржавый, с дыркой вместо зуба, того самого, потерянного во время снежного обжорства. И во сне как-то особо чувствуется, как до дрожи боится Ржавый и насколько спокоен Паша. Обидчик во власти жертвы. Это же вечный сюжет, почти библейский. Можно помучить, а можно простить. Что выбрать? Очень хочется свести счеты. Во сне стоматологический инвентарь раскладывается на длинном столе, как пыточный инструмент в кино про Средневековье. Но можно простить, починить зуб, и сразу станет понятно, как ничтожен Ржавый и как велик Павел. Только вот сон всегда заканчивался раньше, чем Паша делал свой выбор. Заканчивался вопросительным знаком.

Паша просыпался в хорошем настроении и каждый раз думал, что надо идти на стоматологию. Но потом, позавтракав, начинал размышлять о том, что можно всю жизнь проковыряться в чужих зубах, а Ржавого так и не дождаться. А вот разгадать загадку, почему ему до сих пор снится Ржавый, вот это дорогого стоит. Душу бередили тонкие материи, неосязаемые и таинственные.

Чем больше Паша размышлял, тем сильнее укреплялся в мысли, что расщепление атома является детской игрушкой по сравнению с познанием человеческой психики. И если уж становиться известным врачом, то именно на ниве психиатрии. Там сплошные вопросы, ответы на которые ждет человечество.

С этой мыслью Паша поступил в медицинский институт, выбрав психиатрию как наиболее плодородную почву для взращивания славы. Ну и денег, куда ж без них.

Учеба давалась ему легко. Упорство, закаленное на божьих коровках, очень пригодилось при изучении разнокалиберных химий и биологий. Согласно учебному плану, Павел оттачивал материалистическую картину мира, но в душе оставался закоренелым и законспирированным сторонником идеи, что есть силы, не улавливаемые никакими приборами, не подлежащие обнаружению простыми органами чувств. Он верил в шаманов, в чудодейственные иконы, в прозрения, в предсказания и прочие потусторонние штуки. И знал, что только встреча с ними может дать ему настоящую славу.

Окончив институт, пошел работать в психбольницу. Там стал Павлом Петровичем. Учитывая старательность и преимущественно женский кадровый состав, быстро дошел до должности главврача. На этом хорошие новости заканчивались.

Неприятным сюрпризом стало то, что в психиатрии рутины оказалось ничуть не меньше, чем в любой другой области медицины. Обычная работа, правда, с необычным контингентом. Не к тому стремился Павел Петрович. Казалось, что психиатрия стала продолжением истории с божьими коровками и сладким снегом – хлопот много, а выхлоп нулевой.

Все изменила случайная встреча. Проводя обход вверенного ему заведения, Павел Петрович заметил сутулую спину, показавшуюся ему смутно знакомой. Халат, накинутый на плечи, говорил о том, что это посетитель. Человек шел, характерно загребая воздух левой рукой. Так ходил его бывший учитель, светило в области нейродегенеративных заболеваний. Павел Петрович нагнал и слегка попридержал учителя за рукав.

– Ба, какими судьбами? Как вы к нам, Ефим Соломонович?

В полы белого медицинского халата, наброшенного на сухие плечи старого профессора, Павел Петрович поймал свою синюю птицу удачи.

Старый профессор

Профессор сдал. Издалека, благодаря характерному движению левой руки, он был узнаваем, а вблизи бросалось в глаза, как он постарел. Павел Петрович прикинул, сколько лет прошло с их последней встречи, и понял, что это не возраст. По примерным расчетам выходило, что профессору около шестидесяти. Судя по тому, как он похудел, над ним безжалостно изгаляется онкология. Болезнь, как виртуозный скульптор, поработала над ним. Прорыла по щекам канавы морщин, сточила щеки, истончила губы.

– Вот, сестру проведать пришел. – Старый профессор еле держался на ногах.

– Как сестру? Ефим Соломонович, почему не позвонили?

– Зачем же беспокоить? Я слишком много, как говорится, знаю, чтобы быть наивным. Положение сестры от ваших усилий почти не зависит.

– Ну не стоит так уж принижать возможности медицины, тем более вам, человеку, который вводил меня в профессию, – слегка пожурил Павел Петрович, но сделал это мягко, в шутливой манере.

– Да ничего я не принижаю и тень на профессию не бросаю, тут особый случай. – Слова давались профессору с трудом.

– Как фамилия сестры? Да что это мы на ходу разговариваем? Пройдемте ко мне в кабинет.

Павел Петрович старался быть максимально гостеприимным, хотя в душе шевелилась тревога. Что за сестра, какое лечение он ей назначил? Не случится ли скандал? Все-таки Ефим Соломонович хоть и на пенсии, но профессионал высшего класса, его не уболтать, как прочих родственников.

Старый врач как будто обрадовался приглашению:

– Ну ведите, показывайте, как тут устроились. А если еще и чаю предложите, так буду вам крайне признателен.

«Понятно, что чай, – подумал Павел Петрович, оценивая масштаб урона, нанесенного болезнью. – Виски тебя уже убьет».

В кабинете профессор окинул взглядом пространство и, как показалось Павлу Петровичу, остался доволен. Кабинет был обставлен без шика, но со вкусом. Мебель не новая, но добротная. Учитель одобрительно цокнул языком и сел, тяжело переводя дыхание. Кресло под ним даже не скрипнуло. «Совсем исхудал старик», – подумал Павел Петрович.

Главврач суетился с организацией чая и чувствовал, что Ефим Соломонович как будто присматривается к нему. Вроде и не глядит, полуприкрыл глаза, но сосредоточен до крайности. И наблюдает за бывшим учеником испытующе, как на экзамене.

Павел Петрович за годы общения с людьми с неустойчивой психикой как будто заразился от них, перенял какие-то тонкие настройки. Стал чутко улавливать то, что другие не замечают. Его внутренний локатор стал работать на других частотах. Вот и сейчас он, повернувшись к учителю спиной, чувствовал, что тот смотрит неотрывно, оценивающе.

Наконец чай заварился, и Павел Петрович присел напротив бывшего учителя. Он разливал чай и думал, как построить разговор. Но Ефим Соломонович освободил его от выбора.

– Павел, позвольте мне без отчества к вам обращаться. – И, не дожидаясь согласия, продолжил: – Я ведь немного схитрил. Неслучайно мы встретились, я вас искал, мне крайне необходимо с вами поговорить. И даже попросить кое о чем.

– К вашим услугам.

– Вы, наверное, заметили, что собеседник из меня никакой. Быстро устаю, простите. Поэтому позвольте сразу о главном, без предисловий.

Павел Петрович кивнул, изобразив максимум понимания и сочувствия.

– Как вы уже знаете, у меня в вашей клинике лежит сестра, Варвара, – продолжил Ефим Соломонович. – Она мне сестра по матери, единоутробная, так это, кажется, называется. У нас разные отцы, но ближе ее у меня никого нет. – Старик помолчал, как будто взвешивая степень допустимой откровенности, и продолжил: – Душа болит за нее, адским пламенем душа моя пылает.

– Как фамилия? Вы мне так и не сказали.

– Фамилия у нее по мужу, Стрежак она. Варвара Степановна Стрежак.

Павел Петрович сделал вид, что собирается с мыслями для обсуждения диагноза. Сам же судорожно стал сканировать список больных. Стрежак, Стрежак… Кто такая? Варвара Степановна Стрежак… Не та ли это тетка, что за месяц уже двух соседок поменяла? Обеих выписали, причем с явным улучшением. Да, точно! Родственники еще Павла Петровича как бога благодарили. Они уж и надежду потеряли, ничего не ждали, как вдруг резкий прогресс. Павел Петрович, конечно, сделал вид, что это его рук дело, но понимал, что вряд ли имеет к нечаянному выздоровлению хоть какое-то отношение.

Как профессионал, он знал, что такое в психиатрии случается. Наложение массы обстоятельств, сочетание медикаментов, атмосферного давления, песни по радио, запаха духов медсестры, да мало ли какие мелочи подцепят на крючок нейронную связь и выволокут ее из подвалов беспамятства. И никто не знает, что именно сработало. Все вместе. И нет автора этой победы. Только невольные соучастники.

Вот таким соучастником и оказался Павел Петрович. В улучшении состояния этих двух женщин не было его заслуги. А может, и была, кто знает. По крайней мере, он сам не понял, как такое случилось. Схему лечения он не менял, благоприятных прогнозов не строил, но, возможно, нечаянно попал в яблочко. Психиатрия – это вообще блуждание в темном лесу. А все достижения науки – это малюсенький фонарик, который освещает дорогу ровно на один шаг вперед. И не видно, что там дальше. Идешь, идешь, освещая собственные ноги, и выходишь на свет. Или, наоборот, заходишь в тупик. Но объяснять родственникам ничего не стал. Зачем ронять авторитет отечественной медицины и свой лично? Принял благодарность с усталой улыбкой человека, который достоин всех этих речей в его честь и, что немаловажно, ценных подарков. Одна семья, победнее, подарила серебряную стопку для водки, а вторая преподнесла подарочный сертификат на туристическую поездку. Хватало примерно на Турцию. Не Мальдивы, конечно, но тоже неплохо.

Все эти мысли вихрем пронеслись в его голове. Так что там с этой Стрежак? Эту пациентку он почти не запомнил. Попала к ним, если он правильно помнит, по причине нервного расстройства, проявляющегося, в частности, в полном отказе от еды. Но пока они решали, что с ней делать и можно ли еще потянуть с принудительным кормлением, она сама протянула руку за кефиром. Так все и рассосалось. Оставили под наблюдением. Тихая, хлопот не доставляла. Клиническая картина ровная. Правда, не очень понятен диагноз, но похоже на невыраженную шизофрению.

– А, да-да, Варвара Степановна Стрежак, – бодро отозвался он. – Конечно, помню, ничего угрожающего. Я бы даже сказал, ничего настораживающего. Обычное паническое состояние, острая форма депрессии и, как следствие, отказ от пищи. Но уход и правильное медикаментозное сопровождение стабилизировали ее состояние.

И замолчал, наткнувшись на острый, почти физически пронизывающий взгляд профессора. Тот молча просил прекратить пустые разговоры. А по существу Павлу Петровичу сказать было нечего.

Ефим Соломонович отхлебнул чаю и очень аккуратно поставил чашку на блюдце. Павел Петрович заметил, что у того дрожит рука.

– Павел, давайте не будем вести этот пустой разговор. – Он выжидающе посмотрел на главврача и, получив ожидаемый кивок, продолжил. – Я скажу вам нечто такое, от чего вы можете подумать, что я выжил из ума. Заранее прошу прощения, что буду нести ахинею, противную человеку с высшим медицинским образованием. Я всегда воспитывал студентов как поборников чистого разума, стоящих на почве жесткого материализма. И вот теперь, в конце жизни, испытываю растерянность, почти панику.

Ефим Соломонович замолчал. Павел Петрович не перебивал, терпеливо ждал продолжения. Он понимал, что наступило время монолога.

– Моя сестра Варвара прожила не самую простую жизнь, – продолжил профессор. – Она старше меня на пять лет, у нас разные отцы. Впрочем, я это уже говорил. В детстве мы были дружны, но потом она вышла замуж, и мы стали видеться лишь изредка. Долгие годы практически не общались, у каждого была своя жизнь. Муж ей достался военный, они мотались по гарнизонам вплоть до Колымы, потеряли там ребенка… Но подробностей я не знаю, Варвара мне ничего особо не рассказывала, это была, как я понимаю, закрытая тема. Она вообще никогда на жизнь не жаловалась. Не жаловалась и не откровенничала. После смерти мужа у нее за душой не осталось ни копейки. Он до этого демобилизовался, видимо, не особо нашел себя на гражданке. Это мне кто-то из дальних родственников шепнул. Словом, свой серебряный возраст Варвара встретила в полном одиночестве и отчаянной бедности.

