Запасные крылья

Надымский ковбой

Зинаида родила Женьку довольно поздно, когда ей было уже под сорок. Родила, что называется, «для себя». Правда, на момент родов она надеялась поделиться этим счастьем с отцом ребенка, но он щедро отказался от этой радости в ее пользу.

Удрав с Колымы, Зина упала как снег на голову на порог родной тетки под Таганрогом. Но в том климате снег не задерживается, вот и жизнь с теткой не задалась. Начались стычки по каждому пустяку. Оказалось, что двум бабам на одной кухне ужиться труднее, чем десяти заключенным в одной камере. Открыв для себя эту истину, Зинаида завербовалась на Севера`. Это интеллигенты-ученые совершали экспедиции на Север, а работяги ездили именно на Севера`, с ударением на последний слог.

В Надыме платили хорошо, северный коэффициент приятно утяжелял зарплату. К тому же за выслугу лет обещали выдать ваучер на последующее переселение на Большую землю. Проще говоря, государство обещало рассчитаться квартирой за работу в условиях, едва ли совместимых с жизнью. Впрочем, после Колымы Зину трудно было испугать. Ни зимние морозы, ни летний гнус не могли прогнать ее с этой негостеприимной земли. По той простой причине, что деваться ей было некуда.

О случившемся в семье Стрежак Зина старалась не вспоминать. Изо всех сил старалась, пуская в ход водку и крепкие папиросы. Однако получалось плохо. Витя жил рядом с ней, тормошил ее во сне, смотрел затуманенными глазенками и шептал воспаленными губами: «Холодно мне». Зина просыпалась вся в поту и слезах, хлопала полстакана водки и проваливалась в сон, где обязательно спасала его. Спасала сотни, тысячи раз. Давала лекарство, обкладывала снегом, махала над ним мокрой простыней. И он оставался жив. Зина, пьяная и счастливая, встречала пасмурный рассвет. Но в следующую ночь все повторялось.

На работе на Зину косились, улавливая периодически исходящие от нее алкогольные испарения, однако с кадрами была острая напряженка. Терпели. Да и что взять с уборщицы, лишь бы швабру не роняла.

Место ей определили после краткого собеседования.

– Чем раньше занималась?

– За порядком следила.

Зина не хотела произносить слова «надзиратель» и «колония». Здесь многие имели опыт отсидок, лучше было помалкивать.

– За порядком, говоришь? Уборщицей пойдешь?

И она пошла. Изо дня в день размачивала в грязной воде свою черствую жизнь и размазывала ее по полу заводоуправления разбухшей тряпкой.

Суровая земля, скованная морозом, постепенно выстудила ее боль, поместила вину в ледяной саркофаг. Жить стало терпимо. Воспоминания о Колыме поблекли, оставив в душе незаживающие язвы.

А потом Зина влюбилась. Это случилось как в кино, мгновенно и под музыку. Он вошел в здание заводоуправления, где Зина мыла полы, как в американских фильмах неукротимые ковбои заходят в заплеванные таверны. Большой, статный мужик, в куртке мехом внутрь, в высоких, перетянутых кожаными ремешками унтах и шапке-ушанке, своими габаритами напоминающей воронье гнездо. В это время по радио рвал душу саксофон, и непонятные слова хриплым облаком укутали Зину. В ее глазах произошло помутнение, и она готова была поклясться, что перед ней стоит переодетый иностранец в самом лучшем и возвышенном смысле этого слова. От избытка чувств и легкого головокружения она гаркнула:

– Куда? Только полы помыла. Обходи вдоль плинтусов.

– Злая какая, – хохотнул он и послушно придвинулся к стенке.

Ковбой, так про себя назвала его Зина, пробрался вдоль стены прямо в кабинет начальника отдела кадров. Пробыл там совсем недолго, а когда вышел, нашел глазами Зину и, игриво подмигнув, сказал:

– Все, высох твой пол. Больше ты меня под плинтус не загонишь. – И вышел на улицу, впустив клубы морозного воздуха.

С того дня Зинаида жила ожиданием новой встречи с Ковбоем. Отдел кадров допустил утечку информации, и вскоре бабье радио разнесло благую весть, что появился новый начальник ремонтной бригады, женатый по паспорту, но проживающий в соблазнительном одиночестве.

За его внимание среди женщин развернулись бои местного значения. Продавщица в галантерейном отделе даже пошла на должностное преступление, продавая польскую помаду из нового завоза только многодетным матерям, пенсионеркам и школьницам. В остальных она видела законспирированных конкуренток и не хотела, чтобы их алчные алые губы ходили в непосредственной близости от Ковбоя. А зоркая гардеробщица в местном доме культуры рассказала Зине, что у него тулуп пошит не из овчины, как у всех, а из волчьего меха. Воображение Зины мигом дорисовало схватку человека и дикого зверя за право обладать волчьей шкурой. Волку она, по правде сказать, была нужнее. Но шкура досталась сильнейшему. Зина представила, как он голыми руками рвет волчью пасть, и внизу живота завыла сирена.

Вторая встреча с Ковбоем произошла благодаря архитекторам, что вздумали обуздать северный ветер, притискивая дома друг к другу под разными углами. Дескать, если поставить дома, как это принято, по одной линии, то ветер будет сдувать людей и уносить в тундру. А там тоже небезопасно, олени могут затоптать. Поэтому нужно превратить здания в ловушки для ветра. Дома встали так, как вырастают зубы у хоккеиста, которому шайба залетела в рот в момент формирования зубных зародышей. Получился кривой частокол домов, сомкнутых углами друг с другом. Между углами оставались узкие щели, не предназначенные для прохода. Но умные архитекторы не учли, что, когда мороз обгладывает лицо, а легкие отказываются впускать в себя этот леденящий ужас, слабые духом люди не пойдут обходить продольные здания. Они норовят срезать путь, протискиваясь в щели между домами. Архитекторы могли остановить ветер, но были бессильны остановить людей. Те лезли в щели, теряя пуговицы и обдирая на морозе язык о матерные слова, которыми благодарили архитекторов.

В потемках, именуемых полярной ночью, Зина возвращалась с работы привычным маршрутом, срезая путь с помощью щели между домами. Кто-то крупный лез ей навстречу. Разминуться было невозможно.

– Мужик, сдай назад, – строго сказала Зина. – Я первая полезла.

– Мадам, а вы стройная? Может, все же разминемся?

Зина узнала голос Ковбоя. Сердце забилось, и в ушах зазвучал саксофон.

– Стройная, – немного приврала она.

– А я нет. Но это мой единственный недостаток. Рискнем?

Когда они поравнялись и попытались протиснуться, Зина втянула в себя не только живот, но все, что подлежало корректировке, даже щеки. Ей очень хотелось быть изящной и легкой, как перышко. Однако помимо желания есть суровая физика, неумолимая наука. Параметры Зины не предполагали такого маневра. Зина и Ковбой терлись друг о друга, пыхтели, упирались и проталкивались, стараясь утрамбовать друг друга, но все было тщетно.

Наконец Ковбой сдался:

– Давайте заканчивать с этой порнографией.

Он включил задний ход, освобождая путь Зине, и пятился, пока не вышел на свободный простор. Зина, стыдливо пряча глаза, выбралась из щели следом. Фонарь предательски подсветил ее лицо, и мужчина радостно узнал уборщицу из заводоуправления.

– Девушка, вы уже второй раз втираете меня в стенку. Боюсь, что при следующей встрече вы заставите меня бегать по потолку! – Он засмеялся и, растирая щеки, растаял в глубине щели.

А Зина почувствовала, что ей жарко. Так жарко, что можно снять рукавицы, подкинуть их прямо до Полярной звезды и крикнуть вдогонку: «Второй раз! Второй! Он запомнил! Он посчитал!» И Полярная звезда сказала бы: «Значит, будет и третий». Потому что звезда тоже девочка, а значит, умеет ждать и надеяться.

Третий раз

Полярная звезда не обманула. Третий раз действительно случился.

Не исключено, что дошло бы и до четвертого раза. Но скупая Зинина судьба умела считать только до трех. Потом в Надым приехала жена Ковбоя, и все закончилось. Вообще все. И сам Ковбой закончился. Он стал таскать сумки с продуктами и продал волчий тулуп, чтобы купить жене норковую шубу. Разве бывают ковбои с авоськами? И разве настоящих ковбоев волнуют такие мелочи, как норковые шубы?

Зине остались воспоминания лишь о трех встречах. Как кадры в кино, они сменяли друг друга. Кадр первый – она со шваброй, он подмигивает ей, дверь хлопает, и только клубы морозного воздуха вместо занавеса. Кадр второй – они притиснулись друг к другу в щели между домами. Он совсем рядом, упругий и большой, обжигает ее щеку своим горячим дыханием.

Кадр третий… О, этот кадр поставил гениальный режиссер, знающий толк в красоте и полновесном счастье. На первом плане видна кровать, на которой лежат двое – Зина и Ковбой, разомлевшие от любви и обессиленные от секса. Хромированные трубки, образующие высокое изголовье панцирной кровати, перегораживают окно тем самым замысловатым образом, что кажется, будто счастливые любовники находятся в тюремной камере за решетчатым окном. Побег невозможен. И как символ того, что в камере гораздо лучше, чем на воле, за окном на проводах сидят вороны, переругивающиеся хриплыми голосами. Одна фальшиво подражает саксофону, а другие не могут прокашляться от восторга.

Такую картинку Зина могла рассматривать бесконечно. А разные неловкие подробности можно вывести за кадр, вынести за скобки, постараться о них забыть. Жизнь всегда грубее и пошлее своего отражения в искусстве. Зина держалась за прекрасную картинку, отгораживаясь от навязчивых воспоминаний.

Вот она идет мимо Дома культуры, залитого светом в честь приезда артистов оперетты. И именно в этот момент на крыльцо выскакивает Ковбой. Выскакивает в одном свитере, потому что таким, как он, не страшен мороз. Зина замедляет ход под натиском желания расстегнуть свою шубку и впустить его в свое тепло. Ковбой закуривает жадными затяжками, затаптывает окурок и тут только замечает Зину. Она стоит поодаль, как собака, которая ждет, когда ее позовут. И он зовет. Точнее, машет ей рукой. Дескать, иди сюда.

Зина ни на секунду не забывает, что ему холодно, поэтому бежит со всех ног.

– Как тебя зовут? – спрашивает Ковбой.

– Зина, – радостно отвечает она.

– У сестры была кукла Зина, резиновая, с дыркой в боку, – хохочет он. Зина догадывается, что он принял на грудь не только искусство, но и порцию алкоголя. – Ну что?

– Что?

– Почему уклоняемся? Или ты не уважаешь товарища Штрауса?

Зина глупо улыбается, боясь признаться, что не знакома с этим товарищем.

– Пойдем! После антракта билеты уже не проверяют. Главное, морду кирпичом сделать. У тебя это получится. – Он опять почему-то смеется.

И вот они сидят рядом. Ковбой периодически достает фляжку и глотает из нее, не морщась. Зине он не предлагает. Но она и без того пьянеет быстрее его. На сцене полуголые женщины, одетые в страусиные перья, высоко задирают ноги, обнажая тонкую полоску трусов, покрытых чем-то блестящим. Громкая музыка придает им кураж, и всем в зале весело и немного похабно. И его рука, которая скользит по ее бедру, кажется неотделимой от возбужденного восторга, пронизывающего этот вечер.

Рука твердая, жаркая, жесткая, по-хозяйски лезет под юбку, раздвигает ноги, но Зина вспоминает, что на ней панталоны с начесом, потом шерстяные колготы и рейтузы с катышками. Она как ужаленная откидывает его руку и тут же пугается, что он может обидеться и не повторить свои приставания.

– Пойдем! – говорит Зина.

Так они оказываются у нее в комнате, на кровати с панцирной сеткой и круглыми набалдашниками. До утра он еще три раза спрашивает, как ее зовут, и она приходит ему на помощь:

– Как резиновую куклу с дыркой в боку.

Такой ответ его устраивает, и, напевая: «Любовь такая – глупость большая», он проваливается в сон. Утром Зина наслаждается картиной своего почти счастья. Изголовье кровати перегораживает окно, отчего оно кажется укрытым решеткой, и Зина мечтает о пожизненном заточении в камере на двоих – она и Ковбой. За окном каркают, словно откашливаются, вороны, то ли осуждая, то ли завидуя.

Зина хочет оборвать на этом воспоминания. Забыть, как он искал свои трусы, суетливо приговаривая: «Ни хрена себе, как меня с искусства повело! Спасибо, Штраус, удружил, твою мать». И как быстро убежал, извинившись напоследок. И как потом при встрече делал вид, что не узнает Зину, в чьей отнюдь не резиновой душе он проделал дырку, сквозь которую навстречу Полярной звезде вылетели незримым облачком радость и надежда.

Через девять месяцев родился сын Женька. Дыра затянулась, жизнь наладилась. Зина бухнулась в материнство со всей страстью женщины, которая наконец-то нашла того, кому нужна ее любовь. Покупала ему самые дорогие игрушки: машинки, конструкторы, пистолетики. Только фигурки ковбоев были под негласным запретом, их никогда не было в его детской коробке.

И еще она никогда не варила ему гречневую кашу.

Женькина любовь

Женька рос смышленым ребенком. Зинаида с ее неполным средним образованием ходила на школьные родительские собрания как на самые радостные праздники. Садилась на первую парту и степенно, по-купечески, выкладывала перед собой крупные руки с вздувшимися венами.

Идея того, что прилюдная критика может нанести урон психике ребенка, еще не получила массового распространения. Балбесов чихвостили так, что их родители горели от стыда, как грешники в аду. После публичной порки переходили в раздаче победных слонов. Называли тех, кем школа гордится. В первых рядах шел ее Женька. Особенно усердствовала математичка, приписывая ему исключительные способности и разглядывая его мать с настороженным любопытством. Грубо сколоченная фигура, обвисшие брыли на дряблом лице. Дешевая кофточка обтягивает отвисшую грудь. «А еще говорят, что от осинки не родятся апельсинки», – вздыхала про себя математичка, вспоминая своего сына, не отличающего параболу от гиперболы.

Зинаида разбухала от гордости. Ее сын реабилитировал всю ее жизнь. В эти минуты она вспоминала Ковбоя и мысленно благодарила его за гены, которые оказались со знаком качества. Идиоты думают, что от осинки не родятся апельсинки, а она вот родила, всем назло. Да, есть в ней что-то от осины. Еще в колонии начальство смекнуло, что Зину можно использовать как осиновый кол против всякой нечисти. Однако ж вот он, Женька. Умный и красивый парень. Выкусите и распишитесь. Потому что Зинаида не дура, она нашла апельсиновое дерево даже за Полярным кругом, опылилась им и теперь вкушает плоды своей везучести.

И все шло хорошо, пока в их жизни не появилась эта стерва по имени Кира. Женька к тому времени уже окончил институт, отучился в аспирантуре и был в двух шагах от защиты кандидатской диссертации. Зинаида, затаив дыхание, подслушивала его разговоры по телефону. Там мелькали слова «заманчивое предложение» и даже «немецкий университет». С ней он ничего не обсуждал, но тут она не выдержала.

– Ты, что ли, за границу намылился? – издалека начала она.

– Пока не решил. А ты против?

– Дурак? Только вот где деньги взять? – деловито сказала Зина.

– Они покрывают все расходы – дорогу, получение визы, проживание.

– Так о чем тогда думать?

– Мам, ты ж всегда вроде патриоткой была. – В голосе сквозила насмешка.

– Правильно. Я и сейчас патриот. Только у нас чем больше патриот, тем дальше его дети.

Женька захохотал, широко раскрывая рот, и Зинаида в очередной раз подумала, какие у него красивые, крепкие зубы. Жаль только, что на этом пути ему не попадались достойные девушки. Он никого не приводил домой.

А потом появилась она.

– Мама, познакомься, это Кира.

Эта фраза жирным черным крестом перечеркнула прекрасный проект его светлого будущего, началось необратимое обрушение едва наметившегося благополучия.

Но тогда Зинаида этого еще не знала. Она разглядывала худосочную, высокую как жердь бледную девушку с жиденькими волосиками, прячущуюся за статной фигурой сына.

Это выглядело так, как будто он подобрал на улице драного котенка, притащил домой и сказал, что теперь эта дрожащая тварь будет жить у них, пить по утрам их молоко и гадить в их тапки. У Жени с детства был богатый опыт спасения брошенных котят. К тому времени у них уже квартировали три кошки, и в пополнении кошачьей коллекции Зина не нуждалась. Ей захотелось сказать: «Немедленно отнеси туда, где взял», но она сдержалась.

– Че худая такая? – поинтересовалась она. – Больная, что ли?

– Мама! – одернул Женя.

– Не надо, я сама, – бледная моль подала голос. – У меня стандартная внешность модельного бизнеса, еще пара килограммов лишних.

– Ну, раз лишних… Тогда к столу не зову. Разнесет еще.

– Вам бы тоже не мешало реже садиться за стол, – насмешливо глядя прямо в глаза, звенящим от дерзости голосом ответила юная стерва.

