Измена. Любить нельзя ненавидеть

Глава 17

Маша

Я наблюдала, как Марк превращает наш дом в штаб по спасению его бизнеса. Стол в гостиной был завален бумагами, на стенах висели схемы. Но теперь это не вызывало у меня прежней тревоги. Была какая-то странная отстраненность. Да, мое замечание о схеме переводов помогло. Да, он смотрел на меня после этого с новым уважением. Но это не меняло главного — той пропасти, что все еще зияла между нами.

Он пытался вовлечь меня, делился успехами, спрашивал мнения. И я отвечала. Деловым, ровным тоном. Как консультант. Не как жена. Я видела, как он надеется на большее — на тепло, на участие, на возвращение тех вечеров, когда мы сидели вместе в оранжерее. Но я не могла. Каждый раз, когда я ослабляла бдительность, в голове всплывала картина: его спина в офисе, его голос, говорящий «ска», его измена.

Как-то раз, когда он в отчаянии говорил о проблемах с банком, я дала дельный совет — обратиться к председателю правления. Он удивился, что я помню ту историю с его сыном. Но вместо радости в его глазах я увидела ту самую, опасную надежду. Надежду на то, что вот сейчас лед тронется.

«Нет, — подумала я. — Еще нет».

Когда на следующий день совет сработал и арест со счетов сняли, он привез мне мороженое. Целый килограмм. Мы сидели в гостиной среди бумаг, и он смотрел на меня так, словно ждал, что я растаю вместе с пломбиром.

— Спасибо, — сказала я деловым тоном. — Хорошая стратегическая находка с твоей стороны.

Его лицо на мгновение помрачнело, но он быстро взял себя в руки.

— Это не стратегия, Маша. Я просто хотел сделать тебе приятное.

— Спасибо, — повторила я и встала. — Я устала. Пойду отдохну.

Уходя, я чувствовала его взгляд на своей спине. Он не сдавался. И в этом была его сила. Но и моя слабость. Потому что где-то глубоко внутри я уже начинала тонуть в этом упорном, терпеливом внимании. И это пугало больше, чем любая ссора.

Марк

С каждым днем мы все ближе подбирались к Терещенко. Цепочка вывода денег прояснялась, часть средств удалось заблокировать. Бизнес-кризис медленно, но верно отступал. Но кризис в моем доме — нет.

Маша помогала мне. Ее ум был невероятно острым, ее интуиция — поразительной. Но между нами стояла невидимая стеклянная стена. Я мог касаться ее только взглядом. Словами, касающимися работы. Любая попытка перейти на личное встречала вежливый, но непреодолимый отпор.

Как-то вечером, разбирая документы, она вдруг замерла и положила руку на живот. Лицо ее озарила улыбка — та самая, настоящая, которую я не видел целую вечность.

— Что? — спросил я, затаив дыхание.

— Ничего, — она тут же поймала себя и сделала лицо невозмутимым. — Просто малыш пинается.

Мое сердце упало и взлетело одновременно. Он пинается. Наш сын. И она улыбнулась. Но не мне. Просто жизни внутри нее.

— Можно? — я не удержался и протянул руку.

Она посмотрела на мою руку, потом на мое лицо. В ее глазах мелькнула борьба. Длилась она, наверное, секунду. Но для меня показалась вечностью.

— Ладно, — наконец кивнула она.

Я опустился на колени перед ней и осторожно, как святыню, прикоснулся ладонью к ее животу. И почувствовал. Сильный, уверенный толчок. Слезы подступили к горлу. Я поднял на нее глаза, полные надежды.

Но она смотрела куда-то поверх моей головы, и улыбка уже сползла с ее лица.

— Да, сильный, — сказала она ровно. — Надо будет сообщить врачу на следующем приеме.

Она аккуратно отодвинула мою руку и встала.

— Я пойду. Уже поздно.

