Изысканные манеры леди Мильтон

ГЛАВА 1

— Мне жаль того, кто женится на ней только ради денег.

— Что-о-о?! — взвыла я, напугав мирно жующего овес Серого истошным криком.

Десятилетний Роб, будто ему все еще было три и он только выучил от офицеров пару слов, от которых чопорные матроны падают в обморок, повторил с выражением полного удовольствия:

— Лорд Черствый Сухарь в разговоре с дядькой Мертоном сказал, что искренне сочувствует тому бедняге, который соблазнится папкиными деньгами и возьмет-таки тебя в жены.

И застыл, паршивец, глядя на меня невинными детскими глазами в ожидании приступа истерики, ради которого он, собственно, и притащился в конюшню, чтобы первым пересказать мне подслушанный разговор.

Лорд Чарльз Хартли, нанятый папой гувернер, отвечавший за мою подготовку к представлению дебютанток Его Величеству Готфриду Аррейнскому, считает меня, Еву Мильтон, дочь Магнуса Мильтона, владельца порохового завода, год назад получившего баронство за заслуги перед армией, настолько никчемной, что даже большое приданое не кажется ему достаточной платой за утраченное в результате неудачного брака душевное спокойствие.

Тоже мне новость.

Но в груди все равно неприятно кольнуло. Не то чтобы я спала и видела, как поскорее влиться в дружный серпентарий старой аристократии. Мне было прекрасно известно, с каким презрением в высоких гостиных принято говорить о таких, как мы, зовущихся «новыми деньгами». И никакого принятия я от них не ждала — ни с хорошими манерами, ни без них.

Если уж честно, это папе не терпелось сделать нас с Робом частью высшего общества. «Вывести в люди», как он любил без конца повторять, хотя передовая наука уже давно создала описание человека, и обязательное наличие титула и Призрачной шпаги в этом списке не значилось. И гувернер из числа потомственных, пусть и обедневших дворян тоже был его идеей — как будто после такого нас должны больше зауважать ему подобные. Но нет. О каком принятии могла идти речь, если даже самый нищий лорд в штопаном сюртуке позволяет себе говорить обо мне... такое.

Наемный работник.

За наши же деньги.

Подленько так, за спиной.

Истинный аристократ, нечего сказать.

— Ну что? — Роб, рассчитывавший на бурную реакцию, скорчил разочарованную гримасу. — Проглотишь, что ли? Пошли морду ему начистим, как тем мальчишкам при штабе, которые дразнили тебя мужиком в юбке? Или хотя бы сюртучок его изваляем в навозе, вон из-под твоего коня как раз насыпало. Будет весело.

— Заткнись, паршивец, — осадила я мелкого братца, который уже начал подозрительно поглядывать под хвост моему Серому. — Никто никого ничем мазать не будет. Мы теперь аристократы, нужно соответствовать. Точка.

— И что? Неужели не отомстишь? Или ты теперь ле-е-еди, а леди не пристало марать ручки? Ах, какая досада! Евка терпила, язык проглотила!

— А ну кыш отсюда! — замахнулась я на Роба, но тот ловко увернулся от оплеухи и принялся носиться по проходу между стойлами.

— За невесту Миль-тон папа дал миль-он. Прибежали женихи попросить ее руки, но как Евку увидали, так и сразу деру дали! А-ха-ха!

Вместо ответа я запустила в брата скребницей. Роб ойкнул, получив зубцами по мягкому месту, схватился за ушибленный зад и с воем вылетел из конюшни. Явно побежал залечивать боевое ранение, полученное в схватке с сестрой, выклянченными у поварихи сладостями.

Я проводила мелкого задумчивым взглядом. Хоть и неприятно признавать, но в одном Роб был прав. То, что сказал в подслушанном разговоре лорд Хартли, нельзя было спускать просто так.

— Паршивый лицемер! Мерзкий слизняк! Черствый сухарь!

Я зло мерила шагами гостиную, намеренно распаляя себя до полного бешенства, чтобы в этом состоянии придумать идеальный план мести. Хороших идей пока не было. А этот… сухарь черствый за свои ядовитые слова заслуживал самого изощренного возмездия.

Было бы не так обидно, если бы я не старалась. Если бы мне, как тому же Робу, было плевать на отцовские прихоти и выброшенные на ветер деньги.

Но ведь нет. Я делала все, чтобы научиться мудреным правилам этикета. Повторяла поклоны и танцевальные па, брала чашку двумя пальчиками и обязательно с оттопыренным мизинцем, носила неудобный корсет, в котором даже в седло нормально не запрыгнешь, запоминала бесконечные виды ложек и вилок, несмотря на то что папа за ужином не стеснялся руками разламывать тушку индейки.

Не все, конечно, удавалось с первого раза. Однажды я обмахивалась веером с таким энтузиазмом, что случайно разожгла тлеющие угли в камине и немножко подпалила сюртук лорда Хартли — судя по тому, как страдальчески скривилось на секунду его лицо, единственный. А уж о том, сколько раз я расплескивала чай, смеялась не вовремя или в танце оттаптывала ноги своему гувернеру, и говорить было нечего. Но разве не в этом состоял процесс обучения? Не родился же сам лорд Хартли, в конце концов, готовым юным джентльменом, который вместо бесконечного ора первые пару лет жизни сначала долго молчал, а потом вежливо обратился к родителям с просьбой переодеть ему изгаженные штанишки и принести чашку чая.

Хотя нет, о чем это я. Настоящие лорды не испражняются в штаны. Даже в младенчестве.

