ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Олин

— Настоящее —

Склад, похоже, был не рад меня видеть.

Громоздкий кирпич и граффити не предвещали ничего хорошего.

Но, по крайней мере, когда я выключила хэтчбек Гила и открыла дверь, на подъездной дорожке не притаилось никакого черного фургона, и меня не попытались украсть никакие мерзкие похитители.

Я была угонщицей. Даже если бы я не захотела встречаться с Гилом, в какой-то момент мне все равно пришлось бы вернуть его машину.

Порыв пронизывающего ветра пронесся по длинной аллее складов.

Я задрожала от холода.

Обхватив себя руками, я изо всех сил старалась унять дрожь. У меня все еще болела спина после глупой попытки совершить грандиозный прыжок в воздухе, а на коленях остались синяки от того, что я на них приземлилась.

На моем телефоне было еще семь пропущенных звонков, и я приготовилась к реакции Гила, когда он, наконец, найдет меня на пороге своего дома.

«У тебя получится».

Я выпрямила спину.

«Спроси его строго, но вежливо».

Я сделала глубокий вдох.

«Не позволяй ему менять тему или спорить».

Мой взгляд упал на пешеходный проход. Дверь оставалась закрытой, но в щель между внутренним и внешним пространством скользнуло что-то белое.

Подойдя к граффити, я зашипела от своих новых синяков и наклонилась, чтобы забрать большой конверт.

Я нахмурилась, разглаживая пустой бланк без указанного на нем адреса.

Возможно, у Гила не было почтового ящика? Может, почтальон всегда доставлял корреспонденцию таким образом?

Выпрямившись, я подняла руку, чтобы постучать. Чтобы покончить с этим противостоянием. Но мой взгляд снова скользнул по конверту, и пальцы пробежались по невидимому содержимому.

Без адреса… чудно.

Незапечатанный… странно.

Плотный.

Гладкий.

Возможный ключ к… чему-то.

Нарушая закон и доверие Гила, я закинула сумочку на плечо и открыла отклеившийся конверт.

Затаив дыхание, я вытащила одинокий листок бумаги и фотографию.

У меня в легких тут же испарился весь кислород.

Кровь превратилась в мокрый снег, а сердце — в безжизненный камень, когда я прочитала ужасающую угрозу. Угрозу, адресованную художнику по телу, но предназначенную для его живого холста.

Мне.

Её.

Сегодня вечером.

Больше никаких оправданий.

Время выбирать.

Либо она, либо я навсегда лишу тебя твоей самой драгоценной любви.

Простые предложения были набраны жирным шрифтом и набраны жутким черным цветом. Приказ, а не просьба.

Я проглотила крик, уронив бумагу и сжав фотографию.

Мою фотографию.

На ней я выходила из офисного здания сегодня вечером, скрыв волосы под серым шарфом и удаляясь прочь быстрыми и крадущимися шагами.

Тревога и страх разбили в моих венах кристаллы льда, устремив огонь в сердце. Я больше не стояла, застыв, на крыльце Гила, а отшатнулась назад, пытаясь разгадать эту новую загадку.

Но дверь открылась.

Дверь открылась, и там стоял Гил.

И мы встретились глазами, полными вселенской тоски.

Его взгляд упал на фотографию в моих руках.

Гил побледнел.

На его лице отразилась мука.

Он почти что упал на одно колено.

Почти.

Объятый волной отчаяния и ужаса, Гил вцепился рукой в дверной косяк, удержавшись в вертикальном положении. Горло у Гила сильно напряглось, как будто его вот-вот вырвет. Глаза наполнились слезами, он покачал головой и сорвавшимся голосом пробормотал что-то непонятное.

Его абсолютное горе напугало меня больше всего на свете.

Это была правда.

Вот доказательства, которые мне были нужны.

Гил не был убийцей.

Но он был в этом замешан.

Как-то.

И сейчас… в этом была замешана и я.

Я попятилась, бросив фотографию в его сторону.

— Не прикасайся ко мне. Не подходи.

Мой голос заглушил его страдание, и Гил склонил голову в знак поражения.