Зинаиду затрясло. Она поняла, что у этого драного котенка есть зубы. Точнее, зубища, острые и цепкие. Как у акулы. И, похоже, она уже вцепилось мертвой хваткой в ее сына. Если мать потянет в одну сторону, а эта модельная дрянь в другую, то еще непонятно, кто перетянет.

С того дня перетягивание каната, чью роль выполнял Женька, не ослабевало ни на миг.

Кира, как выяснилось, была не местной. Она имела немыслимую космополитичную историю семьи. Зинаида сначала старалась вникнуть и запомнить, какая вода на каком киселе затопила их семейный огород, но потом сдалась и плюнула. Какой-то брат по линии матери еще при Сталине сбежал во Францию, потом его внучатый племянник обосновался в Бельгии, а уж его приемная дочь за каким-то фигом вернулась в Россию. Из этого фига выросла большая любовь к гениальному архитектору, который оказался шпионом и сел на долгий срок. После отсидки он вернулся на свой загнивающий Запад, показав кукиш Брежневу. Ну а там его сестра к тому времени заразилась левыми идеями, обозвала его ретроградом и рванула в СССР. Но Советский Союз не оправдал ее высоких надежд и умер. Она осталась здесь, породив на свет троих детей, от одного из которых на свет появилась Кира.

– Это если вкратце, – закончила она свой рассказ.

«А семейка-то с приветом», – подумала Зинаида, у которой от мучительных потуг следить за хитросплетениями прибабахнутой семьи заболела голова.

– Да, у нас не самая обычная семья, – словно подслушала Кира. – Но именно этот коктейль кровей наградил меня нестандартной внешностью.

«Наградил так наградил, хоть свечку в церкви ставь», – подумала Зинаида, каждый раз испытывающая позыв перекреститься, когда Кира выходила из ванной ненакрашенная. На ее фоне белая моль выглядела кокетливой куртизанкой, переборщившей с румянами.

Кстати, про ванную. Даже принесенный с улицы котенок испытывает стеснение, постепенно осваивая новое место. Кира проглотила квартиру целиком, не поперхнувшись. Через десять минут после того, как она переступила порог, ей понадобилась зарядка для телефона, ложка меда для собственной зарядки и пластырь для пятки. Понятно, что при таких аппетитах ванна была захвачена ближе к вечеру.

– А как она с мокрыми волосами домой пойдет? – спросила Зинаида у сына. – Фен не дам, это негигиенично.

– Мам, она у нас ночует.

– С какого это перепоя?

– Ну мам…

С ужасом она увидела, что сын счастлив. Акула натянула канат так, что он почти выскользнул из Зининых рук.

– Ладно, она тут. А я где?

– Ты же вчера говорила, что Вобла тебе ключ оставила на всякий случай, пока она в командировке, – прямым текстом намекнул сын.

Воблой Женька называл соседку за ее сушеный вид и вечно поджатые губы. Зинаида изумилась мужской необъективности. На одну Воблу можно было выменять пучок таких, как эта Кира. Да и что касается губ, то они у Воблы хотя бы есть, а Кире их нужно рисовать. В естественном виде эта модель напоминала Страшилу, которому после дождя приходилось заново расписывать морду лица.

– Где ты только нашел такую красоту? – не выдержала Зина.

– Мам, не начинай. Ты не понимаешь, она модель, это такая особая внешность, которая вдохновляет художников.

– Так ты-то не художник! – закричала мать. – Ты нормальный парень!

– Кто тут у нас нормальный парень? – На пороге ванной появилась Кира. Она обмоталась полотенцем, которого хватило на три оборота вокруг ее тощей фигуры.

– Мой сын нормальный человек, – бросила перчатку Зинаида.

– Нормальность – это скучно. – Кира приняла вызов. – Не клевещите на сына, он у вас не такой.

Зинаида хотела привлечь к ответу Женьку и уже открыла рот, но перехватила его взгляд, и ее сердце упало. Упало и разбилось. Он смотрел на Киру так, как ни один мужчина никогда не смотрел на нее, хотя при ней были и грудь, и бедра. А тут ровная доска, завернутая в полотенце, вызывает столько восторга. Может, он и вправду ненормальный? «Трындец», – сказала себе Зинаида.

Кира босыми ногами, напоминающими две бельевые веревки с узлами на месте коленок, прошла на кухню.

Женя, не в силах сдержать переполнявшие его эмоции, повернулся к матери.

– Какова? – прошептал он.

– Крепыш из Бухенвальда, – нарочито громко сказала Зинаида.

Сердито сопя, она пошла искать ночнушку и ключ от квартиры Воблы.

Спать ей предстояло на новом месте, и очень хотелось, чтобы по традиции приснилось то, что уготовано неумолимой судьбой. Саму Зинаиду женихи не интересовали, у этого запроса давно истек срок давности. Хотелось заглянуть в будущее сына. «Пусть приснится хоть Собчак, только не Кирка», – молилась она. Бог удовлетворил просьбу только наполовину. Кира действительно не приснилась. Но и других вариантов не было. Зинаида проспала до позднего утра как убитая, без утешительных сновидений.

Новый мир

С того дня Женька являл собой классический образец влюбленного мужчины. Он поглупел, повеселел и похудел. Изнутри его распирало гормональное буйство, которое он высокопарно называл любовью. Даже кошки избегали сидеть у него на коленях, чувствуя исходящую от него мартовскую энергию. Зинаида плевалась и шипела.

«Гос-сподя, лучше бы он по углам обжимался, чем математику эту долбаную учить, – сетовала Зина, – надо было пар по чуть-чуть выпускать. А так все копил-копил, вот и рвануло. На фига ему математика, если он на цифре «один» остановился?»

И тут она, конечно, ошибалась. Как и любая мать, Зинаида ничего не знала об интимной стороне жизни сына. Он успевал все. И выгибающиеся в его руках девичьи тела служили ему наглядным пособием по различению вздыбленных парабол и разорванных гипербол. Округлые задницы и груди укладывались в рисунок синусоидальной кривой. А то, что выходило за этот геометрический трафарет, называлось недозрелым или передержанным.

Кира шибанула по пытливым мозгам без пяти минут кандидата математических наук своей инопланетной холодностью, какой-то безграничной невозмутимостью. Она была ни на кого не похожа в своем богемном равнодушии ко всему, что ее окружало. Ее почти неосязаемая фигура, полупрозрачность только усиливали ощущение, что она где-то не здесь, отпорхнула по своим делам в прекрасное далеко. «Прекрасное далее-еко, не будь ко мне жесто-о-око», – тягуче выводил Женька, имея в виду вполне конкретные вещи. Он боялся, что в любой миг она может уйти в это самое далеко навсегда.

Женька не очень хорошо понимал, чем занимается Кира. Иногда она представлялась моделью, а иногда арт-моделью. Он стеснялся спросить, в чем принципиальная разница. Конечно, он не имел никакого представления ни о ее доходах, ни о жилищных условиях, ни об образовании. Он не был уверен, что у него есть право задавать вопросы, и довольствовался обрывками информации, даже не пытаясь создать целостную картину. Кира поставила себя так, что ему позволено вращаться вокруг нее, пока она сочтет это интересным. И Женька до одури старался оправдать ее надежды, продемонстрировать свою неординарность, уникальность, самобытность. Ему постоянно нужно было доказывать, что он не такой, как все. И самое поганое состояло в том, что в глубине души он знал, что блефует. Он жил в страхе позорного разоблачения и неминуемого отлучения от своей богини.

Кира в знак душевного родства, которое, разумеется, ценилось ею гораздо выше, чем пустяковая физическая близость, ввела его в свой богемный круг. Концентрация нестандартных людей здесь зашкаливала. Каждый был личностью с каким-то подвывихом. Нормальность порицалась и сбивалась на подлете.

Женька старался не отсвечивать, сливаться с этой радужной толпой. Но в глубине души эти люди напоминали ему не радугу в небесах, а бензиновые разводы в лужах. Иногда он взбрыкивал, но каждый раз потом молился, чтобы это не дошло до Киры.

В их компании светила ярким духовным светом дизайнерша интерьеров Ольга Грин. Фамилия это или псевдоним, Женька так и не понял. Она творила, как дышала, не задумываясь. В знак дружеской симпатии она показала Женьке чертеж, по которому квартира ее клиентов из обыденно-жлобской должна была превратиться в нечто противоположное. Женька бегло пробежал глазами, сложил пару цифр на чертеже и выдал:

– Так у вас же дверцы шкафа над унитазом разной ширины выходят. Вот смотрите, центр симметрии задается кнопкой смыва на инсталляции, получается, что правая дверца на пять сантиметров шире левой.

Ольга Грин удивилась, сложила бровки домиком и попыталась сложить цифры. Но цифры не бровки, с ними возникли трудности.

– Евгений, вы странный человек, – обиделась Грин. – Надо считывать общий замысел, а не придираться к деталям. Вот вы заходите в санузел, справа мерцает зеркало, упаси боже, не обычное. Я вижу тут графитовый оттенок, это будет нескучно. Бронзу я отвергла, она намекает на ар-деко, а это сейчас не в тренде. А слева у нас стеклянная панель, визуально делящая пространство на душевую и зону релакса. Эта панель как бы парит, она отражается в графитовом зеркале, что создает эффект отсутствия вашего присутствия на унитазе. Ширина створок теряется в общем визуальном восприятии.

– Ну не знаю, – задумчиво разглядывал чертеж Женя. – Я бы все равно заметил, а уж моя мама…

– Ваша матушка тоже математик?

– Нет, просто она порядок любит.

Ольга Грин посмотрела на него с сочувствием.

– Упс, засада, – продолжал инспектировать чертеж Женька. – Вам надо полотенцесушитель вправо сместить на десять сантиметров.

– Зачем?

– Так радиус открывающейся двери… Дверная ручка прямо по трубке шарахать будет. А еще у вас розетка стеллажом перегораживается.

Грин искала глазами Киру, чтобы подать сигнал тревоги. В их богемной среде завелся жлоб, который придает значение таким пустякам, как столкновение дверной ручки с полотенцесушителем. Это почти возмутительно. Она ему про образ, а он ей про геометрию. Ольга Грин согласна была считать только рубли, но никак не сантиметры.

– Молодой человек, – холодно сказала Грин, – видимо, вы не мой клиент. Мне было бы трудно найти с вами общий язык.

Про себя она подумала: «Быдло». А Женька ничего не подумал. Он уже переключился на парня в зеленых очках, как у жителя Изумрудного города.

Тот протянул руку для знакомства, вычислив Женьку как новенького.

– Болт, – представился он.

Женя растерялся. Он думал, что разные там Винтики и Шпунтики бывают только в книжках про Незнайку. В мужике было более центнера живого веса. Тонкие дужки зеленых очков впивались в мясистую рожу.

– А почему Болт? – спросил Женька.

– Знаешь выражение «положить болт»?

– Ну это типа забить на что-то, проигнорировать.

– Верно! – возбудился толстяк. – Я кладу на все! Это мое кредо! Я сам и есть живое воплощение тотального игнорирования условностей. Бесит, сука…

– Что именно?

– Да все! Не мир, а сплошное гламурное убожество. И я ему бросаю вызов, говорю как есть. Если что, я – блогер. Ты, кстати, на меня подписан?

– Понял. Значит, «положить болт»… Но ведь в этом выражении «болт» – заместитель названия мужского детородного органа. Выходит, вы Пенис? – Женька не хотел хамить, просто он, как истинный математик, предпочитал быть точным.

Болт посмотрел сквозь зеленые очки на идейно чуждого ему человека, увидел подобие лягушки и презрительно ухмыльнулся. В голове уже сочинялся новый пост для блога. Он так и начнет его: «Встретил сегодня гребаного знатока русского языка. Все пуговицы на месте, все мысли по полочкам. Бесит, сука…» Его дух бунтаря питался лайками.

– Иди на хрен, – беззлобно послал он и пошел искать, где тут раздают еду.

Еды было, как всегда, мало. Чипсы и пицца. Проставлялась какая-то девушка, которая прошла кастинг на роль третьего плана. Компания поздравляла ее, как будто «Золотая пальмовая ветвь» Каннского фестиваля лежала у ее ног. Скудная закуска не отменяла обилия бухла, которое приносили с собой. Легкая нетрезвость гостей плавно переходила в среднюю степень опьянения, а потом, набирая скорость, творческая богема быстро достигала скотского состояния.

Женька пережидал все это пиршество высокого духа, чтобы проводить Киру. По дороге она намечала курс единолично, не беря его в советники. Могла пригласить к себе, и каждый раз это были разные квартиры то ли уехавших подруг, то ли умерших родных, а могла в повелительной форме просить оставить ее одну, под луной, которая светит сегодня (разве ты не замечаешь?) особенно трагично. Никогда нельзя было предугадать, чем успокоится ее бесноватое сердце.

Женька висел на крючке изумления, как карась, которого выдернули из воды, и он, обалдевший от нового открывшегося ему мира, еще не понял, что ему хана.

Запои

Тем временем Женька забросил диссертацию, пропустил время плановой защиты и никуда не поехал. Затесался в какое-то КБ, где платили мало, но ничего и не требовали. Его мысли были заняты только Кирой. Он чувствовал, что она ускользает.

Вечеринки стали частью его жизни. Там много пили. Пил и Женька. Сначала было противно, потом втянулся. И сразу приходило какое-то ватное облегчение. Алкоголь как расплавленный свинец разливался по жилам и закупоривал боль. Пьянство стало доспехами в войне за обладание Кирой. И чем больше Женька понимал, что ему в этой войне не выиграть, тем больше пил, погружаясь в хмельную призрачную надежду.

Когда сын возвращался домой и, корчась в судорогах, обнимал унитаз, Зина молилась только об одном: чтобы он выблевал Киру. Не получалось. Та уже всосалась в кровь, и каждый толчок сердца напоминал ему, что без нее его самого не существует.

Тем временем, жалкий и выпотрошенный постоянным пьянством, он Кире надоел. Она просто исчезла. Телефон, издав один длинный гудок, расстреливал его пулеметной очередью коротких сигналов. Женька знал, что это значит. Его заблокировали.

Попытки дозвониться с других номеров были тщетны. Кира бросала трубку, едва услышав его голос. Оставалось ходить по тусовкам в надежде застать ее там.

На одном таком сборище он встретил Болта.

– Привет! Ты Киру давно видел?

– Это которую?

Женька обалдел от такого вопроса. Он успел забыть, что Киры бывают разные.

– Арт-модель, тонкая такая, – сказал он.

– А! Так она теперь с Гогой мутит.

– С каким Гогой? – Губы плохо слушались Женьку.

– О, он гений! Они в коллаборации с Ольгой Грин впарили одному клиенту инсталляцию во всю стену. Сотня полиэтиленовых пакетов, наполненных водой. Бесит, сука, что не я придумал! Они, значит, висят, но рано или поздно один пакет начинает протекать, за ним другой…

– И что?

– Это же метафора неумолимости времени! Нет ничего вечного, все тлен. Старик, это же круто! Они соединили визуальный образ с тактильными ощущениями. Понимаешь? Ты не просто видишь сдувшийся пакет, но и наступаешь в лужу. Отрыв башки! Талантливо до мурашек!

– А Кира там зачем?

– Ну не знаю, может, пакеты наполняла…

В тот вечер Женька не просто напился, а ушел в свой первый запой. Вышел, огляделся по сторонам, не нашел ничего интересного, сопоставимого с разгадыванием ребуса по имени Кира, и снова запил.

С работы его уволили, и он подрядился репетитором по математике. Брал только троечников, чтобы не напрягаться и чтобы при отмене занятий ему никто не выносил мозг. А отменять приходилось все чаще. Болото алкогольного угара затягивало все глубже.

Через год учительница математики, встретив Женю на улице, ахнула и всплеснула руками:

– Женя? Ты?

– Вы обознались. – На тонкой шее нервно дернулся кадык.

Учительница смотрела ему вслед. Может, и вправду обозналась? Разве бывают такие метаморфозы?

Друзья и знакомые, как пакеты с водой, начали сливаться. От них оставались лишь пустые строчки в адресной книге и неловкие слова про «держись, старик» и «хвост пистолетом», после которых у Женьки оставалось чувство, что он наступил в лужу.

Круг близких людей сначала поредел, а потом и вовсе распался. Рядом осталась одна Зинаида. Мать не могла смотреть на сына без слез. У него был вид мышки, которую кошка заиграла до смерти, а потом бросила, не имея привычки есть такую дрянь.

«Тянули его, как канат, в разные стороны… – жаловалась иконам издерганная, несчастная Зинаида. – Я, дура, боялась, что Кирка перетянет. Не того боялась. Разорвало его на кусочки, сыночка моего».

Иконы безмолвствовали. И бездействовали.

