Измена. Любить нельзя ненавидеть

Глава 12

Маша

Сознание возвращалось обрывками, как будто кто-то рвал полотно реальности на клочки. Резкий, режущий ноздри запах нашатыря. Голоса, доносящиеся сквозь толщу воды: «Давление падает!», «Осторожно!». Качка. Я лежала на чем-то жестком и узком, и над ним склонялись смутные силуэты в белом.

— Живот… — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, слабым. И тут же новая волна боли, острая, режущая, живая, скрутила меня изнутри, заставив сжаться в комок. — Болит… очень…

— Держитесь, Мария Сергеевна, — сказал чей-то спокойный, профессиональный голос, и чья-то рука легла мне на лоб. — Сейчас все будет. Сосредоточьтесь на дыхании.

«Что будет?» — мелькнула паническая, бессвязная мысль. Я попыталась поднять руку, дотронуться до источника боли, но мои конечности были ватными, непослушными. В глазах плясали темные пятна, вытесняя белые стены машины скорой помощи.

Потом — ослепительно яркий свет потолка приемного покоя, бегущие над головой плафоны, щелкающие колеса каталоги, увозящие меня вглубь больничного лабиринта. И сквозь весь этот хаос — чье-то теплое, до боли знакомое касание руки. Марк. Он был здесь. Его пальцы сжали мои с такой силой, будто боялись, что я улечу, рассыплюсь, исчезну.

— Виноват… — услышала я его сдавленный, надтреснутый шепот прямо у уха. — Прости, прости меня, родная…

Но я не могла ответить. Язык был тяжелым и ватным. Новая судорога, еще более сильная, свела низ живота, заставив меня застонать. Где-то вдали, за стеной, плакал ребенок. Настойчиво, тревожно. Странно. Мне показалось, или это плакала я сама, какая-то моя забытая, беспомощная часть?

Марк

Часы в стерильной, пропахшей антисептиком приемной больницы шли мучительно медленно, растягивая каждую секунду в вечность. Я метался по короткому коридору, как дикий зверь в клетке, не в силах усидеть на пластиковом стуле. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Тот тип, Даниил, сидел на скамейке у стены, ссутулившись, и молча смотрел в линолеумный пол, заламывая пальцы. Мы обменялись парой фраз, даже представились, как дураки на дуэли перед смертельной схваткой. «Марк Левцов». «Даниил Градов». Но сейчас до него не было никакого дела. Он был лишь частью кошмара, который я сам же и устроил.

Дверь с табличкой «Врач» открылась, и вышел тот самый мужчина в зеленом халате, что ехал с нами в скорой. Лицо у него было усталым и непроницаемо серьезным.

— Родственники Марии Левцовой?

— Я муж! — шагнул я вперед, инстинктивно оттесняя Даниила своим плечом. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Ваша супруга в реанимационном отделении, — врач говорил четко, отчеканивая каждое слово, и его холодный тон замораживал кровь. — У нее открылось маточное кровотечение. Достаточно сильное.

Земля ушла из-под ног. Я почувствовал, как подкашиваются колени, и схватился за холодную стену для опоры, чтобы не рухнуть.

— Кровотечение? Почему? От удара? Она… она умрет? — последнее слово вырвалось хриплым шепотом.

— Причины выясняются. Сейчас врачи борются за ее жизнь, — он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал еще суровее, — и за жизнь ребенка.

Ребенок.

Это слово прозвучало не как слово, а как глухой подземный взрыв, от которого содрогнулось все мое существо. В ушах зазвенело.

— Ребенка? — переспросил я, не веря.

— Срок маленький. Около шести недель. Прогнозы очень осторожные. Шансы, безусловно, есть, но ситуация критическая. Вам нужно подписать согласие на проведение возможных оперативных вмешательств.

Шесть недель. Значит, тогда… перед ее отъездом. В ту последнюю ночь, когда я просто держал ее, еще не зная, что уже потерял. Наш ребенок. Наше с ней продолжение. То, о чем мы иногда шептались в темноте, но все откладывали «на потом».

Ко мне подошел Даниил. Он был бледен, как смерть, и его обычно уверенное лицо было искажено гримасой шока.

— Ребенок? — переспросил он тихо, глупо, как эхо.

Я мог только кивнуть, сжав челюсти так, что они затрещали. В горле стоял огромный, колючий ком. Вся моя злость, вся ревность к этому мужчине куда-то испарились, оставив после себя лишь ледяную, всепоглощающую пустоту и всепроникающий стыд.