Когда мы снова встретились взглядом, в его зеленых глазах больше не было слез. Не было мучений. Только глубочайшее, безмерное горе.

— Олин…Я пытался тебе дозвониться.

— Мне нужно было время подумать.

— Я позвонил, чтобы сказать тебе держаться от меня подальше. — Его голос сорвался от ярости. — Какого хрена ты вернулась? Ты не должна была возвращаться.

— Нам нужно было поговорить.

— Нам не нужно больше видеться. — Гил так сжал переносицу, будто его разом подкосили все головные боли в мире. — Я оставлял сообщения. Я говорил тебе…

Выйдя из своего склада, он направился ко мне.

— Я пытался тебе сказать. Я предупреждал тебя. Я…

— Не приближайся. — Я вскинула вверх руку, образуя между нами стену. Стену, отгораживающую нашу подростковую трагедию и несостоявшийся зарождающийся роман. — Я ухожу.

Он снова покачал головой, печально, медленно.

— Лучше бы ты никогда не появлялась. Тогда у меня не было бы выбора.

— Забудь, что я это сделала. Я уйду. Сейчас же.

Гил разжал и сомкнул руки. Его взгляд упал на лежащую на земле фотографию. На мгновение он кивнул, как будто соглашаясь. Соглашаясь, что мое исчезновение — это единственное что можно сделать. Что он выбрал меня, невзирая на последствия.

Но затем Гил закрыл лицо руками и закричал. Он ревел от беспомощности. Ревел в своей ловушке, из которой не мог выбраться.

И он выбрал не меня.

Он выбрал альтернативу.

Гил смирился с тем, что моей жизни конец, даже когда я изо всех сил пыталась убедить его в обратном.

Он сделал шаг ко мне, вскинул голову, и на его лице отразилось отчаяние.

— Я не могу позволить тебе это сделать.

Я попятилась, мое сердце сжалось от ужаса.

— Гил… дай мне уйти.

— Если бы я мог. — Он преследовал меня. Охотился на меня. Полный скорби и побежденный. Твёрдый в своем решении и подавленный. — Мне так жаль, О. Так, так чертовски жаль.

— Почему ты извиняешься? Что ты натворил?

Гил подавился словами, слишком ужасными, чтобы их произнести. Он проглотил их вместе с какими быто ни было намеками на парня, который защищал меня во времена нашей юности. — Мне нужно, чтобы ты сейчас зашла внутрь.

— Я никуда с тобой не пойду.

Он изобразил полуулыбку, источавшую гибель.

— У тебя нет выбора. Больше нет.

— У меня всегда есть выбор.

Его голос понизился до шепота. До шепота, который был хуже любого крика и проклятия.

— У тебя был выбор, когда жизнь лишила тебя танцев? Был выбор, когда в школе я тебя бросил?

— Ты не можешь это изменить. В этом у меня есть выбор.

— Ошибаешься. — Гил поднял руку и коснулся моей щеки.

Я вздрогнула от его прикосновения, но он продолжал преследовать меня, пока его ледяные пальцы не впились в мою плоть. Он держал меня нежно, но крепко. Ласка любовника сквозь туго обвивающие меня цепи.

— Когда ты снова меня нашла, я потерял все. Я думал, что все потерял, когда бросил тебя в старшей школе, но эта боль ничто, ничто по сравнению с теперешней мучительной агонией. — Его пальцы впились мне в щеку, ища прощения, отпущения грехов. — Я хотел тебя, но не должен был быть таким слабым. Я был эгоистом. Таким чертовым эгоистом, что удерживал тебя. Это все моя вина, О. Я беру всю вину на себя. Я никогда, никогда себя не прощу.

— Не за что прощать. Пока не за что.

Я посмотрела в сторону улицы в надежде, что кого-нибудь появится и исправит это. Заменит эту ужасающую, разбитую версию Гилберта Кларка на знакомую мне защищающую и любящую.

Но никто не появился.

Мы были одни.