Нечаянная дружба

Тем временем Лара не бездействовала. Операция по спасению ее никчемной жизни набирала обороты. Раньше она ходила к Руслане с установкой стерпеть любую боль, лишь бы выйти на тропу удачи. Эти походы напоминали ей визиты к зубному врачу, к которому идешь как на заклание и только волей удерживаешь себя от того, чтобы не дать деру. Однако со временем на ткани их отношений стали проступать иные, совершенно неожиданные узоры. То ли Лара привыкла к агрессивной хамоватости Русланы, то ли та слегка убавила свой темперамент, только их встречи перестали напоминать корриду, где Ларе досталась роль несчастного быка, над которым измывалась Руслана-тореадор.

Помимо денег Лара стала приносить конфеты, пирожные и разные углеводные бомбочки, которые, взрываясь внутри организма, приносят если не пользу, то радость. Чаепитие стало фоном, на котором протекали выступления Русланы, индивидуального предпринимателя, специалиста по чужому счастью.

– Ну? Опять «Левушка»? – без обиняков спрашивала Руслана. – Ты, случайно, не еврейка?

– Случайно нет. А почему вы так решили?

– Так Лева – популярное у них имя.

– Вообще-то это зверушка. Тут на обертке даже нарисовано.

Руслана разворачивала конфетный фантик, разглаживала его ногтем и, увидев рисунок симпатичного львенка, делала вывод:

– Это у них конспирации такая.

Она никогда не признавала, что промахнулась.

Попив чай, переходили к делу. Лара рассказывала все, что случилось с ней за неделю, а Руслана тыкала ее мордочкой в упущенные возможности, как котенка в обоссанные тапки.

– Это ж какой дурой надо быть! Давай еще раз. Вот идешь ты по коридору, а навстречу этот фазан…

– Декан, – поправляла Лара.

– И ты ему просто «здрасте»?

– А что еще? Он женатый, старый и толстый.

– Пока сплошные достоинства. Значит, ему много не надо. Чего ржешь? Он за доброе слово о своем галстуке дорогу перед тобой собственной бородой мести будет.

– У него нет бороды.

– Неважно. Галстук-то у него есть? Трудно было похвалить?

Галстук действительно был. Выходило, что Руслана права.

– Как там Светкино новоселье прошло? – задавала Руслана новую тему. – Народу много было?

– Ой, какая Светка все-таки молодец! – начинала кудахтать Лара. – Столько всего наготовила, стол буквально ломился…

– Вот когда тебя на столе так трахнут, что он проломится, вот тогда и будешь радостные слюни пускать, – возвращала ее на землю Руслана. – Что с мужчинами? Есть варианты?

– Не особо. Одноклассники собрались, все семейные. Некоторые по второму разу уже.

– Одноклассники не наш вариант. Ты ж отличница была. Это позорное пятно уже не смыть. Разве что хлоркой тебя всю обсыпать…

Оплаченный час протекал незаметно. За ним шел второй, иногда третий… Лара пыталась стыдливо совать деньги за «переработку», но Руслана цыкнула и закрыла эту тему. Так в жизни Лары образовалось место, откуда повеяло надеждой и человеческим участием.

Однажды Лара стала нечаянным свидетелем того, как Руслана разговаривала по телефону с какой-то Любашей. Казалось, что она укрывает эту неведомую Любу теплым пуховым одеялом, набитым добрыми словами, подворачивает с боков, чтобы нигде не дуло. В тот момент Лара поняла, что Руслана может быть нежной до полной беззащитности. Это открытие взволновало ее так, что Лара ночь не спала, размышляя о масках, под которыми люди прячут самое лучшее, что имеют, – верность, тепло, сострадание – и выставляют напоказ цепкость, целеустремленность, цинизм.

С тех пор Лара перестала обижаться на Руслану, видя в ее грубом юморе стеснительную неловкость человека, который не умеет иначе выразить свою привязанность и заботу. Лара сердцем почувствовала тепло, которое исходит от Русланы. И не ошиблась. Руслана действительно впустила Лару в свою душу и мучилась от невозможности ей помочь.

После очередного визита Лары она, закрыв дверь на все замки и на всякий случай задернув шторы, взяла в руки телефон. Потом отложила, словно передумав. Походила, нарезая круги по комнате, поправила фарфоровую пастушку, развернув ее лицом к нефритовой лягушке, и снова взяла телефон.

– Любаша, здравствуй, дорогая. Варвара там далеко? Нет, ничего срочного. Да все хорошо, ты только не волнуйся. Попросить ее хочу… Варя? Ты?

Ключ нашелся

Между тем зима передала эстафету весне с тем же облегчением, с каким бегуны передают друг другу палочку. Зима устала выслушивать претензии людей, которым вечно чего-то не хватает: то снега, то мороза, то солнца. Пусть теперь весна помучается.

Лара возвращалась от Русланы в хорошем настроении. Объективно, на языке фактов, в ее жизни ничего не изменилось. Ни мужа, ни любовника, ни поклонника как не было, так и нет. На других фронтах тоже полный штиль. Декан по-прежнему грузит ее как вьючного ослика, денег не прибавилось, дом приобрел еще более обшарпанный вид, то есть никаких подвижек к лучшему. Но почему-то не хочется рыдать. Все это теперь как будто неважно. Солнце хулиганисто лапает землю, отчего сугробы приобретают какой-то обкуренный вид. Воробьи бьются в радостной истерике, стараясь перекричать друг друга. Даже соседка сверху, Зинаида, идет навстречу с подобием улыбки на лице.

– Здрасте. – Зина поздоровалась первой. – Я че хотела-то… Цветок мой не очень мешает? Прилично себя ведет?

Она спросила так, как будто речь шла о живом существе, которое способно на безрассудные поступки.

– Добрый день, сидит тихо, корни смиренно держит в земле, стебли исключительно наружу. Все согласно ботаническому атласу.

В глазах Лары играл смех, но не обидный.

– Немного осталось, скоро его комнату закончим. А пока ремонт, ему вредно. Не может он в пыли жить.

– А вы как же?

– Сравнила! Мы-то люди, – изумилась Зина. – Люди самые выносливые твари. Нам-то что сделается?

– Ну мало ли… Вдруг заболеете.

– Чем? Я на Колыме жила, потом в Надыме. Закалка, сама понимаешь. Шкура у меня дубленая, еще советской выделки. Меня ремонтом не проймешь.

– Ой, я спросить хотела. А кто у вас ремонт делает? Может, я потом у вас строителей к себе заберу? Мне бы чисто косметический ремонт сделать.

– Ну, с косметикой не знаю… – неуверенно сказала Зина. – Мы чисто покрасить, поклеить. В хозяйственном все покупали, без всякой косметики.

Лара улыбнулась, но опять необидно. «Вобла сегодня ничего, пригодная к разговору», – подумала Зина.

– Так мне тоже только стены покрасить. Вы, простите, меня как в прошлом году затопили, так я еще ничего и не делала.

Зина не стала развивать тему потопа. Как будто не расслышала.

– Женька мой все сам делает. Он же без отца рос, любой гвоздь на нем держится.

– А-а-а-а, – разочарованно протянула Лара. – Я думала, строители.

– А он чем хуже? – обострились материнские чувства.

– Нет, не в том смысле. Ну… он иногда занят бывает…

Лара не знала, как интеллигентно сказать фразу, что «ваш сын забулдыга, который часто бывает пьяным в хлам».

Зина зыркнула, считала невысказанную фразу с лица смутившейся Воблы и набрала воздуха, чтобы пойти в атаку.

– Да ты знаешь, что мой Женька в школе первый по математике был? И в институте у него повышенная стипендия была, и девки на него смотрели, как на картинку с календаря…

От перечисления былых радостей Зинаиде стало так обидно, что голос предательски задрожал и бравурная речь словно переломилась.

Лара в замешательстве против своей воли вынуждена была наблюдать, как меняется лицо соседки. Только что это была покорительница Колымы, укротительница Надыма и счастливая обладательница сына, первого по математике. И вмиг что-то произошло. Подбородок Зины затрясся мелкой дрожью, уголки губ поползли вниз, все лицо как будто посерело и набрякло, а из глаз потекли прозрачные бусинки слез.

– Ну что вы… Не надо… Все как-то устроится…

Ларе было стыдно говорить такую ерунду, но другие слова не шли на ум. Она растерялась и зачем-то погладила Зинаиду по плечу.

– Господи, наказал бы меня! – В голосе соседки звучало отчаянье. – Знаю, что заслужила. Меня! Но сына зачем? Да еще так изуверски… Через любовь погубил… Как чуяла, с первого взгляда возненавидела эту сучку…

– Вы о ком? – Сквозь сострадание поднимало голову женское любопытство.

– Да Кирка эта, принес черт на нашу голову. Ей поэт какой-нибудь нужен, с шарфиком на шее. Или с перстнями какими. А мой… Он простой, хоть и умный… Вот и пошло все наперекосяк в его жизни. Турнула она его… Не смог вынести, любил сильно…

– Красивая очень? – с затаенной завистью спросила Лара.

– Кто? Кирка? – Зина даже улыбнулась сквозь слезы от такой нелепицы. – Призрак на ножках, анатомию по ней изучать можно. Это-то и страшно. От такой не открутишься.

– Почему?

– Потому что когда красивую полюбил, тогда все понятно. А когда такую… Значит, он в ней что-то такое увидел, чего никто не видит. Это самый крепкий крючок. Одну красивую можно другой красивой перебить. Потому артисты только и делают, что женятся. Все красивых как карты в колоде тасуют. А тут непонятно, чем перебить можно. Это ж глазом не видно. Вот Женька и споткнулся, не смог дальше… А водка она как костыль, привыкаешь… Начать легко, бросить трудно. – Зинаида размашисто вытерла лицо, гулко вздохнула и поставила точку. – Или вовсе невозможно.

Она, не попрощавшись, развернулась и пошла прочь. Обычная несчастная мать пьющего сына, который не нужен никому, кроме нее.

Лара тоже пошла. Но былой радости от весеннего антуража уже не было. Стало жалко. Немного соседку и очень сильно – себя.

Из-за нее никто не спился. Ни один мужчина не сломал свою жизнь из-за неразделенной любви к ней. Или она не способна воспламенять, или все ее мужчины были сделаны из огнеупорного материала. Она даже думала, что других мужчин и нет вовсе, их придумали писатели ради красного словца. Выходит, ошибалась. Веселый парень Женька, забулдыга, которого она привыкла считать простейшим существом, способен на страдания, которые не перенести без водочной анестезии. Если в нем помещается столько страдания, значит, есть глубина, потаенные ниши. Жаль, ей попадались какие-то плоскодонные мужики, у которых все снаружи. Корабли с палубами и без трюма.

В этот момент ее глаза зацепились за серый отблеск, просвечивающий сквозь дырчатый снег. Она машинально копнула ногой и обнаружила ключ. Лара подняла его, расчистила пальцами металлические зубчики и, радостно покачивая на ладони, сказала:

– Привет, беглец!

Это был тот самый ключ, который она когда-то потеряла, из-за чего поехала в Новую Москву, потом рыдала на морозе от зависти к подруге и от жалости к себе, звонила Руслане… Как давно это было, а ведь прошло всего несколько месяцев. Зимой с ней приключилась целая маленькая жизнь.

Ключ ничуть не пострадал от зимовки в сугробе, он оказался не по зубам ржавчине. Все тот же маленький кусочек обточенного металла, умещающийся на ладони. И тут Лара осознала, что, в отличие от ключа, она уже не та. Мысль была мгновенной, не оперившейся в слова, но отчетливой и острой. Ключ потеряла одна Лара, а нашла другая. Никто этого не заметил. Но этой другой Ларе нет дела до остальных людей, до их досужих мнений и обывательских оценок, до их притворных и даже иногда искренних проявлений сочувствия. Ей наплевать, что в их глазах она выглядит одинокой женщиной, взявшей на воспитание неприхотливый цветок, который скоро вернется к хозяйке, и она останется и вовсе одна. У нее есть трюм, сокрытый от посторонних глаз. Она не плоскодонка. Ей теперь достаточно самой себя. И для радости, и для печали.

Она забросила ключ в сумочку и легко вошла в подъезд, который больше не имел над ней прежней гнетущей власти. Убожество стен было не способно убедить Лару в убожестве ее жизни.

Письмо

Женька приучил мать, что почтовый ящик находится в его зоне ответственности. У Зины и ключа, кажется, не было. Женька завел такой порядок, чтобы мать не расстраивалась из-за роста коммунальных платежей. Он оплачивал все сам, даруя Зине светлую веру в то, что она живет в самом гуманном государстве мира. Зина просто забыла о том, что за свет и воду надо платить, и ограничивалась проклятиями только по поводу роста цен на продукты.

Женька регулярно прочищал почтовый ящик от рекламы, где лидировали призывы застеклить лоджию и починить зубы, и выуживал из этого вороха квитанции на услуги ЖКХ. Для рекламы сбоку от ящиков заботливо была приставлена коробка. Туда и отправлялись эти листки в такой прекрасной сохранности, что можно было их изымать и окучивать ими новые подъезды.

На этот раз в ворохе бесполезного бумажного сора затесался конверт. Без марок, без штемпелей и весьма оригинального вида. Таких в почтовых отделениях не продают. Серо-коричневая бумага, по которой отчетливо проступали прожилки выпуклых волокон. Конверт был без адреса, лишь размашистая надпись по диагонали: «Женя, прочти!»

Буквы были маленькие, острые, как клювики голодных птенцов, требующие, чтобы их немедленно накормили. Женька не успел ничего понять, но ноги уже несли его вниз, на улицу, в укромное место за детской площадкой, где печальный ясень вздымал вверх свои ветки, ожидая весны, которая подпалит их и превратит в зеленый факел.

Женька старался сохранить в душе интригу относительно авторства письма. Но вопросительный знак, как пружина, распрямлялся и пробивал потолок радости яростным острием восклицательного знака. Сердце стучало так, что сохранять иллюзию интриги было невозможно. Женька догадывался. Нет, он знал. Знал, что это письмо от Киры.

Очень аккуратно, стараясь не порвать конверт, заранее отнесенный к важнейшим реликвиям его жизни, Женька отогнул верхний угол и вытащил плотный лист размером с открытку. Бумага напоминала укатанный до состояния камня войлок. Это был почти негнущийся листок с причудливыми разводами внутренних прожилок. Он пах загадкой и немного корицей.

Женька сначала прочитал последнее слово, убедился, что оно правильное, и только потом начал читать с начала. Последнее слово «Кира» придавало особую значимость всему тексту. Он начал читать.

Кира писала, что она только что вернулась из Шри-Ланки. Ей там понравилось, но не очень. Даже туда проник мещанский дух. На закате она вспоминала Женю и теперь готова с ним встретиться. Завтра, ровно в полдень у памятника Пушкину. А самое главное, что и конверт, и бумага, на которой она пишет, сделаны из слоновьего навоза. Не надо удивляться, что они разные. Фактура и цвет бумаги зависят от того, что слон поел. И если Женя заметил, то листок ее письма пахнет корицей. Да, это не галлюцинация. По ее просьбе в процессе изготовления бумаги добавили корицу. Ему нравится?

Женька прислонился лбом к ясеню. Как в известной песне, ему хотелось спросить у ясеня, что именно ему должно понравиться. То, что из слоновьих какашек делают бумагу? Или что ради него в дерьмо добавили корицу? Но сколько он ни обманывал себя этими мелкими придирками, по всему телу разливалась волна обжигающей радости. Кира хочет его видеть. Это единственное, что он понял. И ради него она сама, лично, собственными ногами, заходила в их подъезд, чтобы бросить конверт в его почтовый ящик. Она никогда еще не делала так много ради него. Это переворот, новая глава их романа. Милые буквы своими острыми клювиками моментально склевали с его души сор обиды и горечь отверженности. Будущее заиграло яркими красками, суля неожиданное счастье. Разволновавшись, он поцеловал милые буквы-клювики, но тут же сплюнул, вспомнив про слонов.

Женька шел домой, спрятав письмо под курткой, во внутреннем кармане. Карман располагался на уровне груди, и доверчивое сердце льнуло к жесткому листку. Женька шел и улыбался, размышляя о том, что Кира такая одна на всем белом свете. Другие написали бы в ватсапе или послали бы электронное письмо. Но обставить все так красиво – с тайным проникновением в подъезд, с необычной бумагой, символизирующей союз человека с природой – так может только Кира. Его Кира. Современные способы связи невыносимо вульгарны для нее. И как тонко она все придумала! Рукописное письмо – это же прямая отсылка к старине. Это же намек на Татьяну Ларину. Ну конечно, как он сразу не догадался? Потому и памятник Пушкину! Теперь ему остается прийти на встречу, но не свалять дурака, как Онегин.

Дома Женька завалился на кровать, обложив себя кошками.

Пришла мать и начала вещать, что это неправильно. Почему-то она считала, что кошкам можно лежать днем на кровати, а людям нет.

Женька не хотел скандалить. Только не сегодня. В кармане лежало письмо от Киры, как горячий парафин, прогревающий его нутро. Ему было так хорошо, что призыв матери к скандалу, хоть это и невежливо, пришлось отклонить. На душе было весело и игриво. Женька взял первую попавшуюся кошку и бросил в мать.