— Держись, — неожиданно сказал он, и его голос прозвучал хрипло. Он положил руку мне на плечо, и это касание было лишено какого бы то ни было вызова. — Сейчас ей нужны оба… или кто угодно, лишь бы она выжила. И он.

Я лишь снова кивнул, глотая слюну и слезы, которые предательски подступили к глазам. Мой ребенок. Наш ребенок. И я, своим идиотским поведением, своим ослепляющим недоверием, своей дикой, животной дракой, мог уничтожить все это в один миг. Навсегда.

Маша

Я плыла в темной, теплой, вязкой воде, изредка выныривая на поверхность, где царили боль и голоса. Боль стала приглушенной, далекой, благодаря капельнице, впускавшей в вену что-то прохладное и успокаивающее. Но страх был здесь, внутри, живой, цепкий и удушливый, как подушка, прижатая к лицу.

— Машенька… родная моя… — услышала я сдавленный, дрожащий голос матери.

Я с огромным усилием открыла глаза, словно веки были налиты свинцом. Над моим лицом склонились два родных, любимых силуэта — мама и папа. В их глазах, налитых слезами, стоял неподдельный, животный ужас. Такого я не видела никогда.

— Мама… — мой голос был слабым, сипящим шепотом. — Что со мной? Что случилось?

— Тихо, доченька, тихо, не говори, — она гладила мою руку, запутавшуюся в трубках капельницы, а по ее щекам беззвучно текли слезы. — Ты в больнице. Все будет хорошо. У тебя просто… небольшой сбой. Угроза.

— Какая угроза? — настойчиво прошептала я, чувствуя, как паника снова поднимается внутри.

Отец, стоявший за ее спиной, тяжело вздохнул. Его лицо было старым и серым.

— Угроза выкидыша, Машуль, — тихо сказал он, и слова его упали, как камни.

Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Выкидыш. Значит, это не сон, не галлюцинация. Я и правда беременна. От Марка. В самый разгар нашего кошмара, нашего взаимного уничтожения.

— Где Марк? — спросила я, не открывая глаз.

— В коридоре. Его не пускают сюда, — еще тише ответил отец. — Он… он в ужасном состоянии, Машуль. Не узнать его.

Я отвернулась к стене, на которую падал холодный свет больничной лампы. Слезы, горячие и соленые, подступили к горлу, заставляя сглотнуть. Ребенок. Ребенок, которого мы так хотели все эти счастливые годы. О котором я иногда позволяла себе мечтать, чувствуя его крепкие объятия. И сейчас этот крошечный комочек жизни, наше с ним чудо, висит на волоске. Из-за чего? Из-за нашей гордости, нашей глупости, нашего неумения прощать и слушать.

— Врач говорит, что есть все шансы сохранить, — продолжала мама, пытаясь говорить бодро, но ее голос предательски дрожал. — Главное — полный покой. Абсолютный. И… никаких стрессов. Никаких.

Никаких стрессов. Горькая, истерическая усмешка застряла где-то глубоко внутри. Слишком поздно для таких советов. Самый большой стресс своей жизни я уже пережила. И виновник его сейчас стоял за дверью.

Марк

Мне разрешили войти в палату только на следующее утро, после того как Машу перевели из реанимации в обычную палату. Она лежала на белоснежной кровати, затерявшись среди подушек и одеял, и казалась такой маленькой, хрупкой и беззащитной, что сердце сжалось от боли. Глаза ее были закрыты, но по напряженным, слегка подрагивающим векам я понял, что она не спит, а просто прячется от мира.

Я подошел, стараясь ступать бесшумно, и сел на жесткий пластиковый стул рядом с кроватью. Не решаясь прикоснуться, сложил руки на коленях, чтобы они не дрожали.

— Маш… — прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Прости.

Она медленно открыла глаза. В них не было ни ненависти, ни любви, ни даже упрека. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и пустота, как после долгой бури.

— Ты знал? — тихо спросила она, глядя куда-то в пространство над моей головой. — Про ребенка? До вчерашнего дня?

— Врач сказал вчера. В приемной. Я… я не знал, — честно признался я, чувствуя, как жгучий стыд снова заливает меня с головой. — Если бы я знал… Боже, Маша, если бы я знал!

Она кивнула, почти незаметно, и перевела взгляд на потолок.