Павел Петрович начал скучать. Рассказы про тяжелую жизнь своих пациентов он выслушивал регулярно. Родственники любили поговорить о том, что душа не выдержала испытаний судьбы, надорвалась. В этом была частица правды, но лишь частица. Никто не знал, почему кто-то выдерживает во сто крат больше и выстаивает, а кто-то ломается.

Он подавил зевок, что не укрылось от Ефима Соломоновича.

– Не буду утомлять вас подробностями, – спешно пообещал тот. – Перейду сразу к финалу. Похоронив мужа, Варвара стала затворницей, почти не выходила из дома. Я настоял на ее переезде в Москву, чтобы хоть как-то скрасить ее одиночество. Конечно, удалось купить ей самую захудалую квартирку в жутком районе, где селятся одни мигранты. Но мы и тому были рады. Я ездил, навещал ее. Как профессионал, я не мог не заметить, что Варвара порой проваливается в какое-то странное состояние… Как бы это поточнее выразиться, она становится словно не от мира сего. Нет, ни один диагноз не подходил, но я видел, что с сестрой что-то происходит. Это нельзя назвать безумием в том смысле, в каком обычно используют это слово. Она прекрасно ориентировалась в пространстве, ее не подводила память, но она, как бы это вам объяснить, словно балансировала на грани каких-то миров и иногда, мне казалось, переходила эту грань. Стала говорить странные вещи. Что видит нити судеб, может их распутывать… Вы же понимаете, что я не мог воспринимать это всерьез? Но как только я начинал убеждать ее в необходимости обследования, она замыкалась и на какое-то время говорила со мной исключительно о погоде и ценах на электричество.

Павел Петрович кивнул. Ему было жалко пустой траты времени. Он сто раз слышал подобное. Каждый раз родственники описывали свои первые догадки о душевном нездоровье близкого человека, как будто открывали Америку. Вот и профессор туда же.

Казалось, что Ефим Соломонович уловил состояние главврача, потому что сказал:

– Знаю, вам это кажется заурядным. Вы заранее решили, что она больна. И какая тогда разница, что рисует ее больная фантазия. Я тоже так думал. Но скажите мне, как объяснить тот факт, что соседка Варвары по лестничной клетке, одна из немногих, с кем сестра продолжала общаться, родила на пятом десятке. И это была ее первая беременность, а ведь врачи ставили полное, безнадежное бесплодие.

«О, это уже старческий маразм, – подумал Павел Петрович. – Такие истории только в поездах дальнего следования рассказывать. Чудо из чудес. А копни поглубже, так мужика сменила, завела жеребца-любовника, вот и все дела».

Ефим Соломонович словно подслушал мысли Павла Петровича:

– Вам кажется, что это совпадение. Но Варвара мне до этого рассказывала про соседку, говорила, что у той душа светлая, что такие обязательно должны иметь детей.

Он вздохнул, понимая свою беспомощность убедить в чем-то бывшего ученика.

– Я понимаю, что это звучит странно. Но я стал внимательно прислушиваться к тому, что она говорит. Даже записывать. И знаете, в интернете я нашел интересные совпадения. Подобные воззрения на сущность бытия, на управляемость судеб имели некоторые культы, в частности северных народов…

«В интернете? Серьезно? Как безжалостно время, – с тоской думал Павел Петрович. – А ведь когда-то он был светлейшей головой отечественной психиатрии».

Но Ефим Соломонович уже возбудился от собственного рассказа, и его было не остановить.

– Варвара почти не выходила из дома, жила отшельницей, но однажды я уговорил ее прогуляться. Мы сели на скамейку в парке, и тут, прямо перед нами, разыгралась отвратительная сцена. Малыш уронил мороженое. Ну уронил и уронил, казалось бы. Но его мамашка просто слетела с катушек. Орала, обзывала дебилом, криворуким, поддала мальцу по шее… Словом, это было отвратительно. Малыш даже не плакал, скулил и трясся весь, как кутенок. Я, конечно, сделал ей замечание, и она, разумеется, меня послала. Потащила ребенка, шпыняя на ходу… Вот, собственно, и все.

– Да, агрессивное поведение родителей встречается все чаще, – сказал Павел Петрович первое, что пришло на ум.

Ефим Соломонович нетерпеливым жестом обор-вал его:

– Не в этом дело. Слушайте дальше. Я перевел глаза на Варвару и испугался за нее. Она застыла, побледнела и… Никогда не забуду ее руки, этот жест стоит перед глазами. Она обхватила себя руками, как будто спеленала, удерживая от чего-то. Пальцы буквально впились в ребра. Вы, может, заметили, Варвара никогда не снимает с руки крупный перстень. Так вот я боялся, что она поранит себя им. Он такой, знаете ли, неровный весь.

– Поранила?

– Нет, пронесло.

– Что потом?

– Потом ее отпустило, и мы пошли домой, ни разу не обмолвившись об этой неприятной сцене.

«И зачем он мне это рассказывает? Обхватила руками, перстень… Живописно, но глупо», – думал Павел Петрович, которому очень хотелось взглянуть на часы, но он терпел, боясь обидеть учителя.

– Да, видимо, это вызвало сильнейший стресс, спровоцировало ухудшение, – сказал он, заполняя паузу.

И опять Ефим Соломонович его прервал, даже слегка скривившись:

– Павел, не говорите банальностей. Дослушайте до конца.

Он помолчал, словно взвешивая, стоит ли продолжать, но все-таки решил закончить.

– Я почти забыл про этот случай. Прихожу на следующий день на работу, я же никогда не отказывался от практики, хотя давно на пенсии, а там беготня, переполох, у всех глаза круглые. Говорят, какой-то мужик привел жену. Еще вчера всех строила, по стенке размазывала, а сегодня слова сказать не может. Прямо как в кино, когда за поганые слова холопу язык отрезали. Слова застревают, только хрипит и глаза пучит. Речевой аппарат в норме, никаких видимых повреждений. И томография мозга ничего не показывает. Просят меня посмотреть. Приводят женщину… И тут я, честно признаться, сам едва не лишился дара речи. Та самая. Женщина из парка, которая за мороженое своего ребенка тюкала, как тряпичную куклу.

Ефим Соломонович замолчал. Он вновь оказался в своем кабинете, вновь пережил ужас узнавания. Бледность профессора приобрела синюшный оттенок.

– Ефим Соломонович, вам плохо? – испугался Павел Петрович.

– Мне не плохо, мне жутко.

– Вы исключаете совпадения? – Павлу Петровичу передалось волнение старика.

– Не знаю. Я ничего уже не знаю. Это похоже на бред, я все понимаю, но рассказываю как есть. А может, я сам умом тронулся и все это мне только показалось. – Он горько усмехнулся. – Последствия химиотерапии, знаете ли…

Повисла пауза.

– Больше мне сказать вам нечего. Только после этого случая Варвара категорически отказалась выходить из дома. Стала абсолютной затворницей. – Ефим Соломонович поежился и продолжил: – У нас как-то сложилось, что она отдает мне пенсию, а я организую доставку продуктов. Конечно, я добавлял к ее копейкам приличную сумму, чтобы были и фрукты, и нормальное мясо. Она совершенно не ориентировалась в ценах, слава богу, поэтому никаких разговоров на эту тему у нас не было. А тут прихожу к ней, а все пакеты на полу в коридоре стоят, неразобранные. Вонища страшная. Понимаете, она ничего не ела несколько дней.

– Тогда вы решились на госпитализацию?

– Господи, слово-то какое. Госпитализация. Простите, Павел, но я ничего не ждал от этой, как вы говорите, госпитализации. Просто хотел, чтобы она была под присмотром и накормлена, пока я что-нибудь придумаю. Сомневаюсь, что вы поймете в ее состоянии больше, чем я.

– А что поняли вы?

– Ничего. Ее состояние выходит за пределы учебника по психиатрии.

– Ну вообще-то отказ от еды не такая уж и редкая симптоматика при некоторых формах…

– Бросьте! Это не симптоматика! Это волевое решение, проявление разума! Она решила уморить себя голодом, как же вы не понимаете! Все произошло после того случая, после мальчика, который уронил мороженое. Мне кажется, она боялась вновь столкнуться с чем-то, что спровоцирует ее на действия. Она не хочет быть палачом, но не может стерпеть, когда творится непотребство.

– Но потом изменила свое решение? Она стала есть. Мы, конечно, приложили определенные усилия… Успокоительные препараты, смена обстановки, доброжелательный персонал… Но давайте начистоту, это почти ничего не решает. Я готовился к решению о принудительном кормлении. Однако проблема рассосалась сама собой. Питание возобновилось без каких-либо репрессивных мер. Что могло произойти?

– Вы совсем спишете меня в утиль, если я поделюсь своими догадками. Но рискну. Тем более что это, собственно, даже не мои догадки. Я только что от Варвары, пытался поговорить с ней. Видите ли, она придумала себе, что помогла женщинам, которые лежали в ее палате.

Павел Петрович вздрогнул. Соседки действительно выписаны с явным улучшением. И забыть об этом не позволяет хотя бы серебряная подарочная рюмка, спрятанная за фармакологическим справочником.

Ефим Соломонович разволновался, красные пятна пошли по его блеклым и впалым щекам.

– Пусть это только фантазия, но она вернула Варю к жизни. Поработала палачом – решила уморить себя, вылечила – вернула себе право на жизнь. Вот такая картина вырисовывается. Разумеется, только в ее голове, но… как знать.

Павел Петрович молчал.

– Кстати, что там с соседками?

– Ничего особенного, обычные сезонные обострения, – сказал он нарочито беспечно. – Выписаны после стабилизирующего курса.

– Значит, простое совпадение? – вздохнул профессор. – Ну хоть тут какая-то ясность.

Тишина повисла в кабинете главврача. Пауза затянулась.

– Ну ладно, как говорится, пора и честь знать, – словно очнулся Ефим Соломонович. – Поделился с вами, и чуть легче стало. Присмотритесь, прошу вас, к Варваре. У вас голова светлая, недаром я всегда выделял вас из числа студентов. Я только прошу, предостерегаю вас от напрасной траты времени: не примеряйте на Варвару стандартные диагнозы. Поверьте, я не самый плохой специалист. Этот путь я прошел, он ни к чему не ведет. Точнее, ведет в тупик.

– Какой же путь остается?

– Не знаю. Как ученый, я должен сказать о неизвестной болезни, ранее никем не описанной. Но, как человек немолодой и одной ногой стоящий в могиле, я могу позволить себе сказать то, что никогда не сказал бы в лекционной аудитории. Павел, – профессор перешел на шепот, – это вообще не болезнь. Другое состояние духа, неведомое измерение жизни. Впрочем, давайте на этом закончим, а то я договорюсь до того, что вы вычеркнете меня из числа своих учителей.

– Как можно? Вы всегда были и останетесь для меня профессионалом высочайшего уровня, – сказал Павел Петрович и заметил, что старик слегка поморщился от этой фразы.

– Давайте прощаться. – Ефим Соломонович тяжело привстал. – Простите за беспокойство. Я сейчас спешно пытаюсь перекроить жизнь так, чтобы забрать сестру к себе. Одна она жить не может. Мне нужно еще пару недель. Простите за подробность, кувыркаюсь в ремонте, выгораживаю для Варвары часть комнаты. А сил у меня, как вы понимаете, совсем мало. Вы уж меня простите. Я все понимаю, Варвара занимает койко-место, но тут уж я прошу сделать для меня одолжение. Позвольте ей у вас задержаться.