Кошка повисла, уцепившись за халат. Пока Зинаида возилась с ней, отцепляя и успокаивая, на нее полетела вторая кошка. Женька восторженно ржал. Кошки летали без энтузиазма, вопя и шипя. Зинаида сначала их ловила и отпускала на пол, потом поняла, что они летят по второму кругу. Стала заталкивать пойманные снаряды под мышки. Кошки выдирались и требовали продолжения банкета.

Устав метать кошек, Женька отряхнулся и спросил:

– Ты не знаешь, парикмахерская сегодня до скольких работает?

Это был довольно неожиданный вопрос. Женька экономил на всем в пользу алкоголя. Единственной священной статьей расходов была оплата услуг ЖКХ, в чем проявлялась его безусловная любовь к матери. Стригся он, когда волосы, занавесив глаза и нос, начинали лезть в рот. Наверное, в этом состоянии они мешали пить, потому он шел в парикмахерскую. До этой стадии оставалась еще пара месяцев. Зинаида смекнула: что-то случилось. Неожиданно хорошее. Какая-то благая весть постучалась к ее сыну. Или алкаш-собутыльник нашел клад, или его убила жена, и сегодня бесплатные поминки. Про письмо от Киры она не могла даже подумать. Слишком это было неправдоподобно. Да и вряд ли, по мнению матери, это можно было отнести к благой вести.

А Женька ликовал. Все его чувства были в плену у письма. Радостная кровь расходилась по жилам. Сердце, алчущее счастья, было подхвачено острыми клювиками букв и унесено в небо. Далеко-далеко, где собирались весенние силы, чтобы воспламенить зеленый факел одинокого ясеня.

Верба

В полдень небо заволокло тучами, начало гнусно моросить, и Пушкин приобрел какой-то растерянный вид. Дескать, не я один воспевал весну-красну, я за всех отдуваться не намерен.

Женя пришел пораньше. Все утро он посвятил сборам, попеременно чистя обувь, зубы и уши. Лишь бы чем-то занять руки, изнывающие от желания обнять Киру.

Начистив себя до блеска, Женя отправился за букетом. Он выбирал цветы с той тщательностью, с какой Мишлен выбирает трюфели, если предположить, что он сам ходит на рынок. Главное было не скатиться в мещанство, вызывающее у Киры приступ духовного удушья. Розы отметались как класс. Их репутация была безвозвратно испорчена порочными связями с ЗАГСом. Орхидеи были слишком претенциозны, хризантемы слишком незатейливы.

– А если это? – продавщица ткнула в корзинку, поглотившую целую клумбу.

– Слишком громоздко.

Продавщица поняла это на свой лад.

– На какую сумму ориентируемся, молодой человек?

– Не в деньгах дело. – Женя смутился. – Мне нужно что-то необычное.

– Ну тогда купите кактус. – Улыбка продавщицы слишком смахивала на ухмылку.

Женя проигнорировал колкое предложение и вышел из цветочного рая с пустыми руками.

Около станции метро «Тверская» сухонькая старушка продавала веточки вербы. За ее спиной маячила точка общепита, штампующая бургеры с пулеметной скоростью.

– Сколько? – Женя сразу понял, что попал в десятку.

Ему нужна именно верба, дикая, весенняя, лаконичная и готовая ласкать губы крохотными пушистыми шариками.

– А сколько гамбургер стоит? – ответила бойкая бабулька.

– Я про вербу спрашиваю. Сколько просите?

– Да кто его знает. Внук сказал, что, если на два гамбургера наторгую, он перестанет над «Уральскими пельменями» издеваться.

– Серьезный вызов! А гамбургер-то какой вам нужен?

Непонимание во взгляде было искренним и красноречивым.

– Просто они разные бывают, – пояснил Женя. – Сильно в цене различаются.

– Господи, и тут намудрили, черти американские. – Бабка заметно приуныла.

– Ладно, отобьемся от внука, – пообещал Женя.

Через пять минут он напоминал сам себе испанского конкистадора, который выменивает у туземной бабки натуральную, в лесах добытую вербу за дешевые поделки западной цивилизации, завернутые в промасленную бумажку с потеками кетчупа. При этом оба участника обмена считали, что им неслыханно повезло.

В хорошем настроении, с увесистым пучком вербы Женя стоял у ног Пушкина. Сердце приятно екало в ожидании выстраданного счастья.

Портрет

Кира появилась неожиданно. Она просто материализовалась. Видимо, ее тоненькая фигурка отлично маскировалась за тучными телами прохожих, наводнившими центр.

– Привет, – сказала она откуда-то сзади.

Женька крутанулся на месте и оказался лицом к лицу с девушкой своей мечты. На этот раз мечта выглядела явно преображенной. Прежняя бледность, переходившая под глазами в нежную синеву, уступила место задорной смуглости. Кира стояла, словно поцелованная солнцем, и на фоне чахлой московской весны смотрелась совершенно инородной и оттого еще более притягательной.

– Привет, – ответил Женька, даже не пытаясь скрыть восхищения.

Он ждал, что еще скажет Кира. В его понимании ее исчезновение, слухи о связи с каким-то Гогой, неожиданный отъезд на Шри-Ланку нуждались хоть в каком-то объяснении. Несколько секунд тянулась неловкая пауза.

– Так и будешь молчать? – поторопила Кира.

Женя понял, что никакого объяснения не будет. Мотылек не обязан рассказывать лютику, почему он покинул этот цветок и перелетел на другой. Просто захотел. Или ветер попутный подул.

– Прогуляемся? – спросил он неопределенно.

– Давай. – Кира смотрела с прищуром, с каким оценщики рассматривают сдаваемые в ломбард вещи. Увиденное, видимо, ее не вдохновило. – А почему ты так похудел?

Женька неопределенно пожал плечами. Рассказывать, как он сутками не ел, надрываясь в бессильных попытках понять, почему она его бросила, было бы совсем глупо. И про то, что алкоголь стал основным источником калорий, говорить тоже не хотелось.

– Работы много было, – неопределенно буркнул Женька.

Они пошли по Тверскому бульвару, бегло рассматривая уличную фотовыставку. На этот раз она была посвящена географическому разнообразию страны. На соседних фотографиях искрились снега и изнывали от жары пирамидальные тополя. Степи, словно проутюженные ветром, сменялись вздыбленными горами с нахлобученными ледовыми шапками. Пейзажи, портреты, жанровые фото сменяли друг друга, оставляя в душе позывы срочно сесть в самолет и полететь в любом направлении, лишь бы видеть и трогать эту разнообразную жизнь.

– А ты так и просидел в Москве все это время? – спросила Кира, поддаваясь впечатлению от выставки.

В ее голосе Женька уловил покровительственное высокомерие. Отбиваться было нечем. Да, просидел в Москве. А какие-то дни пролежал. Это когда, узнав про Гогу, он тупо рассматривал рисунок на обоях, как будто в переплетении пропыленных и выцветших линий скрывается ответ на вопрос, почему бывает безответная любовь.

– Я же сказал, работы было много. – Женька не хотел врать, но другого выхода не было. – Ты лучше расскажи, как там? Шри-Ланка понравилась?

Вместо ответа Кира сделала такую комбинацию восторженного вздоха, закатившихся глаз и горестного взгляда на весеннюю московскую хмарь, что все стало ясно без слов. Там рай. А тут – предбанник непонятного назначения.

– Ясно, значит, понравилось, – перевел Женька на русский язык.

– Догадливый, – ухмыльнувшись, похвалила Кира.

Какое-то время шли молча. Женька не знал, о чем еще можно поговорить. О себе рассказывать было нечего и незачем. Да его и не спрашивали.

– Слушай, а давай зайдем тут в одно место, – оживилась Кира. – Тут недалеко наши тусуются.

И она, повиснув на Женьке, как рулевое весло, развернула его в какой-то переулок. Женьке было все равно, куда идти, лишь бы Кира, прижавшись, шла рядом. Определившись с курсом, Кира повеселела.

– Наших еще почти никого не видела, – щебетала она. – Вот хорошо, что вспомнила.

В невинных Кириных фразах Женька находил огромные пласты скрытого смысла. Значит, она еще ни с кем не встречалась, а сразу написала ему, Женьке. Значит, он для нее особый человек. И она ведет его «к нашим». Вот тут, правда, Женя чувствовал маленькую загвоздку, подозревая, что у них разные «наши». Это как в Гражданскую войну: для кого-то нашими были красные, а для кого-то белые. Его мир с котами, вонючим подъездом и Воблой, взявшей цветок на передержку, сильно контрастирует с атмосферой тотальной креативной раскованности, в которой Кира чувствует себя как рыба в воде, а он превращается в неповоротливого, косноязычного чужака, которого терпят лишь как бесплатное приложение к Кире.

Пришли быстро. Старый дом, последний этаж, при выходе из лифта ступеньки вверх. Кира уверенно толкнула дверь, не обременяя хозяев звонком. Зашла по-свойски. Следом, изображая уверенность, вошел и Женька.

По множеству признаков Женька догадался, что это чердак, переоборудованный под художественную мастерскую. Прямо на полу, приставленные к стенам, были выставлены картины, между ними стояли жестяные банки от зеленого горошка и красной фасоли, заполненные кисточками. Картины принципиально не висели на стенах, протестуя против мещанских условностей.

Свет был приглушен. В пыльном полумраке люди с фужерами в руках передвигались от картины к картине, стараясь не сбить банки, и говорили слова, полные глубокого смысла. Женька не все понимал, потому что до него долетали лишь обрывки фраз.

– Старик, я сейчас взорвусь…

– …Сахевич сдохнет от зависти…

– …у Голговича нет той экспрессии…

– Талантлив, сука!

Женька задержался у одной картины, пытаясь понять, где тут экспрессия и почему сдохнет неведомый Сахевич, и потерял Киру.

Тут на него, как корабль из тумана, выплыл Болт. Он стал еще шире в линии бедер и еще брутальнее в замашках. Вместо приветствия Болт ткнул кулаком в плечо и без предисловий спросил:

– Ты как?

Вопрос был настолько всеобъемлющ, что ответа не предполагал.

– Ты Киру не видел? Мы вместе пришли, – зачем-то сказал Женя.

– Где-то тут ходит. – Болт оживился. – Кстати, ты видел ее портрет? Это шедевр! Бесят, сука, все эти пропахнувшие нафталином Эрмитажи. Вот! Вот оно, настоящее искусство… Там как будто суть ее зацепили за кисточку и вытащили на свет.

Женька очень хотел увидеть эту суть. Он начал искал портрет Киры, пробегая от одной картины к другой. Но не нашел.

Пришлось искать Болта и просить помощи. Болт, не вполне трезвый, все же сообразил, что без него никак, и согласился помочь. Он шел между картинами и комментировал:

– Вот вам, суки, одуванчики в касках, фиг вы нас сдуете. А вот вообще отвал башки, квадрат, растянутый в треугольник, ломайте свои кондовые формулы, геометры хреновы. А тут я прямо рыдаю, велосипед с квадратными колесами!

– Зачем? – не выдержал Женька.

– Чтобы седалище отбить! Чтобы, суки, вышли из зоны комфорта!

Пройдя со смачными комментариями по всем закуткам чердака, Болт удивленно признал, что Кирин портрет исчез. Впрочем, сама Кира тоже ни разу не попалась им на глаза.

Тут Болт схватил за рукав какую-то женщину:

– Кирку не видела? Хотя фиг с ней. Нам ее портрет нужен.

Женька, приглядевшись, узнал Ольгу Грин. Она сильно похудела и вообще выглядела не вполне здоровой. Заострившийся носик, обтянутый пожелтевшей кожей, придавал ей сходство с ведьмой из советских мультфильмов, где даже плохих героев было немного жаль. Острый взгляд резанул по Женьке.

– Как говорится, искусство и жизнь неотделимы. – В голосе Ольги явно присутствовали нотки ехидной многозначительности. – Творчество имеет начало, но не имеет конца.

Болт кивнул в знак согласия, но все же повторил вопрос:

– Куда картину дели?

– Художник решил внести правку, доработать, поддавшись вдохновению. – Многозначительность переросла в откровенную ухмылку. – Такой загар, пропитанная солнцем кожа… Картина потребовала срочной переделки.

– Гога может! – поддержал Болт. – Есть в нем неутомимая ярость художника. Хрясть! И уже готовую картину красит заново.

Женька тупил, отказываясь понимать намеки. Хотя язвительность Ольги Грин и плотоядная улыбочка Болта крушили защитные редуты его тупости, подталкивая к осознанию правды.

– Там. – Рука Грин махнула в сторону угла, отгороженного мягкой драпировкой портьеры. – Только Гога не любит, когда ему мешают.

Женька не дослушал. Ему было все равно, чего Гога не любит. Его интересовало лишь одно – что он любит. Точнее, кого.

Отдернув вбок пыльную портьеру, Женька замер у невидимого порога. Переступить не смог. Так и стоял, осознавая случившееся и тяжело дыша, словно боясь захлебнуться от мути, поднявшейся со дна души.

Кира полулежала в кресле полностью обнаженная. Тонкая белая полоска деликатно обозначала место, где трусики поставили заслон загару. По всему ее телу были разбросаны веточки вербы. Они причудливо застряли в паху, торчали из-под мышек, путались в волосах. Гога, сотрясаясь всем телом от обуявшей страсти, разбудившей в нем то ли художника, то ли мужчину, поправлял веточку, свалившуюся с маленькой груди. Он резко обернулся и хищно обнажил зубы. Как пес, у которого могут забрать кость.

– Пошел вон! – кратко приказал он с легким кавказским акцентом.

Женька не шелохнулся. Не от дерзости или смелости, злости или гнева. Просто забыл, как ходят ноги. Как дышит грудь.

– Женя, ты же мешаешь, – возмущенно сказала Кира. – Неужели не ясно?

– Это вообще кто? – спросил Гога.

– Никто, он сейчас уйдет. – Кира говорила спокойно, потрясающе спокойно. – Он просто равнодушен к искусству. – И тут же, обращаясь к Женьке: – Я задержусь, не жди меня. Можем завтра кофе попить.

В груди Женьки стало тесно и горячо, как будто он проглотил факел. И тот горит, пожирая нутро, оставляя только боль и пустоту. В голове носится кавалькада обрывочных мыслей. И только одна отчетливая, цельная, острая – жалость к вербам. Он погубил эти маленькие пушистые создания, впутав их в свои дела.

Женька отодвинул Гогу с такой яростной решимостью, что тот изумленно подчинился его воле. Подойдя к Кире, Женька начал соскребать с ее тела вербные ветки, проводя руками по груди, по животу, раздвигая ее ноги, чтобы достать провалившиеся веточки. Его руки были жесткими и равнодушными. Он прикасался к Кире как к бугристому изваянию, на котором нельзя оставить ни одной ветки, ни одного беззащитного белесого комочка. Они были для него живыми. А Кира нет.

Потом он вышел из-за портьеры и заботливо задернул ее. Пусть рисуют дальше.

Прошел между банками с кисточками, мимо картин на полу, мимо любопытных глаз Грин, мимо озадаченного Болта, мимо всех «наших», которые оказались чужими. Пора возвращаться к своим.

Женя спустился с чердака на землю. Вышел на улицу. Там по-прежнему было сыро и хмуро. Моросило чем-то мелким, не доросшим до звания дождя. Женька спрятал вербные веточки под куртку и пошел прочь. Подальше от всего, что вместилось в этот день.

Букет

Придя домой, он наполнил кружку водой и воткнул туда вербные ветки. Те плохо пережили бурный день. Многие мягкие шарики обломились, на их месте зияла воронка, как от вырванного зуба. Зрелище было так себе.

– Это мне, сынок? – услышал он голос матери.

Она стояла позади, и он не видел ее лица.

«Нет», – хотел сказать сын. Но вовремя обернулся.

Зина стояла, придерживаясь за дверной косяк, и смотрела на букет так, как будто это было самое прекрасное зрелище на свете.

– Мне, сынок? – переспросила она.

– Да, мама, – соврал сын.

Зина подошла и погладила вербный комочек, внутри которого жил будущий зеленый листок. Женька успел заметить, какие морщинистые руки у его мамы. И ведь не замечал прежде.

– Вот и весна пришла, – сказала Зина. – Ничего, сынок, проживем, все наладится.

И она потерлась обвисшей щекой о вербный комочек. Как кошка, которую пнули сапогом, но она все равно ластится ко всему, что дарит иллюзию тепла и заботы.

Женьке стало стыдно. Так стыдно, что он, пробурчав что-то про тяжелый день, ушел в свою комнату, прикрыл за собой дверь и завалился на кровать, лицом к старым обоям. По ним ползли нарисованные лианы, переплетаясь и цепляясь друг за друга, и Женька пальцем, как в детстве, попытался проследить их путь. И, как в детстве, приходило успокоение. Если у него получается распутать лианы, то, возможно, он сможет распутать узелки собственной судьбы?

Мать подошла на цыпочках, не выпуская из рук букет, и поправила одеяло.

– Ничего, мама. У нас теперь все будет хорошо, – пообещал сын.

– А как же?.. – не договорила Зина.