Я остался сидеть на полу среди разбросанных бумаг, с ладонью, все еще хранящей тепло ее тела и отзвук того толчка. Он был так близко. Наш сын. И она. И все же бесконечно далеко.

Но я не сдавался. Не мог. Потому что в тот миг, когда я почувствовал под ладонью жизнь, которую мы создали вместе, я понял — я буду бороться за них. До конца. Сколько угодно.

Маша

Зима вступила в свои права окончательно. Оранжерея была достроена и превратилась в мое главное убежище. Здесь, среди зелени и тишины, я могла дышать свободно. Здесь до меня не долетали ни запах его одеколона, ни звук его голоса, полного невысказанных просьб.

Дела его шли на лад. Угроза банкротства миновала. Он снова стал тем уверенным в себе Марком Левцовым, каким я знала его раньше. Только теперь в его уверенности не было прежней надменности. Была какая-то новая, взрослая твердость. И это… раздражало. Потому что противостоять ему, когда он был слаб, было проще. Теперь же он был как скала. Непоколебимый. Терпеливый.

Как-то раз он зашел в оранжерею. Я пересаживала фаленопсис и сделала вид, что не заметила его.

— Красиво, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах. — Ты создала здесь настоящий рай.

— Спасибо, — буркнула я, не оборачиваясь.

— Маша, — он сделал паузу. — Компания выжила. Самый тяжелый этап позади.

— Поздравляю, — я отложила лейку и наконец повернулась к нему. — Я никогда не сомневалась в твоих деловых качествах.

Он вздохнул. В его глазах была усталость. Не от работы. От меня.

— Это все? Только деловые качества?

— А что еще? — я скрестила руки на груди, защищаясь. — Мы же договорились. Пока — только ради ребенка.

— Я знаю, — он кивнул. — Но я надеялся… что что-то изменилось. После всего, что мы прошли вместе эти недели.

«Вместе». Это слово обожгло меня. Да, мы были вместе. В одном доме. За одним столом. Но между нами все так же лежала пропасть, полная его предательства и моей боли.

— Ничего не изменилось, Марк, — сказала я, и мой голос прозвучал холоднее, чем я хотела. — Ты спас свой бизнес. Я помогла тебе, как могла. Но это не отменяет того, что было.

Он смотрел на меня, и я видела, как что-то в нем ломается. Но он не сдавался. Никогда не сдавался.

— Хорошо, — тихо сказал он. — Я понял. Я не буду давить.

Он развернулся и ушел. А я осталась стоять среди своих цветов, дрожа от гнева. На него? На себя? За то, что часть меня все же хотела сказать ему: «Останься. Давай попробуем». Но более сильная часть кричала: «Нет! Не смей снова открывать ему душу!»

Я была в ловушке. В ловушке собственного страха и его терпения. И не знала, что сильнее.

Марк

Я продолжал жить в своем доме как постоялец. Точнее, как хранитель. Хранитель женщины, которая не пускала меня дальше порога своей души, и ребенка, которого я мог чувствовать лишь изредка, с ее позволения.

Бизнес спасен. Деньги возвращены. Терещенко объявлен в розыск. Казалось бы, все хорошо. Но дом молчал. В его стенах не звучал ее смех. По утрам она не поворачивалась ко мне во сне. По вечерам не ждала моего возвращения.

Я делал все, что мог. Не давил. Не требовал. Просто был рядом. Готовил завтраки. Слушал ее дельные советы по работе. Иногда, украдкой, смотрел, как она ходит по дому, положив руку на живот, что-то напевая себе под нос. В эти моменты она была так прекрасна, что перехватывало дыхание. И так недосягаема, что сердце разрывалось.

Как-то вечером я набрался смелости и предложил:

— Давай устроим скромное новоселье в оранжерее? Пригласим только самых близких. Нику, Егора, твоих родителей. Просто как… друзья.

Она долго смотрела на меня, оценивая.