– Не волнуйтесь. Это даже не обсуждается. Подержим, пока не закончится ваш ремонт.

Они пожали друг другу руки, и Ефим Соломонович пошел к дверям. Взявшись за дверную ручку, он помедлил, словно хотел что-то добавить, но передумал и вышел, не сказав ни слова.

Да и что тут добавишь? Что можно добавить к бреду больного человека, которому тяжело смириться с тем, что он всю жизнь врачевал психические расстройства, но не может помочь собственной сестре? «Бедняга», – подумал Павел Петрович.

Впрочем, это была не единственная его мысль. Было что-то еще. Смутное и дразнящее. Главврач налил себе чай и долго размешивал сахар. Впрочем, он забыл его положить.

Палата номер семь

После встречи с Ефимом Соломоновичем настроение Павла Петровича стало удивительно переменчивым. Находясь в здравом уме и твердой памяти, он не мог поверить в тот магический бред, который нес профессор. Какая-то нищая тетка, Варвара Степановна, объявляется едва ли не палачом и спасителем в одном лице. Профессора понять можно. Он явно стоит одной ногой в могиле. Судя по его виду, болезнь уже не остановить. Умирать страшно. Остается верить и уповать на чудеса. Они ему мерещатся.

Однако ночью, на границе яви и сна, главврача начинали грызть сомнения. Павел Петрович вспоминал двух выписанных пациенток, которые лежали в одной палате с этой самой Варварой, и бормотал себе под нос: «Ну не знаю… Чем черт не шутит… А вдруг…»

Сомнения подогревались тем, что если допустить, что больной профессор хоть чуточку прав и в его догадках есть хоть крупица истины, то это открывало перед Павлом Петровичем заманчивые перспективы. Та самая слава, ради которой он пришел в профессию, становилась такой близкой и осязаемой, что от нетерпения чесались зубы.

Кстати, про зубы. Именно ради славы, сопоставимой с Фрейдом, он когда-то отказался от перспективы драть зубы у заклятого друга детства Ржавого. Выбрал психиатрию. Может, именно сейчас решается, не прогадал ли он?

Когда в клинику привезли пациентку, которая, даже страдая от ожогов, умудрялась сохранять полное равнодушие к миру, Павел Петрович понял – его час пробил. Перелистав историю ее болезни и убедившись, что десятки врачей расписались в полной неспособности объяснить ее состояние, он осознал масштаб успеха в случае ее излечения. Ну, не самостоятельно, конечно. Он отдавал себе отчет в своих скромных возможностях. А что, если довериться интуиции Ефима Соломоновича? В конце концов, попытка не пытка. Рассуждая так, он отдал распоряжение поместить пациентку с ожогами в ту самую палату, где лежала Варвара.

«Чудо надо ловить на живца», – сказал он себе. И занял место наблюдателя. Он собирался поймать чудо в сети медицинских анализов, показаний приборов, результатов исследований. Он будет день ото дня наблюдать и фиксировать все перемены в ходе возможного, он очень на это надеялся, исцеления. Ведь чудо не может не наследить. Нужно только обнаружить эти следы, тщательно подколоть в папочку и представить мировой научной общественности. Это будет бомба! Он будет препарировать чудо, как когда-то резал лягушек.

Но прежде он решил поближе познакомиться с этой самой Варварой Степановной. До разговора с Ефимом Соломоновичем она существовала лишь как учетная единица, как набор букв в документообороте клиники. Пришло время сделать ее видимой.

Павел Петрович причесался особенно тщательно, считая прическу визитной карточкой человека. Поменял и без того безупречный халат на ослепительно-белый, ни разу не надеванный. Втер в запястья пахучее масло с изрядной ноткой пачули. Оглядев себя в зеркале, Павел Петрович решил, что выглядит как мечта пожилой женщины – опрятный и ароматный доктор Айболит.

В коридоре он на минутку зацепился за медсестру Вику. Она напоминала юркую лисичку и была такой изящной, что Павел Петрович решил не особо задерживаться у этой Варвары.

– Пашенька, – оглянувшись по сторонам, прошептала Вика, – далеко собрался?

– Небольшой обход, и буду ждать тебя в кабинете, – многозначительно подмигнул он.

Связь с Викой скрашивала его трудовые будни. Будучи женатым человеком, он был очень разборчив в связях на стороне. Рассматривались только замужние кандидатуры. Иначе начнутся мечтания о теплом семейном гнездышке и неизбежный вынос мозга. Нет, у каждого свое гнездо, свой посадочный аэродром как непременное условие. И тогда любовная связь становится не только полезной для здоровья, но и необременительной.

Дойдя до конца коридора, Павел Петрович повернул направо и через застекленный переход попал в лечебный корпус. Стены были окрашены в теплый оливковый цвет, которому приписывали терапевтический эффект. Павел Петрович считал возню с цветом полной ерундой, но, изображая в ходе ремонта свою избирательность, смог раскрутить подрядчика на небольшой откат. Мелочь, а приятно.

А вот и палата № 7. Она шла сразу за палатой № 5. Этой придумкой Павел Петрович гордился. Он распорядился пропустить шестой номер, отдавая дань памяти Чехову. Китайцы пропускают в нумерации этажей цифру 4, считая ее несчастливой. Павел Петрович пропустил шестую палату, чтобы не пугать родственников.

Постучался на всякий случай и вошел.

В комнате на стуле возле тумбочки сидела миниатюрная женщина непримечательной наружности. Старшая сестра Ефима Соломоновича выглядела моложе его. Точнее, она выглядела на свои годы, а он преждевременно постарел. Обычная пожилая женщина среднестатистической внешности. В молодости, вероятно, была миловидной, а теперь сухонькая, сутулая и седая. Но бойкая. Павел Петрович давно заметил, что старушки советского пошиба делятся на зашуганных, которые все стерпят, лишь бы не привлекать к себе внимания, и бойких, которые в зоопарке у льва мясо отберут. Трудности одних сломили, а других закалили.

– Добрый день, Варвара Степановна. – Павел Петрович вложил в голос максимум доброжелательности.

– Добрый, – напряглась она, запахивая казенный халат потуже. – Вы кто?

– Прошу прощения, не представился. Павел Петрович, главный врач этого заведения. Простите великодушно, что только сейчас нашел время зайти к вам, это моя оплошность.

– Главный? Это хорошо, что главный.

– Я, собственно, с обычным обходом. Есть жалобы? Что-то беспокоит?

– Ну не то чтобы беспокоит. Скорее вопрос… Зачем я тут? Мне домой надо. Погостевала, пора и честь знать.

– Варвара Степановна, – в голосе Павла Петровича прорезалась утомленная назидательность, с которой учитель разговаривает с несмышлеными учениками, – ну разве мы бы стали просто так, без оснований, держать вас тут? Зачем нам это нужно? Исключительно ради вашего блага…

– Это Фима, мой брат, вас попросил? – перебила Варвара. – Это же он определил меня сюда?

– Не скрою, Ефим Соломонович был инициатором вашей госпитализации. Не буду скрывать и то, что он считает правильным не торопиться с вашей выпиской. И я, как его ученик, разумеется, прислушиваюсь к его советам. Но давайте, Варвара Степановна, вспомним кое-что. Вы поступили к нам в тяжелом состоянии, отказывались принимать пищу и сводили себя в могилу. А теперь? Теперь я вижу перед собой совершенно иную картину. Значит, лечение подобрано правильное. При такой положительной динамике разумно продолжить…

– Господи, – опять перебила Варвара, – ну при чем здесь ваше лечение?

Ее лицо выражало досаду. Павлу Петровичу даже показалось, что она усмехнулась. Это начинало раздражать.

– Позвольте, но вы же не будете отрицать факт вашего тяжелого состояния на момент госпитализации?

– Вы про еду? – И опять эта тень усмешки. – По-вашему, человек просто обязан есть? Иначе он сумасшедший?

– Есть, чтобы жить!

– А если не надо.

– Что не надо? Не надо есть?

– Не надо жить, – спокойно сказала Варвара.

– Тогда это суицидальные наклонности, которые, разумеется, являются формой отклонения от нормы…

– И все-то вы знаете, и про норму, и про жизнь. – Усмешка стала откровенной и даже какой-то издевательской.

Павел Петрович чувствовал, как в нем растет раздражение на эту тетку, которая возомнила себе, что знает о жизни больше, чем он. Он – кандидат медицинских наук, автор статей, переведенных на английский язык, главный врач не самой плохой московской клиники, красивый мужчина, в конце концов. И она – темная вдова какого-то офицерика, размотавшая жизнь по военным гарнизонам, вступившая в старость без внуков и без денег. Но так уж сложились обстоятельства, что она ему нужна, а он ей – нет. Вот из этого и надо исходить.

– Варвара Степановна, давайте не будем спорить. Просто поверьте мне как специалисту. Вам еще какое-то время лучше побыть у нас. Обещаю, что мы вас скоро выпишем. А пока, чтобы вам не было скучно, мы вам подселим соседку. Если вы не против, конечно.

От Павла Петровича не укрылось, что при упоминании соседки Варвара напряглась и в волнении стала теребить перстень, который громоздкой бородавкой выделялся на худой старческой руке.

– Какое у вас интересное украшение. – Павел Петрович решил, что любой женщине приятен комплимент. – Позвольте посмотреть поближе.

Он сделал шаг навстречу, но Варвара закрыла перстень рукой.

– Это не украшение.

– В каком смысле?

– Это подарок.

– Разве подарок не может быть украшением?

– Подарки разные бывают.

– Ну хорошо, не будем спорить. Так что с соседкой? Мы договорились? Я бы не стал вас тревожить, но в отделении совсем нет свободных мест. И при всем моем расположении к Ефиму Соломоновичу…

– Мне поблажек не надо. Фима зря старается.

«Да что ж она все время перебивает?» – возмутился про себя Павел Петрович.

– Только скажите, доктор, – впервые Варвара замялась, – эта соседка… Вы ее видели? Она хороший человек?

«Вот это поворот! Почему она этим интересуется? – спросил себя Павел Петрович. – Ей не все равно?» И сам себе ответил: «Ей не все равно, совсем не все равно».

– Ну, я ей в душу не заглядывал, простите, я больше в анализы и историю болезни смотрю, но на злодея она не похожа. Да и трудно совершить злодейство в ее состоянии… Впрочем, вы сами все увидите. Из уважения к Ефиму Соломоновичу я подобрал для вас самую тихую соседку, вы ее вообще не будете замечать. Все равно что еще одну тумбочку занесут, – попытался пошутить Павел Петрович и тут же понял, что неудачно.

Варвара поежилась от его шутки.

– До свиданья, простите, много дел, вынужден покинуть вас, буду заходить чаще, – засуетился врач и вышел из палаты.

Идя в свой кабинет, Павел Петрович был недоволен собой. Он чувствовал, что очаровать Варвару Степановну не получилось. Никакого доверительного контакта наладить не удалось. И заходить к ней почаще, как обещал, совершенно не хотелось. Злясь на себя, он достал телефон.

– Вика, дорогая, не сегодня. Много дел. Пока. – И отключился.

Когда тебе плохо, плюнь в другого, и полегчает.

Соседка

В палату к Варваре Степановне два санитара завели женщину, придерживая ее под локти. Та перебирала ногами с таким равнодушием, что, казалось, ее можно довести до Северного полюса. Лишь бы порожков по пути не было.