– Все в прошлом, – твердо сказал сын.

Женька уснул со светлой надеждой, что сумасшествие по имени Кира закончилось.

Согласие

Руслана ждала Лару в особо торжественном состоянии духа. Ей удалось почти невозможное. Она смогла уговорить Варвару «починить» Ларкину судьбу.

Это была игра не по правилам. Варвара не занималась такими историями. Они едва не поругались. Благо рядом с Варварой всегда была Любочка, чье миролюбие спасало ситуацию от взрыва.

– А я тебе говорю, что не буду! – ультимативно заявляла Варвара.

– Да ты только чуток постарайся, только подтолкни, она сама как с горы покатится, – напирала Руслана.

– Ты о чем меня просишь? Это шутки тебе? Мы же договаривались – только самые тяжелые случаи, когда человек в петлю готов. А тут? Какая-то баба с руками, ногами, головой… Не болеет, жилплощадь имеется, работа есть…

– А счастья нет, – напоминала Руслана.

– И что? Счастья всем не хватает, оно в дефиците, это нормально. У меня его много? Или у тебя? А может, у Любаши? Это судьба называется. Я туда не лезу. Тут спасать некого. Точка, я сказала!

– Послушай, – не унималась Руслана. – Ну ты же меня знаешь, я тебя по пустякам никогда не беспокоила. Но тут… Понимаешь, хорошая она баба, помочь ей хочется.

– Вот и помогай. Ты же у нас специалист по счастью. – Варвара отчетливо хмыкнула.

– Тебе трудно? Ну прошу.

– Я сказала – нет.

Таких телефонных разговоров было много. Они различались Русиными доводами и продолжительностью осады, но итог был неизменным: крепость под названием Варвара не сдавалась.

В упорстве Русланы, помимо искренней симпатии к Ларе, был и сугубо материальный расчет. У Русланы был свой кодекс чести. Она брала деньги и доводила клиента до результата. Матами, пинками, оскорблениями, лестью, шоковыми ситуациями, окунанием в собственное дерьмо она заставляла людей расправлять свои крылья, склеенные за годы покорного терпения. Варвару привлекала только в самых тяжелых случаях. Руслана умела считать деньги. Она брала много, но, что называется, по совести. Случай с Ларой выбивался из привычного расклада. Лара пришла к ней зимой, в лютый мороз. Теперь на улице весна, вон уже и верба зацвела. Все это время Лара аккуратно платила, не просила скидку или рассрочку. Продолжать разводить ее на деньги Руслана считала бессовестным. Пора заканчивать. А где результат?

Ни одного романа, ни одного ухажера, ни одного самого завалящего поклонника. И пусть эта Лара хоть сто раз повторит, что ей никто не нужен, кроме интересной книги и чистой совести, и что она вполне удовлетворена результатами общения с Русланой, потому что обрела в ее лице близкого человека, Руслана на такую чушь не ведется. Она зрит в корень. Специалиста по счастью на мякине не развести. Руслана видит, как изгибается Ларкино бедро, заточенное самой природой под мужскую сильную руку. Как выпирают тонкие ключицы, словно подставляясь под мужское любование и поглаживание в минуты нежности.

Купив пряники, неутомимая Руслана опять ехала к своим дорогим девочкам – Варе и Любе. И опять по десятому кругу ворошила этот вопрос.

– Слушай, а может, у нее венец безбрачия? – говорила она Варе. – Тогда это, выходит, по твоей части.

– Опять? – взрывалась та. – Гляди, каких слов мы нахватались! Венец безбрачия ей мерещится! Ты это брось! Не буди лихо, пока оно тихо. Да просто малахольная она, судя по твоим рассказам.

– Хорошая она баба.

– А малахольные все хорошие. Потому что ни у кого ничего не забирают, только дают. Но венец безбрачия тут ни при чем. Диссертацию писала, пока пальцы не устали. Вот и не хватило на ее палец обручального кольца. Другие девки шустрее оказались, пальчики вовремя подставили. Это жизнь. Обычная сермяжная жизнь. И нечего тут какой-то венец приплетать.

– Ну пусть не венец. Но крылышки-то ты ей можешь расправить?

– Ты сдурела? Какие крылышки? С каких это пор ты у нас поэтом заделалась? Люди по земле ходят, ногами, башмаки стаптывают, мозоли натирают. Крылья какие-то…

Руслана вздыхала, якобы соглашаясь, но через две чашки чая возобновляла атаку. Она знала, что нет такой крепости, которую нельзя было бы взять измором. И оказалась права. Через несколько дней непрерывных уговоров Варвара сдалась.

– Черт с тобой. Зови свою малахольную. Ничего не обещаю, но чем смогу… Только пусть тортик купит, и обязательно с безе. Люблю я эти сахарные бляхи, они мне окаменевшие облака напоминают. Подсластим ей жизнь, хотя, думаю, не в коня корм. Счастье зубами держать надо. Ну или хотя бы руками. А у нее вместо рук крылья, прости господи, – хмыкнула Варвара.

Руслана засветилась огнями победы. Варвара почему-то решила их погасить:

– Хотя ты вот и зубами, и руками за свое постоишь. Да что руками? Грудью любого оттеснишь, чтобы свое взять. А много ли счастья по сусекам у жизни наскребла?

Огни в глазах Русланы заметались, как пламя на ветру, но не погасли. Она вдруг стала серьезной и торжественной. От просительницы не осталось и следа. Сплошная уверенность и непреклонная осознанность в своей правоте.

– Знаешь, Варвара, зря ты так. Мне грех на судьбу жаловаться. Мне свыше все дали, о чем просила. Я все детство мечтала, чтобы Любаша заговорила, чтобы жизнь к ней вернулась. И вот мы живем, пряники жуем. У меня есть ты, бизнес свой, здоровье пока, тьфу-тьфу, не подводит… Если еще чего попросить, то Бог скажет: «Руся, а ты не офигела? Не жирно тебе будет?» И будет прав. Он добавки не раздает. К нему по второму разу с миской не подходят. Там все строго с этим.

Руслана замолчала. Молчали и Варвара с Любашей. Потом Любаша всхлипнула, и этот звук, как сигнальная ракета, сорвал с места трех немолодых, пожухлых женщин, которые, неловко толкаясь, кинулись обниматься и украдкой вытирать слезы. И даже выдающаяся грудь Руси не помешала им прильнуть друг к другу, чувствуя в этом единении ответы на главные вопросы: зачем они живут? Ради кого? Значит, они не провинились перед Всевышним, самой высшей карой которого является одиночество и жизнь только ради себя. У них есть право говорить «мы». А что еще нужно?

Бартер

Лара возвращалась от Русланы, пританцовывая. Фарфоровая фигурка пловчихи в купальной шапочке, купленная Ларой на блошином рынке, вызвала у наставницы такую бурю восторга, что воспоминания об этом заставляли Лару вальсировать на подходе к подъезду. Было темно, поздний вечер, никого вокруг. Только Лара и ее воспоминания о счастливом лице Русланы. «Прямо как я в молодости», – объяснила та, любовно поглаживая фарфоровую статуэтку. Лара тактично согласилась. Видимо, на грудь могло уйти слишком много фарфора, и потому скульптор изобразил Руслану не во всей красе.

Вторым поводом для радости был листок в клеточку, на котором большими печатными буквами был написан незнакомый адрес. Передача бумажки сопровождалась строгими инструкциями. Непременно купить тортик и исключительно с безе. Не опаздывать. Потом не задерживаться. Прийти, посидеть и уйти. Все объяснения Русланы сводились к краткой формуле «там помогут». Хотя Лара уже совсем запуталась, зачем и почему ей надо помогать.

Даже на работе как-то все наладилось. Вера Николаевна, как натура тонкая, что подтверждалось неумением сочетать преподавание с написанием монографии, тихо уехала из страны. Для чистой совести она выбрала Израиль, самое миролюбивое государство на планете. После этого декан, стоя за Ларой в очереди в университетской столовой, робко погладил ее по плечу и спросил, нет ли у нее каких-то невысказанных просьб. Лара сказала, что нет, ее все устраивает. Все осталось как прежде и одновременно кардинально изменилось. Теперь Лара имела неудобное расписание и лошадиную аудиторную нагрузку не просто так, а по собственному желанию. У нее спросили, и она согласилась. А могла бы, между прочим, и отказаться. Жить стало гораздо приятнее.

Да и Ленка Поливанова оказалась не сукой, несмотря на всю ее красоту. Они пересеклись у Светки и неплохо посидели. Потом за Ленкой заехал ее новый муж, Димка Фролов, и они посидели еще лучше. Димка как был балагуром, так им и остался. Только раньше учителя ставили ему «удовлетворительно», а потом жизнь исправила отметку на «отлично». Он рассказывал смешные истории про китайских партнеров, про таможенных офицеров, про дальнобойщиков и депутатов, от которых зависел его бизнес. Это было так весело, что казалось, будто он зарабатывает свои миллионы с той же легкостью, с какой фокусник достает из обычной шляпы белого кролика. Все смеялись, и все понимали, что он врет. И еще Лара заметила, как иногда в глазах Прекрасной Елены разгорался тревожный огонь. Видимо, она лучше других знала, сколько сил уходит у фокусника на этот трюк, какой ценой достаются эти миллионы.

Тут Лара вспомнила свою бабушку, которая молилась, повторяя одно и то же: «Убереги моих детей от болезней и больших денег». В легком алкогольном опьянении Лара поблагодарила бабушку за упорство, ее молитва охранила не только детей, но и внуков. И скромный доход, и зашарпанный подъезд, и китайский пуховик перестали казаться несчастьем. Бабушка не проклинала. Просила дать детям жизнь без экстрима. Так и вышло. И когда Лена с Димой засобирались домой, приглашая Светку с Ларой к себе в гости, соблазняя сауной и бассейном, Лара искренне пообещала приехать. Она больше не боялась захлебнуться от зависти. Что-то разобралось в ее душе на мелкие детальки, а потом собралось заново. То ли Руслана помогла, то ли весна, то ли бабушка на небесах.

Поэтому листок с адресом, где ждут «Прагу», Лара, конечно, взяла, но жаркой благодарности не испытала. На кой ей все эти эксперименты? И так же все нормально. Ну а то, что хочется большего, особенно когда весна щекочет нервы и нашептывает нескромные женские желания, так что с того? На то она и весна.

Вот на днях нашла около подъезда разбросанные вербные веточки. Какой-то урод наломал, а потом выбросил. Пройти было невозможно. Они лежали как беспризорные котята, к тому же немые и обездвиженные. Их могли затоптать, размазывая по подошве нежную застенчивость пушистых комков. У Лары сжалось сердце. Оглянувшись по сторонам, чтобы ее не сочли сумасшедшей, она собрала веточки и унесла к себе, дала им напиться и обогреться. Теперь, возвращаясь домой, она первым делом бежала проведать вербочки. Те жили космической жизнью. Из ничего – воды и света – плели зеленую ткань клейких листочков.

Настроение Лары было наполнено весенним оптимизмом. Осталось пройти несколько метров, потянуть тугую дверь, войти в душный подъезд, и вот она – своя квартирка, где ее ждут вербные котята.

И тут Лара замерла. На скамейке, рядом с подъездом, громоздилось серое пятно, напоминающее очертаниями куль с картошкой. Бесформенное пятно тихонько подвывало, иногда переходя на судорожные всхлипывания.

Лара хотела прошмыгнуть мимо, но ее сердце, которое стало в последнее время каким-то чрезвычайно большим и жалостливым, зацепилось за облезлые доски скамейки и не пустило сделать ни шагу прочь.

– Вам плохо? – спросила она.

В ответ куль пошевелился, расправился, приобрел форму, и Лара узнала соседку Зинаиду.

– Не мне. – Зина, казалось, обрадовалась появлению Лары. – Сыночку моему. Помнишь, я тебе про Женьку рассказывала?

Лара помнила очень приблизительно. Но уверенно кивнула.

– Так она, стерва, не отпускает его, сушит, Гингема чертова.

Лара понимала, что от нее ждут вопроса про Женьку, но спросила:

– Почему Гингема?

– Так как же? Разве не знаешь? Ты же у нас ученая, в шляпе ходишь. А я хоть и неученая, но про Изумрудный город все сказки своему Женьке в детстве перечитала. По нескольку раз, очень он книжки любил. Он у меня вообще с детства умненьким был. Самым смышленым в детском саду, да потом и в школе. А тебе что, родители ничего не читали?

– Гингема и Бастинда – злые колдуньи, – оправдалась Лара. – Я тоже эти истории любила.

– Тогда должна понять. Помнишь, как Гингема пленников держала? Вроде и забора нет, уходи, если хочешь. Только черные камни лежали по границе. И вроде проходишь мимо них, и ничего. А потом все труднее идти. Потом совсем тяжко. Уже и шагу ступить не можешь. Поворачиваешь назад, и чем ближе к камням, тем тебе легче. Тянут камни к себе. Понимаешь? Тянут к себе, проклятые.

– Про камни понимаю. Хотя это и противоречит законам физики: чем дальше магнит, тем меньше сила притяжения. Но в сказках допустимо…

– Ты человек? Я тебе про судьбу, а ты мне про физику свою душную. Нет в жизни места твоей физике! Он совсем человеком стал, букет мне подарил, радовался пару дней. Потом хрясть! И с каждым днем только хуже. Гингема, одно слово!

– Ничего не понимаю. При чем тут Гингема?

– До чего же ты бестолковая, – в сердцах сказала Зина. – Страсть у него. Женька мой увяз в этой Кирке, как муха в варенье. Он же через эту Кирку и пить-то стал, глушил ее в себе алкоголем, да только все без толку. Потом гляжу, вроде она исчезла. Пропала из его жизни. Он молчит, а я-то все чувствую. Мы же даже ремонт затеяли. Он же у меня не только с головой, но и с руками, откуда надо растут. Потом и вовсе с букетом пришел, мне, значит, подарил. – Глаза Зинаиды горделиво сверкнули. – И говорит: «У нас, мама, все хорошо теперь будет». Я сразу в лоб про Кирку и спросила.

– А он?

– Все в прошлом, говорит. Два слова сказал, а мне больше и не надо.

– Видите, все и наладилось.

– Наладилось. Только на пару дней. – Зинаида опять скукожилась, готовая заплакать. – Потом смотрю, он мрачный ходит, опять сохнуть начал. Потом совсем плохо ему стало. Со злости букет мой в окно выбросил. Я даже пикнуть не успела. Лежит, носом в обои уткнулся. Тянет его к ней, хоть ты тресни, не может он эти камни чертовы обойти. Чем дальше, тем сильнее его тянет. Гингема, одно слово. Как приворожила, проклятая. Он уже почти не ест ничего, зубами скрипит по ночам… И чем дальше, тем только хуже. – Зинаида обреченно махнула рукой.

Соседка отвернулась от Лары, обозначая конец разговора. Ей хотелось посидеть одной, поплакать, чтобы сын не видел. На улице хорошо, пустынно. Вот так бы сидеть до утра, плакать и надеяться, что весенний воздух, смешиваясь с ее горем, превратится в горючую смесь, сжигающую душу до полного бесчувствия.

Лара постояла рядом, потом зачем-то спросила:

– А что за букет-то был?

– Да одно название, что букет. Веточки вербы. А мне лучше никто и не дарил.

И Зина заплакала так отчаянно, как будто оплакивала не только сына, но и свою жизнь, в которой не было ярких букетов и теперь уж точно не будет.

Лара сделала свой выбор быстрее, чем обдумала его. Точнее, она вообще не думала. Самые важные решения принимаются сердцем. Рука скользнула в карман и извлекла листок в клетку. Крупные печатные буквы превращали этот простой листок в лотерейный билет, по которому можно выиграть счастье. Так сказала Руслана. А она врать не будет.

– Возьмите. – Лара протянула листок Зине.

– Что это? – недоверчиво спросила зареванная мать.

– Адрес. А на обороте дата и время. Там Жене помогут. Пусть обязательно сходит.

В глазах Зинаиды отразилась борьба недоверия с надеждой. И как утопающий хватается за соломинку, Зина схватилась за листок. Надежда победила.

– Дорого, поди? – спросила она, перестав плакать.

– Бесплатно. Только обязательно купите тортик с безе. Это такие хрустящие сахарные прокладки, как пена засохшая.

Зина дернулась, обозначая, что не тупая: слава богу, безе от теста отличать умеет.

– Ну и отлично, – примирительно улыбнулась Лара. – Как говорится, возьмите с собой безе и хорошее настроение. Ну или только безе.

И Лара пошла домой, к своим вербным веточкам, безропотным заложникам страстей человеческих.

«Вот и поменялись. Женька мне ветки в окно выкинул, а я ему адресок передала», – игриво думала Лара, гоня прочь мысль о том, какой скандал закатит Руслана, когда узнает про этот бартер. Но ничего, и это пережить можно. Скандал когда еще будет, а чувство, что все сделала правильно, живет здесь и сейчас. С недавних пор Лара научилась ценить настоящее больше, чем прошлое и даже будущее.