— Хорошо, — наконец согласилась она. — Думаю, это будет… мило.

Не «я хочу», не «с радостью». Просто «мило». Как о постороннем мероприятии.

Но я ухватился и за это. Мы вместе составляли список гостей, меню. Она взялась за украшения, я — за организацию. Мы были эффективной командой. Бездушной, но эффективной.

В ночь перед праздником я зашел в оранжерею. Она была прекрасна. Гирлянды, цветы, уютная мебель. И в центре — наша с ней фотография со свадьбы. Ту самую, что мы недавно нашли на чердаке. Я поставил ее туда втайне от нее. Надеясь. Всегда надеясь.

Она вошла и остановилась на пороге. Ее глаза обошли все помещение, задержались на фотографии. Ничего не изменилось в ее лице.

— Хорошо получилось, — сказала она ровно. — Спасибо за организацию.

— Маша… — я сделал шаг к ней.

Она тут же отступила.

— Я устала. Пойду спать. Завтра большой день.

И снова я остался один. Среди огней и цветов, в доме, который был полной чашей всего, кроме самого главного — ее любви. Но я не сдавался. Потому что видел в ее глазах не только лед. Видел борьбу. И пока она боролась, у меня был шанс.

Маша

День новоселья в оранжерее выдался по-настоящему зимним и красивым. Снег, гирлянды, улыбки гостей. Ника сияла, разглядывая мой живот, родители смотрели на нас с осторожной надеждой. Марк держался безупречно — гостеприимный хозяин, внимательный муж. Никто, кроме меня, не видел, как его взгляд затуманивается, когда он думал, что на него не смотрят.

Он не пытался прикасаться ко мне на людях. Не делал сентиментальных жестов. Вел себя как друг. И это было… невыносимо. Потому что я начинала привыкать к этому новому Марку. К его терпению, его силе, его упорству. И где-то глубоко внутри таял лед, который я так тщательно намораживала все эти недели.

В разгар вечера он неожиданно попросил слова. Сердце у меня ушло в пятки. Что он задумал? Публичное покаяние? Признание? Я была не готова.

Он вышел в центр, держа бокал.

— Друзья, — начал он. — Мы собрались здесь сегодня, чтобы отметить не столько новоселье, сколько… новую главу. В жизни этого дома. И в моей жизни.

Он посмотрел прямо на меня. Не умоляюще. С достоинством.

— Последние месяцы научили меня многому. Я понял цену доверия. Цену слова. И цену терпения. Я хочу сказать спасибо всем, кто был рядом. Но особенно — тебе, Маша.

Я замерла, сжимая в потных ладонях складки платья.

— Ты показала мне, что сила — не в громких словах и не в импульсивных поступках. Сила — в том, чтобы выстоять. В том, чтобы, несмотря ни на что, оставаться человеком. Спасибо тебе за этот урок. И за ту помощь, которую ты оказала мне, когда компания была на грани. Без тебя я бы не справился.

Он поднял бокал.

— Так выпьем же за моего главного стратега и… самого стойкого человека, которого я знаю. За Машу.

Гости подняли бокалы, закричали «За Машу!». Все улыбались. А я стояла, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. Он не просил прощения. Не клялся в любви. Он сказал «спасибо». И «стойкий». Он видел меня. Не как жертву, не как объект для завоевания. А как личность. Равную ему.

Он подошел ко мне, все так же не пытаясь прикоснуться.

— Все в порядке? — тихо спросил он.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Потому что если бы я заговорила, я бы сказала то, к чему не была готова. Я бы сказала: «Останься. Будь рядом. Давай попробуем».

Но я лишь молча смотрела на него, понимая, что его терпение и уважение разбивают мою защиту куда эффективнее, чем любые клятвы и обещания. И это было страшно. Потому что означало, что скоро мне придется сделать выбор. И я боялась, что мое сердце уже сделало его за меня.