Варвара посмотрела краем глаза и отодвинулась в угол кровати. Следом за новенькой шел Павел Петрович. Он суетливо потирал руки, что говорило о его волнении.

– Прошу любить и жаловать, – начал он приветственную речь. – Вот, Варвара Степановна, как и договаривались, ваша новая соседка. Разрешите представить – Любовь Петровна, инвалид с детства. Я надеюсь, вы поладите. Вот тут ее аккуратненько посадим, а перед сном санитарка ее уложит. Никаких неудобств не будет, я надеюсь. Ей лучше в окно смотреть, и вам, Варвара Степановна, так будет комфортнее. Вы даже замечать ее не будете.

И он придвинул стул к самому окну, практически впритык.

– Вы и вправду ее за тумбочку держите, – оценила ситуацию Варвара Степановна. – Значит, Любовь, Люба. А Люба нас слышит?

– Это вы у нее спросите, – шутливо ответил главврач. – Главное, что она не храпит, это доподлинно известно.

Санитары плюхнули Любу на стул у окна, оценили, насколько по центру она села, и пошли на выход.

– Если грохнется, зовите.

Дверь за ними закрылась.

Павел Петрович сделал жест, показывающий, что он не одобряет манеры санитаров.

– Ну что? Желаю здравствовать. Меня ждут дела.

Он вышел из палаты, оставив двух женщин, как мышек в закутке для эксперимента. «Итак? Ловить чудо на живца? Посмотрим, что из этого выйдет». Очень хотелось, чтобы случилось маленькое чудо. Тогда Павел Петрович превратит его в большой пиар. И если повезет, так вообще можно будет открыть маленькую фабричку, специализирующуюся на чудесных исцелениях. Имени его самого как автора уникальной методы. Он уже прокручивал в уме выходы на журналистов и примеривался к званию профессора.

А пока нужно встретиться с Русланой, напористой сестрой Любови Петровны. Необходимо нейтрализовать ее на какое-то время. Убедить обойтись без свиданий и без истерик на тему «Верните сестру».

Для чистоты эксперимента посторонних в палате быть не должно. Только эти две женщины, и никого больше. Безмолвная инвалидка Люба и претендент на звание чудотворца Варвара. Третий тут лишний.

Выдвигаясь на встречу с Русланой, Павел Петрович специальной гимнастикой размял лицо и слепил из него дружеский образ, но с явной мужской харизмой. Он сразу понял, что Руслана не замужем, и решил, что если она чуть-чуть влюбится, то это пойдет на пользу дела. Влюбленные женщины такие сговорчивые. Из них можно лепить, как из воска. Он знал это не по книжкам.

На всякий случай он набрал Вику:

– Викуль, дорогая! Прошу тебя, не заходи ко мне в кабинет в ближайшие полчаса.

– Ты будешь там с другой женщиной? – пошути-ла Вика.

– Да. – Павел Петрович нажал отбой.

Ему было не до шуток. Он, широко улыбаясь, шел очаровывать Руслану, чья грудь весила килограмма три и вызывала в нем чувство тошнотворной брезгливости.

Чудо

За Любой наблюдали зорко и терпеливо. Ежедневно брали всевозможные анализы, прослушивали и простукивали, оттягивали веко, как будто там могут спрятаться тайные признаки перемен. Санитары и медсестры были предупреждены о необходимости докладывать Павлу Петровичу о любых изменениях в ее состоянии.

Но ничего не происходило. Люба сидела на стуле, придвинутом к окну, и смотрела в одну точку. В эту точку, как в мушку на прицеле, попадала то ворона, то гонимый ветром пакет, то надутая обидой на ветер тучка. Видимо, скучно ей не было. По крайней мере, ее лицо не выражало недовольства или усталости. Оно вообще ничего не выражало. Таких Павел Петрович называл про себя «человек-овощ».

Изменилось скорее поведение Варвары. Она лишилась покоя. Ночью ворочалась, мучаясь бессонницей, днем вздыхала и нарезала по палате нервные круги. На третий день она прогнала санитарку, объявив, что сама покормит Любу.

– Ну-ка, открываем рот, – ласково говорила она. – Давай, давай. Вот так, хорошо. Умница. Каша говно, но есть надо.

Люба жевала с таким же равнодушием, с каким монах говорит о сексе. Но это ничуть не смущало Варвару.

– А мы с мужем, когда в Крыму жили, полюбили чебуреки. Это как наши беляши, только тонкие, хоть на вилку скатывай. А ты пробовала чебуреки? Нет? Ну и не надо тебе. Жирное и жареное, говорят, не полезно. Хотя кто говорит? Врачи и говорят. А много ли они понимают?

Люба молчала, но это ничуть не смущало Варвару. Она продолжала:

– Надели белые халаты и думают, что они в домике. Это сынок мой, Витюша, так говорил. Бывало, убегает, я за ним, чтобы поел, а он ладошки над головой сложит, как будто это крыша, и кричит: «Я в домике». Значит, трогать нельзя, не будешь же в чужой дом вламываться. Так и жили, да…

Люба молчала, но съедала всю кашу, чего прежде за ней не водилось. Санитарка принимала пустые тарелки и докладывала об этом главврачу. Персонал шушукался, не понимая, почему столько внимания этой замороженной тетке, но решили, что из-за сестры. Руслана запомнилась многим своим обещанием разнести эту халабуду. А такие, как она, слов на ветер не бросают. Протаранит любого, кто встанет у нее на пути. Грудью протаранит.

Через пару дней Варвара прогнала санитарку, которая пришла укладывать Любу в постель:

– Мы большие девочки, сами справимся.

Перед сном она расчесала Любу, приговаривая:

– Ничего, ничего, знаешь, какая долгая на Колыме ночь? Кажется, что вечная. А потом все равно приходит солнышко. И твое солнышко еще взойдет. Ты только помоги мне маленько. Захоти жить. Я вместо тебя этого сделать не могу. Только твое желание нужно. Хоть искорка. А я уж ее раздую.

Многое бы отдал Павел Петрович, чтобы слышать эти разговоры, но они прекращались, когда он заходил в палату. Заходил регулярно, под видом дежурного обхода. Однажды ему показалось, что Люба скосила на него взгляд, но пригляделся – нет, померещилось.

Так он и не уловил тот момент, когда лед тронулся. С вечера река закована в ледяные кандалы, а утром их обломки уже плывут по воде, грохотом извещая, что река свободна. Так же и с Любой. С вечера медсестра заходила в палату и ничего не заметила, а утром прибежала к Павлу Петровичу с выпученными глазами и перекошенным ртом.

– Там… Пойдемте скорее вам надо это видеть!

– Что-то случилось?

– Случилось!

– Где?

– В седьмой палате.

Павел Петрович не стал задавать вопросов. Он несся по коридору как человек, которому сказали, что он выиграл миллион, но это не точно. Медсестра отставала и кричала вдогонку:

– А я, главное, захожу с утра, а там такое. Чуть не родила от удивления.

Учитывая, что медсестра не была беременной, в палате случилось настоящее чудо.

Павел Петрович влетел в палату без стука. Ему было не до приличия. И тут же понял, что все пропустил. Маховик в Любиной голове запустился, сохранив тайну, как это произошло.

Люба сидела на своем стуле, но приставлен он был не к окну, а к кровати Варвары. Вид у Варвары был такой, как будто она подняла немыслимую тяжесть. Руки дрожали, под глазами залегли сиреневые тени, по лицу разлилась синюшная бледность. Странно было видеть бойкую Варвару Степановну в такой степени измождения. Люба сидела на приставном стульчике и гладила Варвару по руке, глядя на нее с нежностью и тревогой.

Павел Петрович встал как вкопанный и открыл рот.

– Все хорошо, – тихо сказала Варвара Степановна. – Уходите.

– Позвольте! Что значит – уходите? Я главврач и просто обязан…

– Варя устала, – перебил его скрипучий голос.

Павел Петрович и догнавшая его медсестра, не мигая от удивления, уставились на Любу. Голос напоминал хрип старого патефона, который волочет пластинку, царапая ее затупившейся иглой. Последний раз Люба издавала звук, когда смеялась над пацаном, которого укатывала Руслана. Смеялась, пока не выпала из окна. Потом были годы тишины. И вот постаревшие, измученные немотой голосовые связки мучительно извергают из себя новые звуки. Изумленно прислушиваясь с своему такому незнакомому голосу, Люба повторила, с трудом проталкивая слова:

– Иди. Устала Варя.

Павлу Петровичу не оставалось ничего, кроме как уйти. Медсестра шла следом и причитала:

– Ну и работа. С этими психами сама умом тронешься. Думали, что овощ, а оно вон как вышло.

Павел Петрович еле сдерживался. Крайнее раздражение овладело им. Было чувство, что у него украли праздник. Украли радость подсматривания за чудом. Оно просто свершилось. Без его ведома и участия, без протоколов и обнаружения предвестников. Как будто он опоздал и роды прошли без него. Он даже пуповину не перерезал.

И тут, как назло, медсестра запричитала:

– Я как этот голос услышала, аж мурашки, чуть не родила от страха.

Павел Петрович сорвался на крик:

– Пошла вон!

– Куда?

– К черту, к дьяволу! Да хоть в роддом, только заткнись.

И, зло развернувшись, зашагал в сторону своего кабинета. Слава уплыла из рук, надежда на известность поматросила и бросила. Ни диссертации, ни статей не будет. Проклятая Варвара Степановна сотворила чудо втихаря, исподтишка и категорически не взяв его в свидетели.

Хотелось бить по боксерской груше, но ее в психбольнице не было. Понимая, что не может успокоиться, Павел Петрович позвонил Вике и вызвал ее к себе. Секс ничего не изменит, но поможет пережить удар.

Вика, как настоящий товарищ, пришла по первому зову. И когда она, игриво сбросив туфли на высоких, изумительно тонких каблуках, повела босой ногой по его штанине, забираясь под халат, и когда тяжелое мужское желание начало заглушать горечь поражения, в кабинет ворвалась эта невыносимая грудастая Руслана.

Незваная гостья уставилась на босую Вику и выразительно высказалась:

– Значит, так, Паша, или ты отдаешь мне сестру, или я все-таки разнесу эту вашу халабуду на кирпичи.

Подумав, она добавила:

– И молись, чтобы Любаше не стало хуже.

Вика начала верещать на тему «как вы смеете», а Павел Петрович молча кивнул. Пусть забирает свою сестру, черт с ней. Все равно его наполеоновские планы рухнули. Не удалось набросить на чудо сеть анализов, разложить его на спектр составляющих, превратить в цифры и графики. Оно выпорхнуло из расставленных силков. Осталось эфемерным и непостижимым.

– Завтра мы подготовим все необходимые документы для выписки, – зло сказал он. – Хуже ей не стало. Только лучше. Как говорится, несмотря на старания врачей, пациент выздоровел.

И он истерично засмеялся.

Выписка

Руслана получила на руки документы к выписке. Вынесла их старшая медсестра, сославшись на занятость Павла Петровича. Она как-то странно смотрела на Руслану, не понимая, почему та не светится от счастья. Ей возвращали сестру, словно пересобранную заново. Руслана же, ничего не зная о чудесном исцелении, холодно прощалась с медперсоналом и деловито запихивала медицинские бумаги в необъятную сумку универсального бытового назначения.

Фразу главврача, что Любаше стало лучше, Руслана попустила мимо ушей. Она помнила, сколько раз ее родители уходили от врачей, обнадеженные ритуальными словами про хорошие анализы, которым можно позавидовать. Наверняка главврач имел в виду, что сестре подняли гемоглобин или снизили холестерин. И что ей с этого улучшения? Пить кровь Любы никто не планировал. Руслана вдоволь походила с сестрой по разным светилам, пока в одном заведении пожилая санитарка не отрезвила ее. «В голову уколы не воткнешь», – сказала она со знанием дела. Почему-то эта грубая и малограмотная фраза возымела действие, и Руслана прекратила воевать с врачами и при этом надеяться на них.