Листок в клетку

После встречи с той соседкой, что ходит с прямой спиной и зовется Воблой, Зина еще долго плакала на лавочке, промывая душу слезами, и вернулась домой уже в ночи. У нее не было ни сил, ни веры, ни надежды. Только мятый листок, который отдала ей Вобла.

Она разбудила сына. Впрочем, он давно уже не спал в привычном смысле этого слова. Лежал с закрытыми глазами сутками, пребывая на грани между сном и явью. Она погладила его по плечу и болезненно ощутила, как выпирают кости. Как подрезанные под самое основание крылья.

– Сынок, – позвала она, – можешь сделать, как я попрошу?

– Да, мама, – бесстрастно ответил сын.

– Сходи завтра.

– Куда? – Голос выражал полное равнодушие.

– Вот тут адрес. Тортик отнеси, и все.

– Зачем?

– Говорят, что там помогут.

Плечо под рукой дернулось. Женька усмехнулся всем телом.

– Что за бред?

– Сынок, очень прошу.

– Откуда адрес?

И тут Зина поняла, что не стоит говорить про Воблу. Слишком странно это будет. Слишком легковесно. Не тот человек Вобла, чтобы других спасать. У самой не жизнь, а сплошной черный квадрат.

– Мне тут хорошие люди по большому секрету адресок передали, – соврала она. – Очень важные люди, сами туда ходили, довольны остались. Не нам чета, на черных лимузинах, за большие деньги. Из-за границы даже приезжают. Там просто акция сейчас такая, за тортик принимают. Мне по большому секрету адресок передали. Это наш начальник колонии обо мне вспомнил. А у него, сам понимаешь, кто только ни сидел! Знаешь, какие люди ему обязаны? Вот он и попросил их…

Вранье крепчало, на душе затеплилась надежда, что удастся уговорить сына.

Женькино плечо дернулось так, будто сказало категоричное «отстань».

– Ну чего тебе стоит?

Женька молчал.

– Сынок, – опять позвала она.

Женька даже не шелохнулся.

И тогда Зина поняла, что не найдет таких слов, чтобы он ей поверил. Все бесполезно. Огромная плита окончательной безнадеги опустилась на грудь и придавила так, что дышать стало трудно. Сердце сдавило обручем боли. Зина словно увидела, как рука в черной перчатке сжала ее сердце, выжимая из него кровь, которая сочится, напоминая отблеском расплавленный свинец. Она схватилась за грудь и сползла на колени перед кроватью сына.

Женька почувствовал холод на том месте, где прежде была материнская рука. Он повернулся на зов этого холода.

– Мам! Ты чего, мам? – испугался он.

Зина ловила ртом воздух, как испуганная рыба, выдернутая из воды.

Женька подскочил, рванул к домашней аптечке и быстро нашел те самые маленькие таблетки, которые все чаще приходили им на помощь.

– Мам, я сейчас… – метался он. – Я скорую сейчас…

– Не надо скорую. Мне уже легче, – соврала Зина. – Сходишь?

Она протянула листок в клетку.

Женька не мог оттолкнуть ее руку. Его загнали в угол. Отказать матери в этой ситуации означало добить ее.

– Ладно, схожу, – вздохнул он и взял листок.

– Завтра надо, – тяжело дыша, Зина дожимала ситуацию. – И тортик обязательно. С безе. У продавцов спросишь, они это дело знают. Строго проследи – лучше пять раз переспроси, а то подсунут голимый бисквит.

– Понял. – Женька с брезгливостью смотрел на листок. – Ты молчи. Не трать силы. – Он помог ей встать и довел до кровати. – Может, все-таки скорую?

– Не надо. Говорю же, лучше, не бойся, не помру. Не сейчас.

И тут Зина не соврала. Приступ действительно пошел на спад. Поверх истерзанного болью материнского сердца зацвели маки. Алые, огромные, жадные до жизни. Она победила. Женька может многое, но он точно не способен ее обмануть. Сказал, что пойдет, значит пойдет.

На следующий день он избегал смотреть ей в глаза. Было что-то постыдное в его согласии переться куда-то с тортиком по наводке какого-то начальника колонии. Но деваться было некуда. Зина красноречиво растирала болезненную грудь, не оставляя ему ни малейших шансов пойти на попятную.

Вздыхая вслух и чертыхаясь про себя, Женька отправился по ненавистному адресу. А Зина весь вечер проходила из угла в угол, как медведь в зоопарке. Так медведь продлевает себе жизнь. И Зина не уступала медведю в жажде жизни. Она шагала и шагала, шагала и шагала, шагала и шагала… Пока под утро в замочной скважине не прокрутился ключ.

Женька был зеленого цвета, раздраженный и пьяный. У Зины внутри все опустилось, душа ухнула в мрачное разочарование. А на что надеялась? На чудо с легкой руки Воблы? Ну не дура ли?

Женька ушел в свою комнату, не проронив ни слова.

Однако ненадолго. Не успела Зина расстелить свою постель, как услышала хлопанье дверей. Она набросила на халат платок и вышла в коридор.

Дверь в туалет была открыта. На потрескавшейся плитке на коленях стоял Женька, склонившись над унитазом. Его не просто рвало. Его выворачивало. Он бился в судорогах, выблевывая кишки.

Мать подошла и ладонями попридержала его лопатки, выпирающие так, будто хотели разорвать кожу. Женька так и не переоделся. Из заднего кармана старых джинсов торчал знакомый листок, потасканный, затертый, но сохранивший рисунок в клетку.

Зина тихонько потянула и вытащила листок. Положила себе в карман. Просто так. На всякий случай. Не думая особо, зачем это делает.

А потом думать стало вообще некогда. Женька блевал, пил воду глотками кашалота, просил прощения, скулил как кутенок, рычал как раненый зверь, стучал зубами, хрустел всеми суставами, бился в судорогах и снова крючился над унитазом в бесплодных попытках вывернуть кишки наизнанку.

Зина несколько раз кидалась к телефону, чтобы вызвать скорую, но Женька хватал ее за руку и сжимал так, что это означало запрет. Она понимала его без слов. Он ничего не рассказывал, но это было сейчас не важно. Важно было только прожить этот час, потом еще час и еще.

У них получилось. Смогли, сдюжили.

Наконец Женька отполз от унитаза, упал на пол и уснул прямо на потрескавшейся плитке. Зина приволокла подушку и, подкладывая под голову сына, почувствовала, что сквозь зеленоватую кожу, натянутую на его худые скулы, пробивается заря новой жизни. Тонкая полоска, почти неразличимый новый свет. Но этого хватило, чтобы она перекрестила его, себя и воздух вокруг.

С того дня Зина жила не дыша. Она боялась спугнуть счастье. Все приметы, которые как сор валялись в ее памяти, были бережно вынуты и тщательно уважены. Она не сметала крошки руками, ничего не передавала через порог, не мыла пол после захода солнца. Слишком зыбким ей казался мир, поселившийся в их скромной квартирке.

Женька бросил пить. Но даже не это главное. В конце концов, алкоголики такие же члены нашего общества, только со своей особенностью. С Женькой случилась гораздо более значительная перемена. Он перестал умирать. В его глазах пропало выражение побитой собаки, которая больше не верит людям и, шатаясь от голода, боится приблизиться, чтобы взять протянутую ей еду.

День ото дня Женька наливался жизнью. Она возвращалась к нему по невидимым капиллярам, наполняя силой, волей, спокойной радостью бытия. Ему захотелось действовать, а не разглядывать рисунок на обоях. Годилось все: поход в магазин, вынос мусора, ремонт полуразрушенного санузла. Постепенно, кирпич за кирпичом, стала выкладываться стена, отделяющая его от прошлого страдания. Настал день, когда жизненной энергии скопилось столько, что она затопила квартиру и потребовала выйти за ее пределы. Женька вернулся к преподаванию. Ученики говорили «спасибо», их родители молились на Женьку, передавая его телефон по натруженным каналам сарафанного радио. Следом пришли деньги.

Зина цвела радостью материнского счастья, омраченного только досадным обстоятельством. Она чувствовала себя в неоплатном долгу перед Воблой и перед той, кому достался торт с безе. Ну хоть спасибо сказать. А лучше как-то более увесисто отблагодарить. Нельзя же просто так, безответно, принять этот огромный кусок счастья, свалившегося на ее рано поседевшую голову. Душа жаждала ответного щедрого хода.

Настал день, когда Зинаида надела лучшее кримпленовое платье, извлекаемое из шкафа только по самым важным поводам, и решительно перешагнула порог квартиры. В кармане лежал изрядно потертый листок из школьной тетради в клетку, на котором незнакомым почерком был написан неблизкий адрес.

Ночной звонок

Звонок разбудил Руслану в четыре утра.

Увидев, что звонит Варвара, Руслана сильно испугалась. Не иначе какое несчастье, в такое время не звонят ради простой болтовни. Может, с Любашей нехорошо? Или самой Варваре стало плохо? Куда бежать? Что делать?

Вихрь тревожных мыслей еще не улегся в ее голове, когда она дрожащим голосом ответила:

– Да, слушаю, Варечка. Что случилось?

– А случилось то, что ты, мать, артистка еще та! Сняла бы шляпу, коли имела. Это же надо так меня развести. А я ведь совсем поверила, ей-богу, поверила. Как дура, разговоры с тобой разговаривала, к разуму твоему взывала. А ты, значит, так пошутить решила? – Голос Варвары был уставшим, но ласковым. Она ругала так, как будто хвалила. – Согласна, там помощь позарез нужна была. Парень совсем погибал. А я ведь повелась. И как ты убедительно мне эту ерунду про запасные крылья втюхивала!

Руслана ничего не поняла, кроме того, что все живы. И что несчастье этой ночью постучалось не в их дом, обошло их стороной. Однако смысл Вариных слов оставался туманным, особенно учитывая, что часы показывали четыре часа то ли ночи, то ли утра. Хмурая темень за окном подтверждала, что часы не врут.

– Варя, ты о чем? – осторожно спросила Руслана.

– Ладно, заканчивай спектакль! Устала я как собака, еле языком шевелю. – Варвара миролюбиво ворчала. – Но так меня еще никто не разводил, надо признать. Скучно тебе, что ли, на старости лет стало, что ты поиграться решила? А парень очень тяжелый попался, думала, не вывезу. Силы до донышка выпил, зубами его тащила, жилы на себе чуть не порвала. Но, кажись, смогла, сдюжила. Все-таки свинья ты, Руся, так развлекаться. Это вообще не шутки. Лучше бы предупредила меня, я бы хоть силенок поднакопила.

– О чем ты? – перебила Руслана. – Какой парень?

– Ну хватит. – Варвара начинала злиться. – Говорю же, сил нет. Совсем нет. Падаю с ног. Вот говорю с тобой, а у самой все плывет перед глазами, зеленые круги расходятся. Мне не до твоих игрищ.

– Варечка, клянусь, не понимаю, о чем ты. – Руслана клятвенно прижала руки к груди, надеясь, что это поможет.

– Совсем сдурела? Я чуть не умерла от напряжения, а ты дальше развлекаешься? – Варвара отчетливо закипала. – Совесть есть?

– Хорошо, я сдурела, пусть так. Только, Любочкой клянусь, я правда ничего не понимаю. Какой парень? Почему устала? И как я тебя развела? Ты только не шуми, Варечка, не злись. Просто спокойно объясни.

Повисла пауза. Казалось, Варвара взвешивает на невидимых весах свои чувства и выбирает между двумя вариантами. Можно повесить трубку и смертельно обидеться на Русю. Она заслужила. И зеленые круги перед глазами настойчиво гнали мысли в эту сторону, нашептывая слова обиды. Но рядом стояла Любочка и гладила Варю по голове своими миротворческими руками. И обида смирялась, отступала перед сомнениями: может, у Руси и вправду помутнение рассудка? Годы не молодые, у кого в коленях скрип, у кого в голове искрит. Правда, ничего подобного раньше не наблюдалось, но любая поломка приходит вместе со словом «вдруг».

– Хорошо, – устало сказала Варвара. – Только очень коротко, иначе я сейчас рухну. Усну, как собака, на полу.

Руслана молчала, боясь помешать.

– Ты меня неделями ломала с какой-то малахольной барышней. Было такое?

– Да, только она не малахольная…

– Цыц! Еще слово, и я пойду спать.

– Молчу-молчу.

– Про какие-то запасные крылья пела. Собственные у нее, видишь ли, с прорехой.

– Не с прорехой, а… Ой, молчу.

– Я все пыталась тебя вразумить, что робкие души пресную жизнь проживают, так и должно быть. Это не вывих, это норма, и нечего мне тут делать. Было такое?

– Было.

– А ты не унималась, печенку мне выклевывала.

– Ну скажешь тоже, не выклевывала я ничего. Все, молчу-молчу, – спохватилась Руслана и зажала рот рукой для верности.

– Еще как выклевывала. Ну я и дрогнула, пошла на поводу. Дала тебе добро. Только тортик потребовала. Помнишь?

– Угу, – промычала сквозь ладошку Руслана.

– А ты кого ко мне прислала?

Руслана молчала.

– Правильно молчишь. Потому что шутка хорошая, я бы сама посмеялась, но только это ни разу не смешно. Я чуть не умерла от напряжения. О таком предупреждать надо.

Руслана продолжала молчать. Только глаза ее округлились, что, впрочем, осталось незамеченным.

Варвара по-своему расценила тишину и решила, что Руслане стало совестно. Голос Варвары смягчился.

– Ну ладно, чего уж тут. Ты молодец, парень совсем погибал. Выбор твой правильный, тут и говорить не о чем. Просто от неожиданности у меня чуть жилы не лопнули. Я ж на малахольную твою настроилась. А тут приходит молодой мужик, из которого, как из игольницы, беды во все стороны торчат. Страсть жгутом скрутила, не продохнуть, и прямо в водку мордой его окунула. Думаешь, легко такое разорвать? Чего молчишь?

– Варечка, Любашей клянусь, это не я.

– Руся, не пугай меня. Если ты из упрямства свой розыгрыш не признаешь, стыдно тебе должно быть Любу поминать. Ну а если нет… Тогда у тебя с головой беда началась. – В голосе Варвары отчетливо прорезалась тревога. – Совсем его не помнишь?

– Может, ему кто-то другой твой адрес дал?

– Ох, плохо дело, – как будто про себя пробормотала Варвара.

– С чего ты взяла, что это я? – напирала Руслана.

Варвара помолчала, взвешивая, стоит ли окончательно добивать подругу суровой правдой. Решила сказать как есть:

– У него листок с адресом был, твоей рукой написанный. И тортик он принес. С безе. Я только с тобой об этом договаривалась.

Наступившая тишина была такой красноречивой, что стало окончательно ясно: Руслана не разыгрывала, она действительно ничего не помнила. Варваре стало совестно, что она злилась на больного человека.

– Русечка, ты только не волнуйся, мы справимся. Ты еще молодая, сильная, все наладится. Ты ж боец! Я помогу, если смогу. Ты только не впадай в панику, моя хорошая. Провал памяти может и не повториться, это может быть все что угодно… магнитная буря какая-нибудь…

– Всем отбой! – неожиданно бодро перебила ее Руслана. В ее голосе можно было расслышать некоторое возбуждение, досаду, даже какое-то нетерпение, но только не панику. – Всем спать!

– Руся…

– Все нормально. Не волнуйся, я все вспомнила, – легко соврала Руслана. – Как там этого парня звали? Илья?

– Евгений.

– Да, точно. Ну, спасибо за Евгения, значит. Прости, что так вышло. И спокойной ночи вам, девочки.

Руслана повесила трубку так проворно, что Варвара даже не успела попрощаться.

Варвара с облегчением выдохнула и, пройдя пару метров, упала на кровать. Она уснула почти мгновенно, восполняя силы, без остатка потраченные на искалеченного парня, которого удалось как-то подлатать. Сон ее был глубоким и спокойным, как совесть человека, протянувшего руку помощи.

А вот с Русланы сон как рукой сняло. Она нетерпеливо теребила телефон, повторяя:

– Ну! Возьми трубку! Фокусница малахольная! Дурочка перезрелая!

И когда раздался заспанный голос Лары, выпалила, как кипятком плеснула:

– Что? Профукала свой шанс? По ветру пустила? Второго не будет! Не приходи ко мне больше!

Не дожидаясь ответа, резко нажала отбой и долго еще выговаривала в пустоту:

– Дура! Вот дура! Это ж надо такой дурой уродиться! Я ж душой за тебя болела, а ты прямо в душу мне плюнула. Какому-то придурку свой шанс отдала. Алкашу, прости господи. Тебе бы, девочка моя, летать, а ты от запасных крыльев отказалась. Не смогу смотреть, как ты ползать будешь, все бугорки жизни своим животом собирать. Лучше с глаз моих долой. Одно слово – малахольная.

Она распаляла в себе обиду, пестовала праведный гнев. И у нее неплохо получалось. Возмущение росло как квашня, и разрыв с Ларой становился единственно возможным финалом этой истории.