— Ирония судьбы, да? — голос ее дрогнул, но слез не было. Она была пуста и для слез. — Мы оба с тобой изо всех сил рушим все, что у нас было, все, что строилось годами… А тут… такая хрупкая, новая жизнь. Посреди всего этого ада.

— Мы не будем ничего рушить, — сказал я с внезапной, отчаянной горячностью, наклоняясь к ней. — Я все исправлю. Слышишь? Все. Я буду на руках носить тебя. Я буду дышать за тебя, если понадобится. Я сделаю все, что ты скажешь, все, что потребуется. Только… только дай нам шанс. Ему. — Я нерешительно, почти с благоговением, коснулся ладонью ее живота, скрытого под легким больничным одеялом. Там, под тонкой кожей, билась наша общая надежда.

Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Просто лежала и смотрела в потолок.

— Я не знаю, Марк, — прошептала она, и наконец в ее глазах выступили слезы, медленные и горькие. — Я не знаю, хочу ли я этого ребенка от человека, который так легко, так сразу поверил, что я способна на такую грязь, на такую подлость. Который выгнал меня, как собаку, не дав и слова сказать. Который… — она не договорила, закусив губу, но я все понял. Который сам тут же пустился во все тяжкие. Который сам изменил.

— Я не оправдываюсь, — сказал я, сжимая ее холодные, безжизненные пальцы. — Ничем. Я был ослеплен, я был идиотом, я был худшим подонком. Но клянусь тебе всем, что у меня есть, с того момента, как ты ушла, я не прикоснулся ни к одной женщине. И никогда не прикоснусь. Для меня есть только ты. Всегда была и всегда будет только ты.

Она ничего не ответила. Просто лежала и смотрела в окно, за которым был обычный пасмурный день, а слезы текли по ее вискам и впитывались в белоснежную подушку. Я сидел и держал ее руку, понимая, что никакие слова, даже самые искренние, сейчас не помогут. Только время. Только действия. Только ежедневное, ежеминутное доказательство своей любви и раскаяния.

Даниил

Я стоял внизу, у главного входа в больницу, и затягивался сигаретой, хотя бросал курить пять лет назад. В голове стучало, как отбойный молоток: «Ребенок. У нее будет ребенок. От него». Я представлял ее лицо в машине скорой помощи — испуганное, потерянное, детское. И чувствовал себя последним подонком, мусором, который вломился в чужую жизнь с дурацкой корзиной конфет и наполеоновскими планами, решив, что он — рыцарь на белом коне, призванный спасти принцессу от злого дракона. А оказалось, что он лишь сорвал занавес в самый неподходящий момент и устроил представление, которое едва не закончилось трагедией.

Ко мне, шатаясь, подошел Марк. Он выглядел на двадцать лет старше, его лицо было изможденным, рубашка — мятая, на скуле красовался свежий синяк, а на губе — запекшаяся кровь. Но в его глазах, глубоко на дне, появилась какая-то новая, стальная решимость.

— Как она? — спросил я, отведя взгляд.

— Врачи говорят, самый острый кризис миновал. Кровотечение остановили. Но полный покой еще несколько недель, как минимум. Ребенка… ребенка сохранили, — он произнес это слово с таким благоговением и болью, что мне стало не по себе.

Я кивнул, чувствуя странное, нелогичное облегчение, смешанное с горечью.

— Я уезжаю, — сказал я, бросая окурок под ноги и задумчиво растирая его ботинком. — Обратно, в Хабаровск. Сегодня же вечером.

Он посмотрел на меня с искренним удивлением.

— Зачем? Ты же… ты, кажется, не из тех, кто легко отступает.

— Я же что? — я горько усмехнулся, ощущая вкус пепла во рту. — Думал, украду ее у тебя? Увезу в свой замок и буду осыпать алмазами? Посмотри на нее, Левцов. Вглядись. Она любит тебя. Даже через всю эту боль, ненависть и разочарование. Она носит твоего ребенка. Ее место здесь, с тобой, как бы цинично это сейчас ни звучало. Мое место — за тридевять земель от всего этого.

Он молчал, переваривая мои слова.

— Но запомни, — мои слова прозвучали тихо, но с той стальной твердостью, что заставила его встрепенуться. — Если ты еще раз, по своей глупости или по слабости, причинишь ей боль… если я хоть краем глаза увижу в ее соцсетях еще одну слезу из-за тебя… я вернусь. И на этот раз мы поговорим без свидетелей. И по-другому.