Процесс выписки сестры напоминал получение посылки на почте. Сейчас поищут, сверяясь с квитанцией, и со словами: «Это ваше, получите и распишитесь» – выдадут адресату. Руслана сосредоточенно разминала руку, на которую предстояло опереться Любаше. И пойдут они восвояси, в свою квартирку, в свой маленький мирок, заваленный заготовками кладбищенских цветов. Руся с горькой усмешкой вспомнила, какие волнительные надежды возбудил в ней Павел Петрович, и вынесла прощальный вердикт: «Не жили хорошо, нечего и начинать».

Момент, когда открылась дверь и появилась Люба, Руслана пропустила. Отвлеклась на красоту за окном. Стояла и разглядывала облака, когда кто-то тронул ее за плечо.

Руслана повернулась и онемела, подозревая себя во сне наяву. Перед ней стояла Люба, какой она могла бы быть, если бы не травма. Живой, сфокусированный взгляд, встревоженное лицо вместо застывшей маски. Это было настолько неправдоподобно, что Руслана не испытала ничего, ни радости, ни восторга. Ее сознание отказывалось верить глазам. Было чувство, будто ее ударили чем-то тяжелым по голове и она на секунду выпала из реальности. Но секунда прошла, потом еще… Люба по-прежнему стояла с тем же осмысленным взглядом, участливо шепча:

– Русенька, это я.

Слова давались ей с трудом, но она сильно старалась, раздирая звуками измученное немотой горло.

– Божечки, Любаша! Как же ты? Как же так?

Смысл происходящего ударил Руслану запоздалой волной буйной радости.

Люба обняла сестру и хотела помолчать, но Руся не могла этого допустить.

– Ты только не молчи, ни секунды не молчи. Хоть пой, хоть мычи, только не молчи. Давай вместе. «Сою-ю-ю-юз неруши-и-имый респу-у-ублик свобо-о-о-о-одных», – затянула Руся первую песню, которая пришла ей на ум.

– Русенька, ты так не волнуйся, – уговаривала Люба, покрываясь испариной от волнения. – Давай пойдем, устала я сильно, домой хочу.

– Ой, да-да, домой, хотя погоди, как же домой, я ж тут даже спасибо толком не сказала, – засуетилась Руслана. – Нехорошо вышло, я даже, наоборот, ему… Вроде как нахамила ему, потому что не знала, какой он человек чудесный, какой врач замечательный. Да что замечательный! Лучший врач всех времен и народов! Как такого еще в Кремль не забрали? Они ж все лучшее под себя гребут. Повезло нам, что там еще не разнюхали. Ох, как нехорошо, как стыдно-то вышло. Господи, да я тот песок, по которому он ходил… Я ноги ему целовать готова…

– Кому ему? – с явным удивлением в голосе перебила Любаша.

– Так врачу этому, Павлу Петровичу, он же тебя заново сотворил, можно сказать. Бог сотворил Еву, а он тебя. Значит, он второй после Бога.

– Пойдем домой, сильно устала. – Любаша потянула за рукав. – Потом все.

Она была такой слабенькой, что Руслана решила отложить целование ног и согласилась пойти домой. Как же это прекрасно, идти рядом со своей сестрой! Не вести ее за руку, как прицепной вагончик, а просто шагать рядом. И даже то, что приходилось останавливаться через каждые десять метров, давая Любаше передохнуть, ничего не меняло.

Прохожие не могли понять важность момента, а потому провожали удивленными улыбками странную пару: двух немолодых теток, одна из которых светилась от счастья и, как торпедоносец, мощной грудью расталкивала воздух, приговаривая: «Разойдись! Дай дорогу!», а вторая тоненькой былинкой качалась рядом и с изумлением рассматривала мир вокруг. Потому что он оказался совсем другим, чем виделся ей долгие годы вынужденного равнодушия.

Придя домой, они начали свою новую старую жизнь. И все, что их окружало прежде, – ворона за окном, фото родителей в рамочке на стене, облезлый комод – заиграло новыми красками. Ведь если смотреть на мир в четыре глаза, он куда наряднее и приветливее, чем тот, что можно увидеть лишь двумя собственными глазами.

Люба вспоминала, как разворачивать конфетный фантик, как застегивать пуговицы. Простые бытовые мелочи спустя годы вынужденного простоя оказались сложной наукой. Однако память непостижимым образом сохранила эти навыки, просто отложила в дальний чулан. И вот этот чулан открылся, приглашая Любу извлечь оттуда такие нужные и такие забытые вещи. Каждый день Любаша ставила новые рекорды, в честь которых Руслана пела гимн СССР: он оставался в ее сознании самым торжественным песнопением, несмотря на то, что страны такой больше нет. За неимением флага поднимала над головой охапку кладбищенских цветов.

Первые дни они так крепко влипли друг в друга, что подзабыли о бедном Павле Петровиче. Не до него было. Но однажды Люба застала сестру за сосредоточенным разглядыванием содержимого серванта. Это было мамино сокровище, отвоеванное в очередях, полученное от родственников и профкома в честь юбилейных дат.

– Ты чего?

Речь по-прежнему давалась ей с трудом, и потому она старалась подбирать самые короткие фразы. Иногда это напоминало конспект, односложные слова, но Руся все понимала.

– Да вот, думаю сервиз подарить. – Руся достала чайную чашку, легкой ребристостью внутренней поверхности напоминающую перезрелый тюльпан.

– Мамин! – возмутилась Любаша.

– Понимаю, что жалко. Но сама посуди. Денег у нас на другой подарок все равно нет. А мама все бы отдала за твое выздоровление. Уж сервиз точно не пожалела бы. Говорят, сейчас советское в моду входит. А этот сервиз совсем новый, его только от пыли отмыть хорошенько. Мама его редко доставала, по большим праздникам. Сколько там этих праздников было, по пальцам пересчитать можно. – Руся перевернула чашку и удовлетворенно кивнула. – Смотри, даже тавро не смылось. Печатка красная. Первый сорт, ЛФЗ написано. Это же Ленинградский фарфоровый завод, лучший в мире. Цена пять рублей двадцать копеек. Не помнишь, откуда он у нас? Может, от предприятия за коммунистический труд? Вряд ли мама сама на такую трату решилась. Молоко было двадцать копеек за литр. Это сколько же молока можно было вместо сервиза выпить! Да ладно, за нас уже все выпили. Любаша, как ты думаешь, он обрадуется такому подарку? – возбужденно тараторила Руся.

– Кто?

– Любочка, ну конечно же Павел Петрович, врач твой. Мы же его так ничем и не отблагодарили до сих пор. Завтра в больницу схожу и сервиз подарю. Он человек интеллигентный, будет книжку читать и чай из сервиза пить. И цветы тут такие деликатные, не то что на могилах, слишком аляповатые, как на мой вкус. Тут, смотри, цветок изящный, а тычинки из позолоты пририсованы. Как думаешь, ему понравится?

– Нет! – запротестовала Люба, даже руками замахала.

– Не понравится, думаешь? Почему? Мужчинам такое не дарят? Думаешь, графин лучше?

– Ему не дам! – сказала Люба.

– Почему? – опешила Руся.

– Не дам! – повторила Люба так решительно, что Руся вернула чашку в сервант.

– Любаша, да мне тоже мамино жалко отдавать. Но денег-то нет. Точнее, есть, ты не волнуйся, это я глупость сказала. Конечно, есть, я всегда нас прокормлю. Ты даже не сомневайся в этом. Я про то, что лишних денег нет. А без подарка как-то нехорошо выходит. Как будто мы неблагодарные какие. Он же тебя спас…

– Не он! – От волнения у Любы задрожал голос.

– Как это? Он же твой врач, родная, ты не волнуйся. Если что и забыла, это не страшно. Павел Петрович. Вспомнила? Я каждый день в больничку приходила, и он мне рассказывал, как тебя лечат новыми лекарствами.

– Не он! – упорно повторила Любаша.

По чуть-чуть, с перерывами на отдых, с трудом подбирая слова, Люба начала рассказывать о доброй женщине, которую звали Варвара. О ее большом сердце и теплых руках, которыми она гладила Любу, отчего внутри поднималось радостное волнение и еще очень хотелось спать. И глаза у нее такие грустные, хоть и шутит часто. Как эта Варвара просила ее захотеть жить, а все остальное обещала сделать сама. И сделала. Только потом ей совсем плохо было, как будто она свою жизнь в Любу перелила, себе на донышке оставив.

Руслана не все разобрала в неуклюжем рассказе сестры. Многое насторожило слишком очевидным сходством с бредом. Больную фантазию про теплые руки она не поощряла, не для того ее в комсомол когда-то принимали. Но с этим она разберется позже. Одно ей стало окончательно ясно: Павел Петрович не заслужил не только любви Русланы, но даже советского сервиза. Пусть пьет свой чай из новодела, не достоин он Ленинградской фарфоровой фабрики. А вот стоит ли дарить мамин сервиз некой Варваре, это мы еще посмотрим. Сильно сомнительно все это.

Так состоялось заочное знакомство Русланы с Варварой, претенденткой на сервиз, отбитый у Павла Петровича.

– К Варе надо! – изо всех сил напрягалась Любаша.

– Сходим как-нибудь.

– Нет! Надо! Завтра! – В глазах Любы стали собираться слезы.

– Ладно, ну чего ты? Сходим, конечно, навестим, яблочки принесем. Вам там давали яблоки? А вообще, как там с питанием?

– Обещаешь? – Любу было не сбить с курса.

– Обещаю, только ты не волнуйся.

Руся знала, что теперь знакомство с этой Варварой неотвратимо. Обманывать Любу она не умела даже в детстве.

Муха и бык

После выписки Любови Петровны жизнь изменилась не только у нее.

Павел Петрович погрузился в раздраженный пессимизм. Мир вокруг казался стаканом, который не просто наполовину пуст, так еще и наполнен чем-то прокисшим. Он вынужден был признать, что не усидел на колеснице удачи, навернулся с нее, отбив себе все те места, где гнездились амбиции и мечты о славе.

Хотелось вернуться в детство, выпустить на свободу тупых божьих коровок, а еще лучше – растереть их в кашицу детскими сандаликами на глазах изумленных родителей, чтобы у них даже мысли не было отвести его в кружок биологии. С этих божьих тварей начался путь в медицину, закончившийся тупиком в психбольнице. Пациенты и их родственники излучали флюиды несчастья. И он, красивый мужчина средних лет, пропитался ими. «Ненавижу», – шептал он, не имея в виду кого-то конкретно. Сам воздух больницы стал ему неприятен.

После того как Варвара Степановна неведомым образом выдернула свою тщедушную соседку из овощеподобного состояния, он сделал отчаянную попытку вывести ее на откровенную беседу. Воспоминание о том разговоре жгло его огнем уязвленной гордости.

Он пришел в ней в палату в часы, не предусмотренные для обхода больных. Это был жест доброй воли и эксклюзивного к ней отношения.

– Приветствую, добрейшая Варвара Степановна.

Она молчала и ждала продолжения.

– Я тут, простите, высокопарно выражаться начал, но, как говорится, вы сами меня к тому вынудили. Это что за сюрпризы рождает наша седьмая палата?

– Так у седьмой палаты и спросите, – насмешливо ответила Варвара Степановна.