— Я сделал очень много того, чего нельзя простить. — Взгляд Гила вспыхнул ненавистью к себе. — В том числе позволил тебе вернуться в мою жизнь. В тот момент, когда ты появилась, я должен был тебя прогнать. Должен был причинить тебе боль, если бы это означало, что ты никогда не вернешься.

— Ты не смог бы удержать меня на расстоянии. Я не могу уйти, когда ты…

— Я говорил тебе, что твоя доброта тебя погубит, — прервал меня Гил, его голос был странным и хриплым, полным страдания. — Я всегда ставил тебя выше всех. Я бы сделал для тебя все, О, был бы кем угодно, боролся бы со всем…но в этом ты не можешь быть первой.

— Я никогда не просила быть первой.

— Нет, конечно, ты не просила, — вспыхнул он. — Ты никогда не ожидала, что кто-то будет любить тебя больше всего на свете. Тебе бы даже в голову не пришло, что ты можешь быть настолько дорогой, настолько желанной… особенно после таких родителей, которые относились к тебе так, словно ты была помехой.

— Гил… — Мое сердце заколотилось о ребра. — Прекрати.

— Ты не просила быть первой, но ты была. Я ставил тебя на первое место. Я не хотел, чтобы тебе причинили боль. Я делал все, что мог, чтобы люди не отняли у тебя желаемое, потому что ты заслуживала, чтобы за тебя боролись. Чтобы о тебе заботились так же, как ты заботилась об остальных.

На глаза навернулись слезы.

— Так вот что ты сделал? Ты ушел, чтобы… меня защитить?

Гил напрягся, в его взгляде сверкнуло горе.

— Это не имеет значения.

— Нет. Не останавливайся. Скажи мне!

Его взгляд упал на мою лежащую на земле фотографию.

— Сейчас это не имеет значения. — Энергия Гила стекала по ногам и впитывалась в землю, оставляя его подавленным и трагичным. — Время вышло. Нам нужно зайти внутрь.

— Отпусти меня домой. — У меня участился пульс. — Что бы ты ни надумал делать, ты этого не сделаешь. Гил, пожалуйста.

Он прерывисто вздохнул.

— Я говорил тебе, что со мной небезопасно, О. — Он не смог скрыть душевную боль. — Может, теперь ты мне поверишь.

— Я не позволю тебе сделать то, что, как мне известно, тебе не свойственно!

Он потянулся ко мне.

— Жаль, что не все так просто.

Я отшатнулась; развернулась, чтобы убежать.

Но моя спина так и не оправилась от идиотской попытки потанцевать. Колени не поддавались. Мое разбитое и собранное по кусочкам тело уже не было гибким и стремительным, как раньше.

Я двигалась.

Но Гил двигался быстрее.

Он сомкнул руку на моем запястье, резко меня остановив.

— Я пытался помешать ему овладеть тобой. Я действительно пытался.

Другой рукой он обхватил мое горло, как будто мы были двумя влюбленными под звездами. Гил пробежал большим пальцем по моей шее, обжигая холодом и сотрясаясь от сожаления.

— Я сказал ему, что сделаю все, чего бы это ни стоило. Сделаю то, что отказывался делать. Заплачу любую цену. Стану рабом до конца своей богом забытой жизни. Все, лишь бы тебя защитить. — Он коснулся лбом моего лба, притянув меня к себе. — Я бы отдал все, чтобы тебя защитить, но его цена слишком высока. Вас обоих мне не спасти.

— О чем ты говоришь?

Я изо всех сил пыталась высвободиться, извиваясь в его объятиях. Но он был слишком силен. Слишком сосредоточен. Слишком потерян.

— О нем. О человеке, которому принадлежат мое сердце и душа.

— Кто это?

— Это не имеет значения.

— Прекрати это повторять! — в гневе проговорила я. — Ненавижу этот ответ. Это имеет значение. Это важно! Скажи мне. Какую власть имеет над тобой этот ублюдок?

Гил притянул меня к себе. Объятие, полное угрозы и извинений. Свободной рукой он скользнул по моим волосам, обхватив основание головы. С прерывистым вздохом он поцеловал меня в лоб ледяными губами.

Поцелуй, в котором пульсировала настоящая любовь.