Я развернулся и пошел к своей арендованной машине, не оглядываясь. Миссия «спасителя» провалена с треском. Оставалось только отступить с достоинством, оставив их наедине с их болью, их ошибками и их… шансом.

Маша

Меня выписали через неделю. Врач, пожилая женщина с умными, усталыми глазами, вручила мне на прощание кипу рекомендаций, рецептов и строгий-престрогий наказ, вбивая его в голову, как гвоздь: «Никаких нервов, молодой человек! — это она уже Марку, который стоял по стойке смирно. — Только покой. Положительные эмоции. Никаких тяжестей, включая сумки с продуктами. Иначе… — она многозначительно подняла палец, и мы оба понимали, что стоит за этим «иначе»».

Марк ждал меня на выходе из больницы с огромным, немного неуклюжим букетом скромных полевых ромашек — моих самых любимых цветов с детства. Он помог мне, бережно, как хрустальную вазу, сесть в машину, предварительно подстелив под спину специальную ортопедическую подушку, и повез не в нашу городскую квартиру, память о которой сейчас была для меня как открытая рана, а куда-то за город.

— Куда мы? — устало спросила я, глядя на мелькающие за окном знакомые и незнакомые места.

— Домой, — коротко и как-то очень уверенно ответил он.

Машина свернула с шоссе на ухоженную загородную дорогу, и вскоре перед нами, за кованым забором, возник тот самый уютный особняк в стиле шале, что мы когда-то с таким восторгом рассматривали в каталогах риелторского агентства, строя воздушные замки и мечтая о далеком-предалеком будущем.

— Ты купил его? — не веря своим глазам, прошептала я. Сердце защемило от нахлынувших воспоминаний.

— Для нас, — он заглушил мотор и повернулся ко мне, его взгляд был серьезным и прямым. — Для нашей семьи. Я купил его в тот день, когда ты уехала. Пытался заглушить боль. Глупо, да? Но теперь… Маша, я не прошу тебя забыть все. Я знаю, что это невозможно. Я прошу дать мне шанс все исправить. Здесь. Поживи здесь. Отдохни, приди в себя. Я буду рядом, всегда, в любой секунде. Но если захочешь, я буду в другом крыле. Или в гостевом доме. Или в городе. Решаешь только ты. Ты — хозяйка здесь.

Я смотрела на дом, на ухоженный сад, на деревянные качели на просторной веранде. Здесь, в наших мечтах, должно было пахнуть свежей выпечкой, звучать детский смех и царить наше счастье. А теперь это был самый красивый в мире лагерь для военнопленных, где нас охраняли боль, недоверие и призрак того вечера в его офисе.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь пением птиц. Покой. Положительные эмоции. Может быть, здесь… может быть, вдали от всего…

— Хорошо, — тихо сказала я, не глядя на него. — Я останусь. Но наши отношения… пока… только ради него. — Я положила руку на свой еще плоский, но уже такой важный живот.

Его лицо озарила такая яркая, такая беззащитная надежда, что мне стало почти больно смотреть.

— Согласен. На любых твоих условиях. На любых.

Марк

Она согласилась. Это было главное. Ее «хорошо» прозвучало для меня как оправдательный приговор. Я занес ее чемоданы в самую солнечную, просторную комнату на первом этаже с выходом в сад. Сам устроился в дальней, маленькой комнате на втором этаже, из окна которой было видно ее окно. Чтобы знать, когда у нее погаснет свет.

Первые дни были самыми тяжелыми. Она ходила по огромному, пока еще пустоватому дому, как неприкаянная тень, почти не разговаривала, отвечала односложно. Она напоминала мне ту самую Машу, которую я нашел в постели с незнакомцем, — такую же разбитую и потерянную. И вина за это снова и снова вонзалась в меня острым ножом.

Я старался быть невидимкой, тенью, готовой услужить: готовил по рецептам из интернета, изучая, что полезно при беременности, приносил еду на подносе в ее комнату, убирался в саду, чинил калитку — лишь бы быть рядом, лишь бы чувствовать ее присутствие в доме.

Как-то раз, ближе к вечеру, я нашел ее в гостиной. Она сидела в глубоком кресле у камина (который еще ни разу не топился) и смотрела в огромное окно на заходящее солнце. На коленях у нее лежала наша общая фотография в серебряной рамке — мы танцевали на своей свадьбе, счастливые, улыбающиеся, с глазами, полными любви и веры в будущее.