– Так спросил бы, да стены плохие свидетели. Молчат. Вынужден у вас поинтересоваться.

– О чем вы? Я к рождению сюрпризов отношения не имею. Климакс у меня, вам, как врачу, это должно быть известно.

Павел Петрович с беспокойством подумал, что зря пришел, но попытался переломить ситуацию, изменить течение разговора.

– Напрасно вы так со мной. У нас есть точки пересечения. Вы, скорее всего, не в курсе, но меня в профессию вводил Ефим Соломонович, ваш брат, которому я безмерно благодарен. Встречались с ним недавно, поговорили о вашем душевном здоровье.

Павел Петрович заметил, как напряглась Варвара. «Тепло? – подумал он. – Сейчас горячо будет».

– И знаете, я далеко не все понял в его эмоциональном рассказе о вас, о вашей жизни, но версию с вашими, – он помедлил, подбирая слово, – скажем так, неординарными способностями я вынужден подтвердить. Да, признаюсь, я не сразу позволил себе в это поверить. Но три излечения подряд…

– О чем вы? Не пойму.

– Ну как же? Три ваших соседки ушли домой, так скажем, в другом состоянии, чем пришли сюда. Я, признаться, вообще не верил в прогресс. И вдруг такое! Я не ребенок, до трех считать умею. И теорию вероятностей в общих чертах знаю. Варвара Степановна, согласитесь, что это не простое совпадение.

Варвара молчала, пристально разглядывая главврача и плотно сжав губы. Он вынужден был продолжить:

– У меня к вам конкретное предложение. Может быть, мы объединим силы, так сказать, официальной и нетрадиционной медицины? И тогда сможем как-то более масштабно помогать людям? В конце концов, эта идея принадлежит не мне. Это пожелание вашего брата. Ефим Соломонович убедительно советовал мне с вами сотрудничать. А вместо этого вы смотрите на меня как на врага. Право, не знаю, чем заслужил такое отношение.

– Вам все показалось.

– Что именно?

– Да все. Бывает, кидаешь кубик, а он три раза на одну грань ложится. Мало ли кто поправился. Господь милостив, вот и помог.

– Думаю, что Ефим Соломонович очень огорчится, когда узнает…

– Не надо брата сюда приплетать, – перебила Варвара. – Ему жить мало осталось. Пожалейте его.

– Но кто нам мешает его порадовать? Наше сотрудничество могло бы…

– Знаете байку про быка и муху? – опять перебила Варвара. – Бык, весь в мыле, до одури пахал землю, а на рогах у него сидела муха. Наступил вечер, бык свалился и уснул. А муха полетела к своим и долго еще жужжала, рассказывала, как она устала землю пахать.

Повисла тишина.

– Вы считаете, что я как та муха? – обиженно спросил Павел Петрович.

– Ну бык-то точно ни в каком сотрудничестве не нуждается.

– А вы, значит, бык?

Варвара промолчала.

Павел Петрович ощутил вспышку гнева. Какая-то моль, голытьба, тетка в больничной сорочке, сданная родным братом в психушку, смеет сравнивать его с жужжащей мухой, которая может въехать в историю только на чужих рогах.

– У быка яйца есть! – зло сказал Павел Петрович. – А у вас их нет. Это я вам как врач говорю.

Он вышел, хлопнув дверью.

Варвара осталась сидеть в застиранном халате на продавленной больничной койке. Усталая, вымотанная, опустошенная. «А ведь он прав, – подумала она. – Какой из меня бык? Скорее жертвенная корова».

На выписку

Вернувшись в кабинет, Павел Петрович истеричным движением начал искать в телефоне нужный ему номер, бормоча при этом:

– Услугу, говоришь, тебе оказать? Хрен тебе, старый хрыч, а не услугу. Забирай свою полоумную сестру куда хочешь. Ремонт, говоришь? А мое какое дело?

Наконец он нашел номер Ефима Соломоновича, позвонил и приготовился занять жесткую позицию. Сейчас старый профессор начнет канючить, просить подержать Варвару до окончания ремонта, а Павел Петрович строго поставит его на место. Объяснит, что это не частная клиника, а государственное учреждение, финансируемое, на минуточку, из бюджета. И при всем уважении главврач не может использовать свое должностное положение в личных целях. Он, конечно, очень уважает учителя, но порядок для всех один. У Варвары Степановны нет никаких показаний занимать бюджетную койку. Состояние ее стабильное, медикаментозная помощь может оказываться на дому. Тем более что особого дружелюбия с ее стороны Павел Петрович на себе не ощутил. Скорее наоборот. Да, он обязательно это скажет. Намекнет, что если Варвара Степановна ведет себя так, то пусть пеняет на себя. Ябедничать не хорошо, но если душа очень просит…

Все это он готов был высказать бедному Ефиму Соломоновичу, но тот не брал трубку. Через десять минут Павел Петрович повторил звонок. С тем же результатом. Через полчаса ничего не изменилось. И через час. Наконец-то ближе к ночи Павел Петрович все-таки дозвонился. Трубку взяла какая-то женщина, которая скупо сообщила, что Ефим Соломонович умер.

– Как умер? – опешил Павел Петрович.

– А как люди умирают?

– По-разному.

– Это только так кажется. Все одинаково. Перестают жить и умирают.

И она повесила трубку.

Павел Петрович просидел несколько минут, осознавая случившееся. Положа руку на сердце, еще при прошлой их встрече было ясно, что профессор не жилец, что ему не выкарабкаться. Но даже ожидаемая смерть несет в себе элемент неожиданности и печали. Павел Петрович достал из сейфа виски и плеснул на три пальца. Выпил без особого удовольствия, поскольку виски безо льда – деньги на ветер. На этом он решил закончить с ритуальной скорбью и подумать о делах земных.

Взяв телефон, Павел Петрович сделал звонок:

– Вика, зайди… Нет, ты не так поняла… Вика, мне нет дела до твоей менструации! – заорал он. – Ты можешь вспомнить, за что тебе платят зарплату? Захвати все документы на Варвару Степановну Стрежак… Седьмая палата. Сам знаю, что все в электронном виде. Но вдруг что-то завалялось, какие-то бумажки не внесли. Каждую букву найди и принеси. Будем готовить к выписке.

Павел Петрович понимал, что старый профессор, ныне покойный, не просто так хотел забрать сестру к себе. И ремонт с выгораживанием угла для Варвары он затеял не от большой братской любви. Ефим Соломонович считал, что Варваре опасно оставаться одной, что она не способна жить самостоятельно. Именно так он говорил при их встрече. Но разговор к делу не пришьешь. К тому же беседовали они без свидетелей. В свете новых обстоятельств Павел Петрович хотел убедиться, что эта информация никоим образом не попала в официальные бумаги. Если неспособность жить самостоятельно зафиксирована в документах, то придется возиться с оформлением опеки или выбивать место в доме престарелых, что пахнет большой волокитой и зубодробительной бюрократией. Если же в документах все чисто, то добро пожаловать на выписку, любезная Варвара Степановна, как говорится, идите на все четыре стороны. Или проще, идите к черту.

Прошерстив все вдоль и поперек, Павел Петрович удовлетворенно потер руки. Ефим Соломонович оказался виртуозом конспирации. В истории болезни зафиксированы жалобы на легкую депрессию, не более того. Ничего из того, что он рассказал в кабинете, не просочилось в историю болезни. «Даже если ты, карга несговорчивая, опять перестанешь жрать или покусаешь соседей, ко мне какие претензии? Как я мог это предвидеть?»

И Павел Петрович велел готовить документы к выписке, считая, что перевернул эту страницу.

Визит сестер

Но она не перевернулась. Сквозняк от тугой входной двери подхватил страницу и не позволил ей перелистнуться, не дал поставить точку в этой истории. Тугую дверь потянула на себя женщина с огромной грудью, зычно командуя:

– Любочка, проходи, пока держу! Какой идиот тут такие двери поставил? Больных людей как мухобойкой может сплющить. Люба, ты прошла? Не торопись, Любаша, я подержу. Потихонечку, осторожно, вот молодец. Вся прошла? Отойди на пару шагов! Все, отпускаю!

Две женщины, мощная и тщедушная, как две неразрывные противоположности вошли в больничный холл. Одна напоминала баржу, скрещенную с атомным ледоколом, а вторая – прохудившуюся лодку, привязанную невидимым тросом.

– Где тут у вас спросить, чтобы навестить Варвару из седьмой палаты… – с места в карьер рванула мощная женщина. – Фамилию сейчас посмотрю, записала себе. Фамилия нестандартная, предупреждаю. Вот, нашла. Какая-то Стрежак. Не сразу выговоришь. Поди, нерусская. Есть такая? Как выписали?

За ее спиной раздался жалобный писк, потом всхлип.

– Любочка, успокойся, они что-то перепутали. Посмотрите внимательно. Она же не просто так сюда попала. Раз попала, значит, больная. Что значит – врачам виднее? И что, полностью вылечили? Да ни в жизнь не поверю. Точно выписали? Проверьте еще раз! Когда? По какому праву? Ну и порядки у вас.

Периодически она отрывалась от перепалки с медперсоналом и резко потеплевшим голосом командовала:

– Любаша, не реви!

И снова вставала в стойку гренадера:

– Так, погодите. Мы что, зря пришли? И кому тогда нам яблоки отдать? Ага, щас! Перебьетесь.

Потом опять в сторону:

– Любаша, не реви, кому говорю.

Тут же зычно и скандально:

– Адрес давайте! Как кого? Варвары этой. Фамилию уже говорила. Нет, вы, главное, забыли, а я помнить должна? Сейчас посмотрю, записано. Точно! Стрежак! Почти запомнила. Что значит персональные данные не разглашаете? Я вас что, разглашать прошу? Учи русский язык! Разглашать – это когда глашатаи на площади орут. А я прошу по-человечески, дайте мне адрес. Можно молча, не разглашая, просто на бумажке напишите. Нет, я в своем уме, а вот вы – сомневаюсь. Мы, значит, с яблоками и с хорошими намерениями сюда пришли, а нам не дают даже человека увидеть. Адрес, я сказала! Или я все-таки разнесу эту халабуду к чертовой матери…

Через двадцать минут неослабевающего давления на представителя информационной стойки, к которому на подкрепление с флангов выдвинулся целый десант в белых халатах, у кого-то из медперсонала сдали нервы, и он сбегал за главврачом, чтобы тот своей административной властью прекратил это безобразие. Или распорядился дать адрес, или положил бы эту тетку с огромным бюстом в отделение для буйных.

Павел Петрович вышел, прекрасный, как мечта незамужней женщины. Начищенные ботинки, аккуратная прическа и усталые глаза за интеллигентной оправой. Все это благолепие плыло в облаке изысканного парфюма. Увидев Руслану и маячившую за ее спиной заплаканную Любу, он едва заметно скривился и небрежно поинтересовался:

– Зачем вам адрес Стрежак?

– Хотим навестить и поблагодарить, – за двоих ответила Руслана.

Люба одобрительно всхлипнула.

– Поблагодарить за что?

– За все, – отрезала Руслана.

– Вам не кажется, что логичнее было бы благодарить врачей, а не соседку по палате?

– Я вас умоляю, – с издевкой ответила Руслана. – Мы последние годы только и делали, что врачей благодарили. У них от нашей благодарности уже мозоль в ушах, наверное. Хотим теперь другим путем пойти. Дайте адрес!

Павел Петрович с явной неприязнью посмотрел на эту странную пару и с нескрываемым раздражением спросил:

– Вы тогда точно уйдете? И мы вас больше никогда не увидим? Обещаете?