Но тут предательски запела первая утренняя птица. Ничтожная трель невзрачной птахи, какая-то, в сущности, мелочь. Но этой мелочи хватило, чтобы Руслана сникла, смолкла и с высоты своих претензий и обид рухнула в яму жалости к себе, к Ларе, ко всем бабам, отдающим свои счастливые билеты пропащим мужикам. Руслана заполняла и заполняла эту яму слезами, которые текли прозрачными потоками по ее немолодым щекам. Она оплакивала всех баб, которые подставляли плечи, взваливали себе на спину и тащили вперед, в светлое будущее своих непутевых мужиков. В церковь не ходили, грешили, но завет быть вместе в горе и радости блюли свято. Хребет себе ломали, хрипели от натуги, но тянули, не бросали. До светлого будущего не дотягивали, но от беды отползали. И никто спасибо им за эту жертву не говорил, как должное принимали. А они и не ждали, просто не могли иначе.

Руслана рыдала, пока солнце не погнало ее спать.

При свете солнца вечная бабья слабость находить и пытаться спасти убогих перестала казаться трагедией. Скорее житейская проза. Нормальная форма сумасшествия, без которой русские бабы чувствуют себя неприкаянными. «Вот и Ларка туда же. Дуреха», – подумала со светлой грустью Руслана, проваливаясь в сон.

В гостях

В гости к Ленке Поливановой, от широты душевной ставшей Фроловой, выдвинулись все вместе – Лара и Светка с выводком, включая мужа и двоих неугомонных детей, Аду и Геру. Пока ехали в метро, а потом на электричке, Ларе заранее было неудобно перед Леной. Ей казалось, что они занимают слишком много места и производят слишком много шума. Но когда приехали на дачу, оказалось, что их банда ничтожно мала, чтобы заполнить пространство этого памятника русскому капитализму. Дача напоминала дворец культуры не самого мелкого подмосковного городка.

Десант гостей моментально рассредоточился, осваивая новые возможности. Сергей, Светкин муж, окопался в бильярдной. Дети устроили шторм в бассейне. Девушки грелись около растопленного камина, на манер кошек, урчащих от удовольствия. И только Димка хлопотал в зоне барбекю. Сергей, конечно, спросил: «Тебе помощь не нужна?» Но всем своим видом он надеялся на отрицательный ответ. И получил его.

Всем было хорошо. Сергей выигрывал сам у себя с разгромным счетом, дети наслаждались ролью бешеных акул, подруги потягивали винцо и тонули в благодати. Димка на правах хозяина раздувал мангал, периодически чертыхаясь. Все проживали этот час жизни как награду за хлопотливую неделю.

Лара попыталась заикнуться о помощи в рубке салатов, но, оказывается, все давно порублено, заправлено, украшено и дожидается своего часа в огромном холодильнике, напоминающем габаритами платяной шкаф. Этим заранее занялись специально обученные люди. Они и шашлыки бы пожарили, но Дима решил, что сделает это сам. Ему хотелось вспомнить молодость.

Наконец-то аромат мяса обозначил победу Димы над злым мангалом. К этому моменту все проголодались настолько, что сбежались по первому зову. Даже дети вынырнули со дна, откуда на спор пытались отодрать плитку, напоминающую о затонувших сокровищах.

– Ну что? Пора? – сильно обрадовался Сергей.

– Садимся! – внося груду шашлыков, скомандовал Димка. – Семеро одного не ждут!

Лара посчитала, их было действительно семеро. Вопрос – кто тот один, кого они не ждут.

– Макар должен подъехать, – как будто подслушав ее мысли, пояснила Лена. – Помощник Димин по бизнесу. Он все на себе тащит, пока мой оболтус по барам и по баням с нужными людьми встречается.

Сказано это было беззаботно, как говорят все молодые жены, самоуверенно не видящие на первых порах опасности ни в барах, ни в банях.

Все сели, налили, выпили, заработали вилками, снова налили, снова выпили и снова ударили по вилкам. Повторять это хотелось до бесконечности. Чередование рюмки и вилки – единственный вид цикличности, который ведет к развитию. Через полчаса все были уже особенно веселы и добры друг к другу.

– Всех приветствую!

На пороге гостиной возник мужчина. Он как будто примеривался к незнакомой компании.

– Макар, дружище! – закричал Димка. – Проходи!

Димка вскочил и стал выдвигать стул между Ларой и Сергеем. Лара чуточку удивилась, ведь за Сергеем были свободные места. Отец чудесных ангелочков, Ады и Геры, предусмотрительно сел с краю, подальше от детей. Но Дима упорно усаживал Макара рядом с Ларой. Маневр был шит белыми нитками, и Лара немного смутилась.

Макар изображал непринужденность, но видно было, что он не в восторге от такого напора. Да, он недавно развелся, но это не повод сватать его у всех на глазах.

Низенького роста, полноватый, Макар был из той породы людей, у которых столько достоинств, что вместе они становятся одним сплошным недостатком. Он был слишком правильным. До одури. Жена сбежала, устав видеть по утрам, как он трет морковку, предварительно выпив стакан теплой воды. Он не курил, не пил, не изменял, не транжирил, не тусил, и жене пришлось все это делать за двоих.

Ради нового гостя Димка начал всех представлять:

– Ленку мою ты знаешь, а вот остальных сейчас обрисую. Светка – любимка нашего класса, связной во всех смыслах этого слова. Сергей – ее муж. А это их дети, Ада и Гера. Имена прикольные, потому что они не пальцем деланные. – Димка заржал.

– А это Лара, наша одноклассница, кандидат каких-то наук и вообще пипец какая умная.

– Лара – это Лариса? – вежливо уточнил Макар.

Лара кивнула, а Димка поправил:

– Ну нет. Лариса – это когда Михалков рядом, когда мохнатый шмель на душистый хмель, и все дела. А у нас просто Лара.

– А каких наук, можно узнать? – опять проявил внимание Макар.

– Социологических, – пискнула Лара. Она стеснялась, когда становилась центром внимания.

– Ага, прикинь, есть такая имитация науки, – снова заржал Димка, и все поняли, что он быстро пьянеет.

– Ну почему же, – деликатно начал Макар, – опросы общественного мнения очень нужны обществу. Это, так сказать, зеркало, в которое мы смотримся.

– Ага, смотримся и думаем: «Упс! Вот рожа», – не унимался Дима.

– Строго говоря, опросы общественного мнения – это особая индустрия, это не совсем социология, – не смогла смолчать Лара.

– А в чем отличие? – спросил Макар.

Тут Гера так громко вздохнул, что все поняли: пора сворачивать с этой темы на столбовую дорогу веселого застолья.

– Анекдот хотите? – спросил Дима. – Но предупреждаю, матерный. Зато смешной.

Все хотели. Даже дети.

– Не стоит, тут же дамы и дети, – подрубил всех под корень Макар.

Дамы сделали вид, что он выразил их мнение. Дети посмотрели на Макара с явным презрением.

– Тогда выпьем! – скомандовал Димка.

Он разлил остатки вина и хотел по гусарской традиции убрать пустую бутылку на пол, но ее перехватил Макар.

– О! Хороший год для этого вина. Лето было слегка засушливым, и уровень танинов повысился, что благотворно сказалось на букете. Вообще виноград должен страдать, чтобы вино получилось особенно насыщенным. Тогда корни пробиваются на рекордную глубину и получают доступ к минералам…

– Так выпьем за это! – оборвал лекцию Димка.

Все выпили, Макар слегка пригубил.

– Чего не пьешь? – Такие вещи Димка замечал в любом состоянии.

– Решил опробовать кетодиету, а она несовместима с алкоголем, – с достоинством ответил Макар.

– Как интересно, – пискнула Лена. – А можно поподробнее?

Лена вечно сидела на каких-то диетах, что заменяло ей хобби.

Макар оживился: он любил делиться знаниями и личным опытом. Коротенько, минут за сорок, он вознамерился рассказать про эту чудо-диету, когда ешь все самое жирное, даже кофе пьешь с кокосовым маслом, и при этом худеешь.

Все ерзали, не зная, как закончить эту лекцию. На помощь пришли бестактные дети.

– Гера, как ты думаешь, у меня в тарелке достаточно клетчатки? – как бы невзначай спросила Ада, подсаживая на вилку симпатичный, отливающий нежным блеском маринованный гриб.

– Во всех растениях много клетчатки, даже в грибах, – ответил брат, вложив в короткую фразу все, что он вынес из школьного курса биологии.

– Но грибы не относятся к царству растений. – Макар не мог вынести такой безграмотности. – Грибы образуют отдельную группу. Существует четыре царства живой природы – растения, животные, бактерии и грибы. Есть еще вирусы, но это неклеточная форма жизни.

– Дебил ты, Герка, таких простых вещей не знаешь. – Ада пнула брата под столом.

– Сама такая! Кто тут у нас доказывал, что «рожок» и «мороженое» родственные слова? – отомстил Гера.

Все засмеялись, даже Макар. Но все испортила Света.

– Мороженого захотелось, – мечтательно протянула она.

– Не советую. – Серьезности Макара не было предела. – Можно есть жирное, но важно не совмещать жирное со сладким.

Светка стыдливо замолчала.

– А я эклеры люблю. – Лара не ожидала от себя такого смелого заявления. – И обязательно на ночь. Я сплю потом лучше.

Макар посмотрел на Лару, как крот на Дюймовочку. Вроде бы приличная партия, за день съедает всего ползернышка. Но за год набегает, увы, прилично. Так и Лара. Казалось бы, кандидат наук, неплохой вариант, тем более пора подумать о детях, что накладывает особую ответственность в выборе хорошего генофонда. Но эклеры на ночь!.. От пищевого плебейства до сексуальной распущенности – один шаг. Он видел это на примере бывшей жены. Наступать снова на те же грабли Макар не желал, поэтому он быстро потерял интерес к Ларе.

– Приятного аппетита, – язвительно сказал он. И добавил: – И спокойной ночи!

– С кем? С покойной? – заржал Димка.

Все помнили эту шутку со школы. Миллионы, нажитые Димой, мало отразились на нем. Он оставался пацаном, который шутил с последней парты. Наверное, поэтому Лена его и выбрала. Рядом с ним она вновь чувствовала себя девочкой с третьей парты у окна, которая милостиво позволяла складывать к своим ногам плоские шутки и раненое сердце влюбленного балагура.

После признания в любви к эклерам Макар перестал замечать Лару. Искра интереса к ней погасла безвозвратно. А Лара даже не заметила. С некоторых пор она перестала вилять хвостиком перед каждым встречным в надежде, что ее подберут. Перестала улыбаться всем, кто проходил мимо.

Она ела, пила, много смеялась и думала, что жизнь удалась. Да, она одна. Но это же сплошное везенье по сравнению с тем, что кому-то выпадает жить с таким вот Макаром. Она бы умерла с этими кетодиетами, царствами грибов и разделением жирного и сладкого. А еще она часто путает слова «надеть» и «одеть». Она представила, как задергается глаз Макара от такой безграмотности, и неприлично громко засмеялась. Громко и искренне.

Неожиданная встреча

На излете весны небо приобретает особо пронзительный сиреневый оттенок. Так весна прощается с людьми, из последних сил укрепляя их в вере и надежде. Скоро придет лето, зной, комары, ленивая безмятежность. Летом жизнь продолжается, а весной зарождается. И яркое вечернее небо в конце весны подгоняет людей совершать самые сумасшедшие поступки, только не сидеть на месте.

В такой щемящий и зовущий вечер Зинаида подошла к неказистому дому, дошла до угла, чтобы сверить номер с тем, что был записан на листочке. Убедилась, что не заблудилась, что нашла нужный адрес, и, ободряюще погладив себя по карману, где лежал конвертик с деньгами, вошла в подъезд.

Долго искать квартиру не пришлось: она располагалась на первом этаже. Старый, потрескавшийся дерматин, из которого местами рвался на свободу пожелтевший ветхий поролон. Звонок в виде крупной курносой кнопки. Зинаида нажала, услышала резкий звук, похожий на гудок парохода, и встала по струнке, ровно перед глазком. Как положено при досмотре личного состава.

Дверь открыла щуплая женщина выцветшей наружности, с тихой располагающей улыбкой на миловидном лице.

– Добрый денек, – сказала она. – Вам кого?

– Я поблагодарить хотела, – начала Зинаида заранее заготовленную речь.

И тут она вспомнила, что деньги нельзя передавать через порог. Категорически нельзя. Примета плохая.

– Можно я войду? – спросила Зинаида.

Женщина посторонилась, правда, как-то неуверенно.

– Мы особо гостей не принимаем, – сказала она смущенно.

– Да я не в гости. Тут вот моя благодарность, как говорится, в денежном эквиваленте. Возьмите. Немного, но все что есть. – Зинаида достала конверт и протянула хозяйке.

Та решительно замотала головой, отступила и руками отгородилась от протянутого ей конверта.

– Не надо, – решительно сказала она. – Это неправильно.

– Что же тут неправильного? Это ж от чистого сердца.

– Нет-нет, – замотала головой та.

Зинаида хотела сказать, что врачи спокойно берут, даже когда не могут помочь, а тут такая эффективность, что не грех и деньги взять, но не успела. Из глубины квартиры раздался голос:

– Любаша, кто там?

Зинаида наметанным ухом моментально определила, что внутри квартиры находится старший по званию. Голос был куда крепче и настойчивее, чем у этой хилой Любаши.

– Я поблагодарить хотела! – выкрикнула Зинаида в никуда. – За сына поблагодарить.

Заскрипел диван, потом половицы, потом дверь комнаты приоткрылась, и в проеме возникла женская фигура. Остатки вечернего солнца били ей в спину. В полутьме коридора лица не было видно, только общий контур.

Женщина остановилась и как-то неестественно застыла на месте. Зинаида видела только темный силуэт в рамке дверного проема, залитого вечерним солнцем. Единственная лампочка, как висельник, печально болталась прямо над Зиной, старательно освещая ее лицо.

Женщина подалась вперед, как будто хотела получше рассмотреть Зину, потом резко отпрянула. Зинаида почувствовала, что сейчас ей лучше помолчать. Странная женщина еще раз колыхнулась всем телом. Потом каким-то совсем другим голосом, потерявшим всякую начальственность, сломленным, с хрипотцой, сказала:

– Пришла, значит?

Зинаида растерялась. Как понимать этот вопрос? Стало быть, ее тут ждали? Давно надо было принести деньги, а она все мешкала. У той же Воблы занять, а не ждать пенсию.

– Пришла, – сказала она неуверенно. – Извините, что только сейчас собралась… Пенсию задержали, а заначек особо нет…

Ее перебили на полуслове:

– Знала, что свидимся. Всегда знала. – И тут же, но уже не ей: – Любаша, дорогая, будь добра, сходи воздухом подыши.

Тихая миловидная женщина, как мышка, беспрекословно сорвала с вешалки курточку и шмыгнула за дверь. Секунда, и ее нет. Только фигура в дверном проеме, и Зина под лампочкой, бьющей в лицо.

Зина ждала, что ей предложат пройти в комнату. Не предложили. В полной тишине она суетливо достала конверт с деньгами.

– Вот тут, – засмущалась она, – все, что могу. Вы мне сына спасли, Женьку. Я бы все отдала, но больше нет. У него жизнь новая началась. Я вам ноги целовать готова, все, что могу, он же погибал…

Женщина со стоном прислонилась к дверному косяку.

– Так это был твой сын? – с хрипотцой спросила она.

Повисла тишина. Зина не понимала ровным счетом ничего.

– Так значит, я твоего сына спасла?

Женщина, казалось, говорит с собой. В ее голосе сквозило крайнее изумление, смешанное с отчаянием. Зина не решалась вставить ни слова.

– Вот оно как сложилось. Ты моего сына погубила, а я твоего спасла.

Женщина шагнула вперед. Теплый свет упал ей на лицо, и Зинаида увидела что-то неуловимо знакомое, заслоненное пластами безжалостного времени. Дряблая кожа, повисшие брыли, мешки под глазами. И под всем этим безобразием сквозил смутный привет из прошлого. И этот голос. Голос, на который наслаивается звук колымской вьюги.

– Варвара? – отпрянула Зина.

Та усмехнулась:

– Узнала, значит.

Зина потеряла контроль над собой. Долгие годы она закапывала чувство вины в глухие катакомбы своей души, подальше от самой себя. Долгие годы связывала память в тугой узел. Только бы забыть того мальчика, сгоревшего под овчинным тулупом. И все напрасно. Ей было отказано в милости забвения.

Прошлое встало в полный рост, заслонив собой настоящее. Зина упала на колени и поползла к Варваре, обхватила ее ноги руками и снизу, как собака, задрав голову, стала страстно шептать:

– Прости, прости, я себя казнила, так казнила, думала, что не смогу жить, а потом сын, единственная радость, каждую секундочку помнила, прости, дай мне воздуха жить дальше, сними грех с души…

Варвара не отталкивала. Стояла как изваяние. Смотрела куда-то далеко.

– Вот, значит, как, – сказала она непонятно кому.