— Помнишь, как мы танцевали наш первый танец? — неожиданно для себя спросил я, замирая в дверях.

Она вздрогнула, но не обернулась.

— Ты наступил мне на ногу. На туфлю, которую я выбирала полгода, — ее голос был ровным, без эмоций.

— А ты сделала вид, что не заметила, — я рискнул сделать шаг внутрь и даже позволил себе улыбнуться. — И прошептала мне на ухо: «Главное — не останавливайся».

Она ничего не ответила, но я увидел, как уголки ее губ дрогнули, пытаясь сдержать улыбку. Это был крошечный, почти невидимый луч света в кромешной тьме нашего отчуждения. И в этот момент мне стало ясно, как день: я буду ждать. Я буду заслуживать ее прощение каждый день, каждую минуту. Столько, сколько потребуется. Год, два, десять. Всю жизнь.

Маша

Жизнь в загородном доме постепенно обрела свой странный, медленный, почти монастырский ритм. Марк оказался удивительно домашним. Он, который раньше не мог отличить петрушку от кинзы, научился готовить вполне съедобные, а иногда даже вкусные завтраки, каждый вечер читал вслух какую-нибудь спокойную книгу — сейчас это были «Три товарища» Ремарка — сидя в соседнем кресле, и ни разу не попытался перейти те строгие границы, которые я установила. Он был терпелив, как скала, и внимателен, как сиделка.

Как-то вечером, листая ленту соцсетей на своем телефоне, я наткнулась на всплывшую новость в городской паблике. Луиза Кострова, с размазанной тушью и истеричным взглядом, давала комментарий какому-то желтому изданию, обвиняя Марка Дмитриевича Левцова в «несправедливом увольнении», «сексуальных домогательствах» и «использовании служебного положения». Под постом уже копились гневные комментарии и призывы «показать этому жирному коту».

Меня затрясло от ярости, такой чистой и острой, что я едва не уронила телефон. Я молча протянула его Марку, который как раз разливал по кружкам вечерний ромашковый чай.

Он вздохнул, поставив чайник, и внимательно прочел пост. Его лицо стало каменным.

— Я знаю. Константин Александрович (Уваров) уже занимается этим. У нас есть все записи с камер в подъезде, ее разговор с тем… наемником, где она ему платит. И ее переписка. Она не уйдет просто так, теперь она пойдет ко дну и попытается утянуть за собой меня.

— Что ты собираешься делать? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал холодно.

— Я уже уволил ее по статье за аморальный проступок и разглашение коммерческой тайны. А теперь мой юрист готовит иск в суд за клевету и причинение морального вреда. Причем немалого, — его голос стал твердым и ровным, в нем не было и тени сомнения. — Хватит с меня. Я позволил ей один раз разрушить мою жизнь, мое доверие к тебе. Второго раза не будет. Никогда.

Я смотрела на него, на его сжатый подбородок, на твердый взгляд, и видела не того ослепленного яростью, неуправляемого мужчину, что выгнал меня из дома, а хозяина своей судьбы, человека, берущего ответственность за свои ошибки и дающего отпор. Это было… ново. И, как ни странно, заставляло смотреть на него другими глазами.

В тот вечер, когда он, пожелав спокойной ночи, уже уходил к себе на второй этаж, я неожиданно для самой себя остановила его.

— Марк…

Он обернулся на пороге, вопросительно подняв бровь. Свет из коридора выхватывал его усталый профиль.

— Спасибо. За этот дом. За… заботу, — выговорила я, и слова дались мне нелегко.

Он улыбнулся. Не той победоносной или виноватой улыбкой, что я видела раньше, а той самой, старой, нежной, немного застенчивой улыбкой, что заставила мое сердце когда-то дрогнуть и полюбить его. И в его глазах я увидела ту самую, неподдельную нежность, что была на нашей свадебной фотографии.

— Всегда, Машуля, — тихо сказал он. — Спи спокойно.

Дверь закрылась, оставив меня в тишине огромной спальни. Я осталась одна, положив руку на свой живот, где, как мне почудилось, что-то едва заметно шевельнулось. И впервые за долгие недели боли, гнева и отчаяния я почувствовала не всепоглощающую тяжесть, а слабый, едва уловимый, но упрямый росток надежды. Он был хрупким, как первый весенний подснежник, пробивающийся сквозь мерзлую землю. Но он был.