— Я так же люблю тебя, как и тогда…ты знала об этом? — Его дыхание согрело мою кожу, а затем он отстранился и потерся своим носом о мой. — Я всегда тебя любил. Это положит мне конец. Я мог бы спасти жизнь, забрав твою…но моя была обречена с тех пор, как я потерял тебя в первый раз.

Я закрыла глаза, пытаясь найти силы.

— Не понимаю, что все это значит. Я так устала от неведения.

— Это значит, что я люблю тебя. Всегда любил. Всегда буду любить.

Я вскинула ресницы, встретившись с ним взглядом.

— Если ты меня любишь, прекрати это. Пойдем со мной. Мы пойдем в полицию. Они…

— Посадят меня за кучу преступлений. Я заслуживаю того, чтобы меня заперли в клетку. Я годами избегал наказания. Но меня нельзя посадить в тюрьму, потому что тогда я не смогу спасти ее.

— Ее?

Гил содрогнулся всем телом.

В его груди что-то сжалось.

Меня охватила агония.

— Кто она, Гил?

— Та, что стоит на первом месте. — Его шепот разбил меня на кровавые, задыхающиеся осколки. — Я бы за нее умер. И, вероятно, умру. И ты…

Гил впился в меня взглядом.

— Ты… — Его голос сорвался. Он покачал головой, с трудом сглотнув. — Мы все, вероятно, умрем… Но я должен попытаться.

— Не надо, — сопротивлялась я в его объятиях. — Полиция выслушает, через что тебе пришлось пройти. Тебя не посадят без причины.

Гил мрачно фыркнул.

— Причина есть. Много гребаных причин.

— Уверена, что если мы с ними поговорим… — у меня дрогнул голос, а по лицу потекли новые слезы. — Гил… пожалуйста. Ты больше не одинок. Тебе не нужно бороться с этим в одиночку. Никто… никто не умрет.

— Если бы я знал, что это спасет вас обеих… я бы прямо сейчас вскрыл себе вены.

— Не говори так. Каким был бы этот мир, если бы в нем не было тебя?

Я попыталась нежно прикоснуться к нему, отбросить свой страх и крепко обнять Гила. Но в моей крови выл инстинкт самосохранения, отчаянно стремясь убежать, крича, чтобы я спасалась бегством.

— Черт возьми, Олин. — Гил отступил назад, потянув меня к открытой двери и зияющей за ней темноте. — Даже сейчас ты все еще такая добрая. Ты все еще думаешь, что меня можно спасти.

— Можно.

— Нет, нельзя. — Он рывком приблизил меня к смерти. — Я так сильно тебя люблю, что это разрывает мое гребаное сердце, но я не могу это остановить.

Сопротивляясь ему, я поцарапала его пальцы.

— Если ты меня любишь, то найдешь способ.

— Нет никакого способа. Поверь мне…Я пытался.

— Пытался что?

— Остановить это. Покончить с этим.

Я вздрогнула.

— Что это значит? Ты должен больше мне рассказать…

— Это значит, что любви недостаточно, — мучительно вздохнул Гил и, переступив порог, увлек меня за собой. Склад, казалось, изгибался и стонал, отрицая то, что должно было произойти в его стенах.

— Гил. Не надо.

Я боролась. Я вырывалась, но моя борьба была для него пустяком. Его сила намного превосходила мою.

Мне хотелось кричать, но вместо этого я проговорила тихо и настойчиво.

— Я тоже люблю тебя, Гил. Не думаю, что когда-нибудь прекращала, даже когда ты разбил мне сердце. Даже сейчас, когда ты меня пугаешь. Так что, что бы ты ни делал, прекрати это. Поговори со мной. Мы можем с этим разобраться. Что бы ни происходило, все можно решить, если мы будем действовать вместе — как в старые добрые времена, помнишь?

Я надеялась, что он выслушает. Что обнимет меня. Поцелует. Попросит прощения и скажет, что это была жестокая шутка или огромная ошибка.

Но он этого не сделал.