– Что мне сделать? – вопила Зина. – Как хочешь покарай. Только прости, отпусти мою душу, я же все годы, ни дня не забывала, саму себя поедом ела…

Варвара стояла и смотрела в свое далеко и, казалось, не слышала Зину, забыла о ней.

– Слаб человек, – тихо сказала она. – Я бы убила твоего сына, если бы знала. Не смогла бы сдержаться. Взяла бы грех на душу. А меня, значит, незнанием от мести отгородили. Жизнь-то, она мудрее оказалась. Обыграл меня кто-то на небесах. Вчистую обыграл. Спас душу против моей воли.

Варвара усмехнулась и грубо оттолкнула Зинку. Пнула ее, как шелудивую собаку.

– Бей, пинай, – с восторгом приняла удар та.

– Пошла вон. Не смей благодарить. Не хотела я тебе добра.

Варвара обожгла Зину ненавидящим взглядом и ушла в комнату.

Солнце сдалось, потухло. Дверной проем больше не подсвечивался последними вечерними лучами. Варвара, сгорбившись, ушла в полумрак комнаты. Разговор был окончен.

Зинаида не посмела пойти за ней. Поднялась с колен, постояла, подвывая, и потянула на себя дверь. Вышла на улицу, вдохнула пьянящий весенний воздух и замерла, подняв глаза к небу, где за нее и за Варвару все решили, поправ человеческие понятия о возмездии и справедливости. Там другие весы, чтобы отмерять вину и кару.

Соседка

Зинаида вернулась от Варвары разбитая, и единственное, чего ей хотелось, – это побыть одной. Укрыться с головой и полежать в тишине, в пустоте, в темноте.

Но дома торчал Женька. Он мастерил полку в туалете, чтобы разложить стиральные порошки и средства для чистки унитаза. Напевая себе под нос, самозабвенно обтачивал деревяшки, заразившись из интернета словами «прованский стиль» и «это может каждый».

– Мам, ты вернулась? А куда ходила-то?

Зина поморщилась:

– Да так, знакомую навещала.

И, чтобы пресечь дальнейшие расспросы, попросила:

– Сходи к Вобле, у нее с ремонтом какие-то проблемы были.

– Какие проблемы?

– Вот у нее и спросишь. Иди уже.

Зина еле сдерживала раздражение. Хотелось тишины и покоя, а не полочку в прованском стиле.

Женька к тому времени задолбался точить деревяшку. В интернете все получалось гораздо быстрее и ровнее. На деле выходило иначе. Лобзик выгибался, дерево строптиво глумилось над неопытностью доверчивого зрителя ютуб-канала.

– Пошел к черту этот изыск! – подвел итог Женька и, выпрямившись, отряхнул колени.

Расчесал пятерней волосы, проверил степень небритости на щеках и решил, что вполне пригоден для похода к соседке. Все какое-то развлечение. Не все же дифференциальные уравнения укрощать. Ради разнообразия можно и в прораба поиграть.

Он спустился на один лестничный пролет и нажал кнопку звонка. Тишина была такой очевидной, что или у соседки космическая звукоизоляция двери, или у нее не работает звонок. Женя посчитал, что вероятность второго варианта выше, и постучал.

Дверь распахнулась широко и доверчиво, без предварительного «кто там?».

На пороге стояла Вобла, но не та, которую он видел во дворе. Та всегда шагала на каблуках и была одета как отличница, аккуратно и неброско. Эта же была в оттянутых трениках и майке, провисающей на опасную глубину.

– Привет! – сказала она и рефлекторно подтянула наверх лямки майки, что совершенно не спасло положения.

– Привет, – немного ошалел Женька.

– Что-то случилось?

Тут Женька понял, что не помнит имени соседки. Они с мамашкой привычно обходились Воблой. Тогда он, по-гусарски щелкнув ногой, представился:

– Евгений, или просто Женя, сосед сверху. Имею честь проживать по диагонали от вас.

– Лариса, или просто Лара, имею несчастье жить на краю вашей диагонали.

Она сделала книксен, отчего в памяти Женьки всплыло жаркое слово «декольте».

– Почему же несчастье? Маман топает? Или храпит?

– Нет, чей-то сынок слушает «Владимирский централ, ветер северный». Поднадоело за столько-то лет.

– Это не я! Это как раз маман. Профессиональная деформация личности, – засмеялся Женька.

– Она сидела? – участливо спросила Лара.

– Нет, она охраняла. Но, когда двух человек разделяет колючая проволока, трудно сказать, кто кого стережет. – Женя разошелся. – Готов понести наказание. И даже выплатить компенсацию за моральный ущерб.

– Компенсацию? Например, каждое утро на всю громкость включать Моцарта? – засмеялась Лара.

И Женя отметил, что ей идет улыбка.

– Хотите, я сделаю вам звонок? – предложил он.

– Ой нет, мне только стену долбить не хватало.

– Не долбить, а штробить. Но даже этого не нужно делать. Видите ли, пока вы читали книжки, в мире изобрели беспроводные электрические звонки. Вы не поверите, они работают от батареек или розеток.

– Как жаль, что стиралка от батареек не работает.

– А что с ней?

– Бастует.

– Позволите посмотреть?

– А вы в этом что-нибудь понимаете?

– Честно? Ничего. Но посмотреть могу.

– Ну проходите. Все равно так долго стоять в дверях почти неприлично.

Женя вошел и, стараясь не проявлять любопытства, прямиком направился в ванную. Но даже те несколько метров, которые ему пришлось пройти, выдавали дамский характер квартиры. Неуловимо в ней присутствовал женский дух. Это был антипод холостяцкой берлоги. Фигуристые бра в прихожей, пуфик для удобства, огромное зеркало в позолоченной раме. И ему это понравилось. Женька был глубоко законспирированным противником гендерной неразличимости.

На полу в ванной стояла стиралка, выволоченная на середину. На ней лежал гаечный ключ, отвертка и гвоздодер.

– А это зачем? – ошалело спросил он.

– Для поднятия боевого духа. Других инструментов в доме нет.

– У меня есть лобзик. Могу принести.

– Думаю, этим стиралку не напугать. Не поверите, у нее стальные нервы.

– Лучше бы у нее были стальные подшипники, – резонно заметил Женька.

– Ладно, поздно уже. – Лара выразительно посмотрела на часы. – Спасибо за участие. На этом митинг предлагаю считать закрытым. Вызову мастера. Спасибо, что посмотрели.

– Что? Даже чаю не предложите? – попытался задержаться Женька.

Лара посмотрела на него так, что он молча поплелся к двери.

Дверь захлопнулась, и Женька остался подводить итоги, стоя на лестничной клетке. Первое: стиралка ему все равно не по зубам, хорошо, что все так быстро закончилось. Второе: надо прикупить электрический беспроводной звонок, раз обещал. Было еще что-то третье, свербящее и претендующее на первое место. Но что? Может, то, что она Лара, а вовсе не Вобла. И чай у нее не так просто заслужить.

Саженцы

Весна догуливала последние денечки.

Впрочем, не только весна.

Женька с понедельника должен был выйти на работу в модную частную школу. Ну а то, что его принимали накануне летних каникул, говорило об особой заинтересованности школы. И зарплату ему пообещали модную, с правильным количеством нулей. Попасть туда без протекции было нереально, но Женьке повезло. У директрисы был сын, категорически не любящий математику. Понятно, что математика платила ему тем же. Взаимная ненависть достигла такого размаха, что директриса на всякий случай украдкой набивала в поисковике «остаться на второй год». Несколько репетиторов выбросили белый флаг и готовы были вернуть деньги, лишь бы не видеть больше этого чудесного юношу. Через десятые руки он попал к Женьке. И, как ни странно, дело сдвинулось с мертвой точки. Пользуясь должностным положением, благодарная мать сделала предложение, от которого Женька не смог отказаться. Престижная школа и хорошая зарплата манили и тревожили Женьку, избалованного свободой и забывшего, как пользоваться будильником.

Накануне первого трудового дня он долго не ложился. Попробовал читать, не пошло. Буквы напоминали гербарий, засушенное подобие жизни.

Он открыл окно. Ворвавшиеся запахи и звуки показались ему такими значительными, такими пронзительными, что внутри натянулось струна, на которой весенний ветер заиграл что-то невыносимо тревожное и прекрасное. Из полуоткрытого окна несло одуряющей свежестью, и все Женькино существо наполнилось нетерпеливым и горячим ожиданием счастья. Вечер, как соблазнитель в сиреневой накидке, шептал нечто неразборчивое, но обольстительно щедрое. Женьке до слез захотелось всего и сразу – мира народам, денег нищим, здоровья больным, меда пчелам, спокойствия матерям, ну и себе хоть немного счастья.

Весенняя маета щекотала нервы, гнала на улицу. Он накинул куртку и просто так, бесцельно вышел во двор.

Смеркалось.

На газоне он заметил какое-то движение. Вообще-то правило «по газонам не ходить» в их дворе было забыто давно и основательно, но в этот вечер хотелось, чтобы все было правильно.

– Эй, хорош по газонам шастать! – окрикнул он.

Фигура выпрямилась и оказалась довольно высокой и стройной. Но это не дает ей права вытаптывать пробивающуюся траву, изумрудные побеги которой как шильца протыкали опревшую листву.

– Кому говорю? – Он решительно двинулся вперед, стараясь не наступать на островки зелени, робко обозначающие газон.

– Простите, мне очень нужно. – Голос был знакомый.

Женька подошел ближе и узнал Воблу, точнее, Лару. Она стояла с детским совочком в руках и выглядела как нашкодившая девочка.

– Опля, знакомые все лица, – смягчился Женька. – Разобрали на винтики стиралку и теперь перешли к вандализму в масштабах двора? Подкоп делаете?

– Ага. Вы же видите. – Она ткнула ногой в холмик только что вырытой земли.

– И ради чего этот титанический труд? – Женька скептически посмотрел на детский совочек в ее руках.

– Зря иронизируете. Труд действительно адовый. Час ковыряюсь. На нормальную лопату денег пожалела, а одноразовых лопат еще не изобрели.

– Простите за любопытство, но я искренне заинтригован. Зачем вам дыра в земле? Вы хотите эмигрировать в Австралию?

– Ну, в Австралию надо копать под другим углом. Так выйдет скорее Колумбия.

– Вы хотите выйти замуж за наркобарона?

– Не откажусь. Говорят, на них можно положиться.

– Да, но они, опять же по слухам, долго не живут.

– Сплошные достоинства, – засмеялась Лара.

Женька удивился, почему когда-то называл ее Воблой. У Воблы нет чувства юмора, а у Лары определенно есть.

– А почему вы выбрали темное время суток? Вы же можете вляпаться в дерьмо. Только весной становится понятно, сколько собак живет в нашем дворе, – продолжил Женька.

Ему расхотелось гулять одному.

– Днем меня домоуправление оштрафует.

– Ого! Вы закапываете труп?

– Хуже. Труп ведет себя смирно. А я высаживаю деревья.

– Это запрещено? – удивился Женька.

– Оказывается, да. На придомовых территориях нужно сверяться с картами коммуникаций. Деревья могут помешать трубам.

– Так может, лучше свериться? Или вы бунтарь по природе?

– В домоуправлении секретарша по секрету проболталась, что карт нет.

– Как нет? Совсем?

– Совсем. Их съели мыши. Они не дожили до цифрового бессмертия.

– Это точно, до бессмертия нужно дожить. Вот у меня друг романы пишет, трет слова друг о друга, пытается высечь искру гениальности. Верю, что если бы он прожил триста лет, то, возможно, написал бы пару бессмертных строк.

Лара засмеялась. И Жене захотелось пошутить еще.

– Так что? Рискнем? Бросим вызов канализационной трубе? Позвольте. – Он принял из ее рук совочек. – Командуйте, куда и сколько копать.

– Да я уже все прокопала. Тут, и там, и там.

Она неопределенно повела рукой вокруг. Тут только Женя заметил ямки на аккуратном расстоянии друг от друга.

– Вы используете квадратно-гнездовой метод? Тимирязев не ваш родственник?

– Нет, просто хотела, чтобы они друг друга видели.

– Они, если я правильно понимаю, это деревья?

– Да, – просто ответила Лара.

Женя почему-то не стал спорить. В конце концов, откуда известно, что деревья не видят. Отсутствие глаз – не аргумент. Может, у них это как-то иначе происходит. И еще он подумал, что эта женщина, верящая в зрячие деревья, ему кажется разумнее тех, кто твердо знает обратное и не оставляет природе права на тайну.

Он заглянул в ямку. Совсем мелко. Тут еще копать и копать.

– Где ваши саженцы? Покажите, оценим масштаб бедствия.

– Сейчас. – Лара отошла на пару шагов и зашуршала пакетами.

– Скоро-скоро, потерпите, – сказала она тем голосом, которым чокнутые мамашки разговаривают с малыми детьми.

И бережно выложила около ямки несколько прутиков с продолговатыми листочками. Снизу веточки пустили тонкие, нитевидные корешки белого цвета.

– Ого! Вот так саженцы! – присвистнул Женька. – И где вы это раздобыли? Надеюсь, это дубы? Чтоб уж совсем не оставить шансов дворовым трубам.

– Нет, ну что вы, посмотрите на листики.

– Да, желудей на них нет, – признал Женька. – И, что характерно, сережек тоже нет. Из чего мы делаем вывод, что это не дуб и не береза.

– Это верба.

– Откуда они у вас? – Голос Женьки слегка дрогнул.

– Нашла, – просто ответила Лара. – Во дворе валялись. Они еще совсем маленькие были, с пушистыми шариками. Знаете, такие, по губам приятно водить, как кошачьи лапки.

Женька сглотнул. «Неужели те самые?» – подумал он.

– Я их к себе забрала, им хорошо было. В банке корни пустили, значит, просятся в землю. Придется отпустить.

Лара нежно погладила листочки, похожие на тонюсенькие язычки. И они доверчиво облизали ей руки.

Жене не хотелось больше шутить. Он присел на корточки и начал бережно распутывать корешки. Впрочем, мысли, чувства, ощущения тоже были спутаны так, что не разобрать. Их тоже предстояло распутать, но потом, позже.

Лара присела напротив и аккуратно, боясь порвать корни, тоже стала отделять веточки.

По тонким мосткам почти прозрачных, невесомых, нитевидных корешков их руки двигались навстречу друг другу.

И встретились.

Эпилог

Прошел год.

Впрочем, это только так говорят. Время не любит размеренную ходьбу. Оно то ползет, то бежит вприпрыжку, предпочитая играть на нервах людей две вечные мелодии: «еще рано» и «уже поздно».

Если люди долго не встречаются, то, возможно, им это не надо. Лара не видела Руслану с тех самых пор, когда брала у нее уроки счастья. Пару раз она пыталась позвонить, но у строптивой наставницы один долгий гудок сменялся россыпью коротких. Это означало, что Руслана заблокировала контакт по имени «Лариса малахольная». Впрочем, это было не больно и не обидно. Отношения исчерпали себя. Руслана осознавала, что больше ничем не может помочь Ларе, она сделала все, что могла. А Лара, хоть и корила себя временами за неблагодарность, с упоением откинула костыль по имени Руслана. Больше она в ней не нуждалась. Так распалось то, что когда-то казалось подобием дружбы.

Милосердное провидение не сталкивало их, хотя они ходили по одним тропинкам. Временами достаточно было чуть задержаться, и случилась бы встреча. Но нет. Не судьба.

Лара с Женей обычно заходили на кладбище с западных ворот. Так было ближе от парковки, где они оставляли автомобиль, купленный совсем недавно и еще ни разу не ударенный. Оттуда они медленно шли мимо пестроватых крохотных афишек чужих жизней с выцветшими фотографиями и увядшими цветами. Подходили к могиле Зинаиды и стояли молча, отдавая дань памяти. Женька корил себя, что из-за суеверий не успел сказать матери, что она станет бабушкой. Зинаида ушла неожиданно. Уснула и не проснулась.

Руслана с Любашей предпочитали восточные ворота. Недалеко останавливался автобус, на котором они доезжали до кладбища с двумя пересадками. Руслана каждый раз ворчала, пытаясь оставить сестру дома, чтобы поберечь ее силы, но Любаша искренне не понимала, как можно пропустить встречу с Варенькой. Та сдала как-то в один миг. Жизнь ушла, как вода из прохудившегося бидона, быстро и окончательно. Они оглаживали могилу и отправляли наверх потоки невысказанных благодарных слов, надеясь, что они дойдут до Варвары.

Царица наук, математика, выбравшая Женьку в свои верные пажи, наверное, могла бы объяснить, почему на двух могилах – Зинаиды и Варвары – одна и та же дата смерти. Теория вероятности подменяет судьбу формулой, сводя все к случайному совпадению. Лишь Варя и Зина, две женщины с перекрестными судьбами, могли бы презрительно и высокомерно осадить науку. А еще почерневшая от горя чукотская шаманка, закрутившая воронку судеб. Но их нет.

Все успокоилось, улеглось, исчерпалось. Смерч судеб ушел за горизонт. И по спокойному чистому небу можно лететь куда угодно. Были бы крылья…