– В этом можешь не сомневаться, – ответила Руслана, нарочито перейдя на «ты».

За хамоватостью она прятала уязвленную гордость.

– Дайте им адрес, – распорядился главврач. – Под мою ответственность. Иначе они не отстанут.

Он демонстративно отвернулся от Русланы с сестрой и пошел по своим делам. «И этому человеку я хотела подарить самое дорогое, мамин сервиз», – с тоской подумала Руся.

Так Руслана получила все, что хотела. А хотела она самую малость. Для Любаши – раздобыть адрес дорогой ей Варвары Степановны, а для себя – увидеть на прощанье Павла Петровича.

В гости

С тех пор не проходило ни дня, чтобы Люба не напоминала сестре о необходимости навестить Варвару. Вообще-то Руслане этого не особо хотелось. Слишком много дел. Цветы сами себя не скрутят и на проволоку не воткнутся. С выпиской Любочки потребность в деньгах возросла. Вместе с жизнью к сестре вернулся аппетит, а значит, участились походы в магазин. Цены не просто кусались, но, как крысы, прогрызали дыры в их скудном бюджете. Руслана кляла партию и правительство и целыми днями проворно крутила кладбищенские цветы, надеясь на похоронный бум в связи с весенним гриппом.

К тому же по прошествии нескольких дней рассказ Любы потерял в глазах Руси даже намек на достоверность. Понятно, что ее сестра, добрейшей души человек, связала свое выздоровление с какой-то соседкой, которая просто рядом стояла. Или лежала. Этот Павел Петрович хоть и говнюк, но в чем-то прав. Люба все придумала, а Руся, как дура, повелась. Зачем они вообще поперлись в эту больницу с дурацкими яблоками? Надо заканчивать всю эту историю.

Руся тянула время, надеясь, что оно работает на нее. Рано или поздно Любаша успокоится, и ореол неведомой Варвары неизбежно померкнет. И не такое люди забывают, а тут какая-то соседка по палате номер семь.

Однако изо дня в день Любаша напоминала:

– Когда мы поедем?

– Куда? – Руся делала вид, что не понимает.

– К Варе.

– Поедем, ты не волнуйся. Только вот доделаю партию хризантем. Смотри какие! Тебе больше оранжевые или лиловые нравятся?

Люба не отвечала, и Руся сразу начинала тревожиться. Она набрасывалась на молчание сестры, как бык на красную тряпку.

– Любаша, не молчи. Так и скажи – убожество твои хризантемы. А смотри, какие гладиолусы! Убить таким можно.

– Когда? – повторяла вопрос Люба.

– Да съездим как-нибудь. Не волнуйся. Давай я тебе омлет сделаю. А еще я свеклы много купила, надо переработать. Что-то сварим, что-то нашинкуем и в морозилочку…

Но никакие бытовые подробности не могли свернуть Любу с намеченного курса. Она напоминала по нескольку раз на день. Руслана поняла, что это навязчивая идея. Время такое не лечит. Надо съездить, попить чай с пряниками, поблагодарить и поставить точку.

Настал день, когда на очередной вопрос: «Когда?» – она ответила: «Сегодня». Увидев, как просветлела Любаша, каким счастьем зажглись ее глаза, устыдилась своих проволочек, намеренного оттягивания поездки. Руслана до того расчувствовалась, что спросила:

– Может, сервиз ей подарим? Тот, который мамин.

– Не надо, – ответила Люба. – Она другая.

Это был редкий случай, когда Руслана не поняла, что хотела сказать сестра. Понимание пришло позже, когда они приехали в старый дом на окраине и постучались в дверь, обитую потрескавшимся дерматином, сквозь щели которого пробивался пожелтевший поролон.

Знакомство

«Да, она другая», – подумала Руслана, как только дверь открылась и на пороге появилась женщина неопределенного возраста. В ее глазах плескалась такая боль, что Руся стерла со своих губ приветственную улыбку. Люба охнула и застыла на месте.

Варвара стояла босая, вся какая-то нечесаная, неприбранная, словно присыпанная пылью. Халат болтался на ней как на вешалке и был перетянут ленточкой с названием кондитерской фирмы. Из-под халата неровным краем выглядывала застиранная ночнушка.

– Что надо? – равнодушно спросила она.

– Варя, это я, – робко из-за спины сестры ответила Люба.

– Вижу. Зачем пришла?

Бесцветный голос не выражал ровным счетом ничего.

Люба сморщила лицо, готовясь заплакать. Для Руси это было как выстрел сигнальной ракеты. Ее сестра, которая рвалась сюда всей душой, заслуживает другого приема.

– Минуточку, гражданка, – зычно сказала Руслана и на всякий случай поставила ногу на порог так, чтобы дверь нельзя было закрыть. – Мы не из соседнего подъезда понабежали. Пол-Москвы ради вас пропахали, так что просто так не уйдем.

Женщина сощурилась, пристально разглядывая Руслану.

– Люба, кто это? – спросила она.

– Это Руся, моя сестра. – В голосе Любы явственно звучали горделивые нотки.

– Любочка еще не разговорилась как следует, времени мало прошло, поэтому говорить буду я, – подхватила Руслана. – Давайте уже мы войдем. Любочке стул нужен. А лучше диван.

Женщина молча посторонилась, освобождая путь в квартиру.

По узкому коридору с пожелтевшими обоями они вошли в комнату, которая явно нуждалась в хорошей уборке. Даже на подоконнике равномерным слоем громоздился разнообразный хлам – стаканы, ножницы, горка семечек и почему-то елочная игрушка в виде собачки с отбитой головой. Ремонт тут делался еще в те времена, когда проводку пускали поверх стен, и свитые между собой провода, как змеи, ползли по стенам.

Руслана деловито оглядела пространство, нахмурилась и решила не сдерживать себя:

– Да, заросли вы тут грязью. По самые уши.

Кажется, женщина едва заметно улыбнулась.

– А вы прямая как штык, – сказала она с проблеском симпатии. – Так вы сестра Любы?

– Да, сестра. Русланой зовут. А вы, значит, и есть та самая соседка Варвара из седьмой палаты. – И она тут же переключилась на сестру: – Ты, Любочка, садись вот тут. Подушку подложи под поясницу. Мы недолго тут будем, скоро пойдем.

– Хорошо, когда сестра есть. – Женщина помолчала. – Что бы ни случилось, вас в мире двое.

– А у вас? – спросила Руся. – Есть кто?

– У меня только брат, Фимочка. Он умер.

Руслана кивнула. Только сейчас, присмотревшись к Варваре, она уловила ее сходство с теми, кто хоронит близких. По своим служебным надобностям Руслана часто бывала на кладбище и узнавала те особые отметки, которые оставляет на лицах это место.

– Давно? – спросила она.

– Недавно. На днях похоронили.

Варя тихо заплакала, присев на диван рядом с Любой. Та взяла ее за руку и гладила нежно и робко.

– Он был известный врач, пришло много народу, говорили разные хорошие слова. Как же это глупо. К чему эти слова, когда человек уже умер? Нужно говорить раньше, пока он живой.

– Может, он там все слышит? Вы в это верите?

– Конечно, слышит. Только там эти слова ничего не значат, там они звучат как погремушки.

Руслана замолчала. Варя начинала ей нравиться. Правда, это не отменяло того, что она просто хорошая баба, без всякой чудотворной примеси, которая померещилась впечатлительной Любаше.

– С кем вы теперь? Понятно, что мужа нет.

Руслана многозначительно обвела взглядом комнату. Все барахло носило женский характер.

– Муж умер.

– А дети есть?

– Сын. Был. Умер.

– Многовато смертей, – подытожила Руслана.

– Одной не хватает до полного комплекта. – Варя едва заметно усмехнулась.

– Это чьей же?

– Моей.

То спокойствие, с которым Варвара это сказала, не имело ничего общего ни с плаксивым кокетством, ни с истеричной решимостью умереть всем назло. Просто и буднично сказала, как о давно решенном вопросе.

– Стоп! – взорвалась Руслана. – Это что за пораженческие настроения? У нас полстраны вдовы, и ничего, живут. А братья вообще не у всех есть. Сын – это, конечно, горе великое, но в войну миллионы женщин сыновей теряли и жили после этого. Давай-ка заканчивать с этим. Вот у меня ни мужа, ни сына отродясь не было. Мне, что ли, живой себя похоронить? Да не выстругали в мире еще такую лопату, чтобы меня закопать!

Варвара рассматривала Руслану как диковинную птицу, слегка склонив набок голову. В ее взгляде любопытство постепенно сменялось симпатией.

– Чаю хотите? – неожиданно спросила она.

– А как же? Да ведь, Любаша? У нас и пряники есть. – Руслана вытащила из сумки пакет. – Мы мятные любим.

– Вкусные, – с жаром подтвердила Люба.

– Химия, конечно, голимая. Дерьмо, проще говоря, но других за эти деньги не купишь, – уточнила Руслана. И тут же без перехода: – А чашки чистые есть? Нет, я сама перемою. А то потом пронесет от какой-нибудь дизентерии…

И она пошла на кухню, откуда раздался мощный окрик:

– Ну ты даешь! Какой притон для тараканов развела!

Руслана вернулась в комнату, держа в руке невесть откуда извлеченное чистящее средство, и толкнула речь:

– Вот умрешь ты, придут в дом чужие люди, соседи, коллеги и прочие прохиндеи. Будут потом судачить, что ты грязнулей была. Тебе оно надо? Я бы на твоем месте перед смертью все вымыла до блеска, в шкафах все по полочкам разложила, шторы перестирала. А потом и умирать можно. Только после уборки, глядишь, и умирать расхотелось бы.

На этой высокой ноте Руслана, закатав рукава и сняв с груди брошку, выдвинулась сражаться с беспорядком на кухне.

– Люблю Русю, – как будто невпопад сказала Люба.

Но Варя ее поняла. И улыбнулась впервые после смерти Фимы.

Дар

С того дня поездки к Варваре стали регулярными. Сестры припасали вкусненькое, прихорашивались, покупали подарки, обязательно что-то практичное, от ночнушки до чайника, и выдвигались в гости. Звали к себе, чтобы соблюсти очередность, но Варя наотрез отказывалась, став затворницей со стажем.

Диктатор по имени Руслана заставила Варю переодеться в новый халат, усыпанный ромашками, на которых сидели жирные пчелы. Халат ей подарили в честь хорошего настроения. Теперь Варя приобрела благообразный вид, особенно после того, как Руслана подстригла ее патлы и покрасила хной, смешанной с басмой.

Три одинокие тетки прижались друг к другу и грели себя этим единением.

На Вариной кухне было съедено столько пряников и выпито столько чая, что плотина, ограждающая Варварин мирок, подмылась, рухнула, и оттуда мощным потоком обрушилась правда о ее жизни.

Не было никакого исповедального монолога. Лишь отдельные эпизоды, смешные зарисовки, горькие реплики, невзначай оброненные фразы, неожиданно брызнувшие слезы, подрагивание ресниц, словом, гора деталей, из которых Руслана смогла собрать макет Вариной жизни. И про щедрый Крым, и про суровую Колыму. И про стойкого Василия Ивановича, и про маленького Витюшу. И про странную чукотскую женщину, после встречи с которой Варваре открылась жуткая правда про сгоревшую гречку и сгоревшего от температуры сына.

Из этого прошлого тянулись побеги в настоящее. Руслана, изначально полная снисходительного скептицизма, вдруг поймала себя на безоговорочной вере в странные способности Варвары.