Он продолжал тащить меня к сцене, где будут выставлены его законченные шедевры для фотографий и критики. Туда, где мы занимались сексом. Где мы связали себя не только красками и любовью. Туда, где теперь лежали веревка и кляп.

Я сопротивлялась сильнее.

— Гил… Прекрати это. Прекрати это сейчас же.

Он молчал. Побежденно понурив плечи.

— Я не могу.

— Нет, ты можешь. Просто дай мне выйти за дверь. Я…я исчезну. Я… — меня переполняла злоба вместе с мольбами. — Я исчезну, как ты исчез много лет назад. Ты больше никогда меня не увидишь.

Он поймал мой взгляд, замедлил ход и остановился, удерживая меня у подиума.

— Мысль о том, что я никогда больше тебя не увижу, разрушает то, что от меня осталось.

— Тогда не…

— У меня нет выбора, Олин! У меня никогда не было выбора.

— У тебя есть выбор! Он есть у всех.

— Не у всех. — Гил притянул меня к себе, задушив в очередном сокрушительном объятии. Объятии, о котором я когда-то давно мечтала, но теперь извивалась, пытаясь освободиться. Он поцеловал меня в висок, дрожа от отчаяния. — Я люблю тебя сейчас и всегда, О. Ты была единственной, кого я хотел. Единственной, кто владел мной. Мне так жаль, что я причинил тебе боль.

По моим щекам отекли слезы.

— Гил… пожалуйста.

— Я люблю тебя. Но не могу тебя спасти. — Он отстранился, в его взгляде блеснули слезы. — Я пытался, и у меня ничего не вышло. Вот какой я, блядь, жалкий. Такой бесполезный.

— Ты не бесполезный.

— Я всех подвел.

— Это неправда. — Я скользнула взглядом по складу в поисках свободы. — Перестань так говорить.

— Это правда. И я снова тебя подведу.

— Пожалуйста. — Я потянулась к нему. Чтобы ударить его, поцеловать, попытаться вбить в него хоть немного здравого смысла. — Зачем ты это делаешь? Что, черт возьми, такого важного, что позволило этому ублюдку превратить тебя в убийцу?

Его взгляд казался бесконечно печальным, безмерно сломленным.

— Она — вот что важно. Единственное, что имеет значение.

— Кто? Кто важен?

— Олив.

Мое сердце перестало биться.

«Олив».

Значит, он мечтал о другой О.

О другой любви по имени Олив.

Олив!

Меня пронзила доселе невиданная боль. Едва слышно я произнесла:

— Кто такая Олив, Гил?

Он поморщился и пожал плечами, как будто уже забивал гвозди в свой собственный гроб.

— Это не…

— Это. Блядь. Имеет значение! — В моем голосе звучало столько ярости, что я не поверила собственным ушам. — По крайней мере, это ты мне должен. Ты должен сказать мне гребаную правду, Гилберт Кларк.

Гил вдохнул, содрогнувшись.

— Олив — это… — Он не мог на меня смотреть. — Олив — моя дочь.

Меня оглушил белый шум.

Земля ускользнула из-под ног.

«Дочь».

У него есть… дочь?

У меня вырвался стон чистой трагедии.

— Прости, О. — Притянув к себе, он поцеловал меня в лоб. На его щеке появилась влага, заманивая в ловушку, из которой невозможно выбраться. — У этого ублюдка моя дочь.

Его голос снова надломился, и Гил склонил голову.

— У него моя плоть и кровь. На мне лежит огромная ответственность. Но он продаст…ее жизнь за твою.

У меня окаменели конечности. Откуда у него дочь? Когда это случилось? Как и с кем? Вопросы вертелись у меня на языке, но страх сделал меня слабой.

— Почему ты не сказал мне…

— Я не мог.

— Ты мог! Она твой ребенок! Полиция…

— Не в силах мне помочь. Мне уже не нужна их помощь.

— Отпусти меня. Я…

— Я не могу. — Еще один проблеск горя на его щеке. — Я не могу тебя отпустить. Прости, О.

Его отчаяние превратилось в безжалостность.

Любовь в холодность.

Он поцеловал меня в последний раз… и наклонился за веревкой.

Загрузка...