Правда оголялась постепенно. Как кочерыжка скрыта под многими слоями капустных листьев, так и уникальный дар Варвары прятался за обычными разговорами. Постепенно оговорки превращались в доверительную откровенность, а потом и вовсе стали общим знанием на троих. Да, Варвара может влиять на чужие судьбы. Это не враки, лишь странная изнанка обычного порядка вещей. И дар, и проклятье, неотделимые друг от друга. Нести их, как вериги, тяжело, а сбросить с себя невозможно. Потому и просит душа Вари смерти, чтобы освободиться от того проклятого дара, который против своей воли получила от женщины в черном, однажды пришедшей к ним в дом.

То, во что Руслана не могла бы поверить, сидя у себя за изготовлением кладбищенских цветов, становилось не просто правдоподобным, но единственно возможным устройством бытия, стоило ей приехать в эту квартиру и посмотреть в глаза Варвары, промытые обильными слезами.

Затворничество Вари стало понятным и объяснимым. Это не форма психического отклонения. Скорее добровольно принятая аскеза, суровое отлучение себя от мира, где много несправедливости и страданий. Варвара не может быть безучастной. Хочет того или нет, внутри нее запускается какой-то реактор, карающий или милостиво спасающий. Она становится грозным судьей, на что не может дать себе права. Внутри живет сила, с которой она не может совладать. Видя плохого человека, она навлекает на него несчастья, как спускают свору собак. И не может простить себе роль палача, воет в подушку и приговаривает себя к пожизненному заключению в одиночной камере, в которую превратилась ее квартира. Редкие походы в магазин за самым необходимым, где она старается не видеть и не слышать ничего и никого. Таков ее мир.

Он нарушился, когда брат Фима положил ее в больницу. К счастью, ей попались хорошие соседки. Это самая большая удача. Варя помогла им и испытала радость. Правда, заплатить пришлось чувством, что кто-то проделал в ней дырочку, воткнул соломинку и высосал силы, до донышка. Проклятый дар как разбуженное чудовище пожирал ее изнутри. После каждого излечения Варя с надеждой ждала смерти. Но, увы, силы восстанавливались, а жизнь продолжалась.

Во время больничной эпопеи Варвара очень переживала за главврача. Но, к счастью, Павел Петрович оказался мелкомасштабным и тщеславным, человеком с гнильцой, и подлости в нем оказалось недостаточно, чтобы привести в действие Варварин карающий меч. А может, на каких-то высших весах людям в белых халатах положены особые льготы. Все-таки он лечил людей и делал это вполне квалифицированно. Кто знает…

Руслана поверила Варе полностью и безоговорочно. Общая тайна превратила трех женщин в подобие семьи. И когда окрепшая Любаша заговорила о том, что ей лучше переселиться к Варе, взвесив все «за» и «против», женщины приняли этот вариант. Во-первых, ездить через всю Москву утомительно, а надолго оставлять Варю тревожно. Мало ли что может случиться в ее добровольном заточении. Во-вторых, Люба вполне окрепла, и нет нужды, чтобы Руся сидела с ней, как с маленькой. Пусть старшая сестра чуть-чуть отдохнет от вечной роли няньки. Заслужила.

На том и порешили. Любаша переехала к Варваре, а Руслана стала единолично проживать в квартире, доставшейся от родителей.

Бизнес-план

Впервые в жизни у Русланы появилось свободное время. Потратить его на мужчин ей казалось так же глупо, как разменять золотой рубль на медные пятаки. Эта тема была закрыта ввиду бесперспективности. Количество обломов и разочарований на любовном фронте перешло в качество, а именно в полное равнодушие к этой теме. Вечерами она от нечего делать стала залипать в интернете.

С этого все и началось. Руслана обнаружила огромный неудовлетворенный спрос на счастье. Люди готовы были глотать разную химию, раскладывать карты Таро, вглядываться в линии натальных карт, прочищать чакры, читать прогнозы астрологов и ходить на встречи с Лобковским. Несчастье делало людей легковерными и щедрыми по части трат. За этими деревьями был виден лес. Даже не лес, а настоящая тайга, где вместо иголок на деревьях топорщились денежные купюры.

Когда Руслана осознала, как лихо надежды одних превращаются в доходы других, у нее испортилось настроение. Она обвела взглядом свою квартиру, давно нуждающуюся в ремонте, скромную мебель, наполовину доставшуюся от родителей, содержимое холодильника, сплошь состоящее из продуктов, купленных по акции, и глубоко задумалась.

А когда Руслана о чем-то задумывалась, то в силу природной одаренности ее мысль непроизвольно скользила не в сторону «кто виноват», а исключительно в направлении «что делать». Такова была Руслана. Пальцы машинально крутили цветы, а мысли крутились вокруг досадного чувства, что она ничем не хуже тех, кто делает деньги на людском запросе на счастье.

Тогда-то и родился гениальный бизнес-план, который Руслана довела в своей голове до совершенства прежде, чем вынести на суд Любаши и Варвары.

План был таков. Руслана по-быстрому получает какой-нибудь сертификат, которые выдают на двухдневных курсах. Это формальное основание считать себя дипломированным специалистом. Потом она регистрируется в качестве индивидуального предпринимателя, специалиста по счастью. Придумывает рекламу, на которую, как на крючок, ловит искателей счастья. Например: «Жизнь дерьмо? Докажем обратное». Набирает клиентуру и начинает с ней работать на индивидуальной основе. Подавляющему большинству вставляет мозги на основе своего жизненного опыта и богатого внутреннего мира. Руслана была убеждена, что многие несчастливцы страдают только потому, что им позволили это делать. Им сочувствуют, гладят по головке, подтирают слюни, советуют расслабиться или подышать маткой. Об этом она тоже узнала из интернета. Таким людям нужно дать хороший пинок и рявкнуть так, чтобы слезы и сопли втянулись назад. В кратком изложении эта методика называлась Русланой «навешать люлей». Так, по ее прикидкам, она осчастливит большинство клиентов. Они радостно пойдут разносить благую весть про уникальную эффективность Русланы.

Это хорошо, но не все сумеют опереться на мудрость Русланы и самостоятельно вырвать себя из тисков несчастья. Взять тех же страдальцев-алкашей, их суровой правдой жизни не проймешь. Да мало ли какие сложные случаи могут встретиться на этом пути. Без помощи Варвары не обойтись. И тут возникает главная загвоздка. По непонятным причинам Варя не может помогать плохим людям, более того, она непроизвольно может им навредить, что на языке их совместного бизнеса можно считать превышением должностных полномочий. Скажем, придет к ней какой-нибудь гад за счастьем, а уйдет не только не осчастливленным, но и покалеченным. А это сразу конец бизнесу. Поэтому Руслана должна фильтровать клиентов, направляемых к Варваре. Въедаться им в печенку, выклевывать мозг, съедать с потрохами, подслушивать их ночные бормотания, что угодно делать, только оградить Варвару от тех, кто не заслуживает помощи. Задача, которая стоит перед ней, заключается в том, чтобы всех пропускать через себя как через рентген. Впрочем, это слишком поэтический образ. Руслана мыслила более приземленно: она представляла себя большой мясорубкой, которая пережевывает клиента, прощупывает полученный фарш и выносит вердикт, что ничего опасного нет, можно назначать визит к Варваре.

На этом пути многие потеряются. И только самые несчастные, до конца отчаявшиеся, готовые вытерпеть все, и даже Руслану, дойдут до сектора «приз», который будет выглядеть как дверь, обитая дерматином, в разрывах которого прячется пожелтевший поролон.

До Варвары дойдут единицы. И это единственно возможный формат их предприятия, потому что каждое вмешательство Варвары в чужую судьбу оборачивалось для нее чудовищной потерей сил и долгим мучительным восстановлением.

Когда Руслана огласила свою бизнес-идею, Варя с Любой, казалось, превратились в двух сусликов. Они застыли столбиками и могли только моргать. На их лицах проступила тревога, переходящая в панику.

– Хорош молчать, – разрушила тишину Руслана. – Вы скажете что-нибудь?

– Ой, я даже не знаю, – потупилась Любаша. – Странно все это. Странно и страшно.

– Страшно в халупе на пенсию жить. И овсянку каждый день хавать. И серую туалетную бумагу покупать, потому что белая, двухслойная, дорогая. Я вам предлагаю рабочую схему, соглашайтесь, девоньки. Мы еще в Геленджике с вами отдохнем. – Ничего более крутого Руслана не могла даже вообразить. – Варя, ты как?

Варвара помолчала и, с трудом собирая слова, сказала:

– Нет, Руслана, мне все это не нравится. Я не хочу за деньги помогать.

– Так давай бесплатно, – не моргнув глазом, ответила Руслана.

– Прости, не поняла.

– Ну раз за деньги тебе принципы не позволяют, то предлагаю такую схему: я все делаю сама, вы не знаете ни моих оборотов, ни моих доходов. У нас нет никакого совместного бизнеса. Все ради того, чтобы Варина совесть и Любашины нервы были спокойны. Вы живете, как жили. Но изредка, в исключительных случаях, я прошу тебя, Варя, принять моего клиента и помочь ему. Ты это делаешь бесплатно, исключительно ради моей просьбы. А я со своей стороны гарантирую, что этому человеку стоит помочь, что он не подлец какой-нибудь. Это я беру на себя, стопроцентно. Повторяю, я буду обращаться к тебе изредка. Можем сразу договориться, один или два человека в месяц, не больше. Ты это делаешь ради нашей дружбы. А я по дружбе обеспечиваю вас всем необходимым, включая Геленджик в бархатный сезон. Согласны?

– Конечно, нет, – ответила Варвара. И Люба кивнула в знак поддержки. – Это уже не дружба, а какое-то извращение. Ты даже лимит просьб отмерила. Кажется, два человека в месяц?

– Можно одного.

– Нет, прости, я в это не играю.

Руслана не обиделась. Она знала, что нельзя проглотить арбуз целиком, нужно терпеливо резать его на кусочки. С того дня Руслана, как древесный жук, медленно, но верно подтачивала Варину уверенность в своей правоте. Разве ей предлагают что-то плохое? И зачем ей дар, если им не пользоваться? С чего она взяла, что устраниться, умыть руки, когда люди просят о помощи, это правильно? Тем более что она будет делать это бескорыстно, рискуя своим здоровьем.

Руслана умела уговаривать. Спустя месяц она услышала «да».

Природный артистизм позволил Руслане сыграть шумное удивление с порывистыми объятиями и слезными поцелуями. Дескать, какая неожиданность, и не надеялась уже!

Хотя, правды ради, она не сомневалась, что все будет именно так. И пока Варя пребывала в душевных терзаниях, Руслана успела зарегистрировать ИП, пройти какой-то тренинг (где только укрепилась в мысли, что не боги горшки обжигают) и выйти на просторы интернета со слоганом «Считаешь, что жизнь дерьмо? Докажу обратное».

Старт своего бизнеса Руслана обставила максимально шикарно. Она съездила на могилу родителей и покрыла два холмика сплошным слоем искусственных цветов, недельной нормой своего надомного труда. Здесь были оранжевые и лиловые хризантемы, бордовые астры и несгибаемые гладиолусы, которыми можно было нанести тяжкое увечье. Отныне Руслана не собиралась терпеть дома весь этот аляповатый гербарий. Теперь в ее жизни все будет совсем иначе. Только нежные розовые цвета, тапочки с помпонами, обнаженные статуэтки и резные этажерки – все это она считала признаком роскоши. И еще у нее будет платье из муара, что бы это ни значило. Она докажет самой себе, что жизнь – не дерьмо. И обязательно переберется в красивый дом с аркой и парадным. Но только на первый этаж, сохранив тем самым память об отчем доме.

Машина заработала, набирая обороты.