Мы с Робом изысканной родословной похвастаться не могли и изящными манерами не отличались. Папа поднялся из мастеровых, в двадцать пять удачно женившись на богатой и хваткой дочери управляющего серной шахты. Вопреки расхожему мнению о несчастливых договорных браках, папа с мамой быстро нашли общий язык и общую страсть к преумножению капитала. Скооперировавшись с тестем, они выкупили захудалый пороховой завод, наладили поставку угля и производство селитры и за три года удвоили выпуск пороха и взрывчатки, став настолько успешными, что даже его величество обратил на Мильтонов внимание.

Счастье, увы, продлилось недолго. Мама умерла, когда мне было девять, а Робу — чуть больше года. Три неудачных беременности и тяжелые роды подорвали ее здоровье, а лихорадка завершила дело. Чтобы отвлечься от горя, папа с головой ушел в работу — тем более что на пороге была новая война и королевской армии требовались все возможные ресурсы.

Нас с братом отец не бросил — нанял няньку для меня и кормилицу для мелкого, вечно орущего паршивца и принялся таскать семью за собой по всем заводам, шахтам и армейским ставкам. В двенадцать я уже умела скакать на лошади в мужском седле, ставить на место зарвавшихся новобранцев и маркитанток и стрелять из револьвера не хуже иных офицеров. В тринадцать застала папу в палатке с Агнес. Он не смутился, не стал оправдываться. Собрал нас вместе за ужином и прямо сказал, что его новая женщина беременна и он собирается жениться.

Отношения выяснили на месте. Я устроила гнусную и безобразную истерику, едва не облив Агнес супом, а она врезала кулаком по столу так, что подскочили ложки, на чем мы и успокоились, признав силу друг друга. Получив от папы заверения, что маму в нашей памяти никто не заменит, я уступила Агнес право на Магнуса-мужа. Она же пообещала, что не будет покушаться на Магнуса-отца и наш с Робом статус первых наследников. После этого в доме, который пришлось купить для растущей семьи, появились один за другим еще четверо маленьких Мильтонов. А через год после рождения младшего его величество пожаловал папе, добавившему к семейным активам три шахты и оружейный завод, дворянское звание.

И это изменило все.

С того момента папа стал буквально одержим желанием сделать из нас с Робом — а впоследствии и из младших детей — достойных представителей высшего аррейнского общества. С таким же энтузиазмом, как до этого сколачивал состояние, Магнус Мильтон принялся набиваться в друзья к соседям и пытаться налаживать связи. Вот только сделать это оказалось куда сложнее, чем выстроить пороховую империю.

Старая аристократия воротила носы от представителей «новых денег». Никто не спешил принимать нас в свой круг. Девушки держались со мной, слишком открытой и прямой по меркам светских леди, отстраненно и холодно, отклоняя наши приглашения и не присылая своих. На городских балах ко мне обыкновенно не подходило ни одного партнера, даже если девушек не хватало для танцев. Я давилась унижением и обидой и старалась удержать себя, чтобы не облить особенно мерзких змеюк пуншем, как это уже однажды случилось на приеме у леди Уорвик.

Не то чтобы я так сильно рвалась в компанию местных девиц и молодых людей. Просто… мне хотелось, чтобы у меня все сложилось так же, как у мамы с папой, — вместе и в горе, и в радости, плечом к плечу наперекор злым языкам и любым невзгодам. Вот только как и где я смогу встретить своего спутника жизни, если те лорды, кого отец хотел видеть в качестве возможных женихов, относились к Мильтонам как к грязи?

Официальное представление меня его величеству должно было все исправить. Но для того, чтобы и там не закончить вечер перевернутым на обидчиков пуншем, папа потребовал, чтобы я сперва обучилась светским манерам.

Магнусу Мильтону стоило огромных трудов отыскать во всем Южном Аррейне единственного лорда в настолько отчаянном положении, чтобы согласиться запятнать репутацию связью с «новыми деньгами» и давать мне уроки. Да, удовольствия я от них не получала, но понимала, что для папы важно, какое впечатление наша семья произведет на приеме его величества. И мне казалось, что все шло неплохо... пока лорд Хартли не перечеркнул мои старания одной короткой фразой.

«Мне жаль того, кто женится на ней...»

— Жаль! Ему жаль, видите ли! Мерзкий сноб! Высокомерный индюк! Паршивый... Нет, это уже было... А, точно! Лошадиное дерьмо!

Служанка, заглянувшая в гостиную, чтобы убрать оставшуюся после дневного чаепития посуду, ойкнула и резво скрылась за дверью, чтобы случайно не попасться взбалмошной хозяйской дочке под горячую руку.

Я победно фыркнула.

«Вот бы и лорда Черствого Сухаря можно было так же легко изгнать из нашей жизни! Пусть морщится и занудно читает нравоучения другим ученицам. А папа наймет для меня нормального наставника. Остались же, в конце концов, в Аррейне учителя по этикету, которые не гнушаются работать с новой аристократией?»

На самом деле, за два месяца, прошедших с тех пор, как его величество объявил о своем решении принять меня на первом осеннем балу наступающего сезона, папе не удалось найти никого, кроме лорда Хартли. Но сейчас я готова была согласиться на самого захудалого провинциального учителя танцев. Кто угодно был бы лучше, чем этот двуличный жук!

— Ну ты у меня получишь, — мстительно пообещала я креслу, рядом с которым обычно стоял гувернер, наблюдая за моим попытками двигаться как положено благовоспитанной леди. — Вот так! — Я с силой впечатала каблуком по воображаемой ноге. — И вот так! И вот так!

— Если вы отрабатываете движения кадрили, которые я показывал вам на позапрошлом занятии, — раздался на пороге бесстрастный голос, — то рекомендую держать спину ровно. И после резкого удара пяткой следует сделать маленькую точку носком, выдерживая ритмический рисунок. В остальном же весьма недурно.

Повернувшись, я заметила у входа в комнату высокого худощавого гувернера — как всегда идеально выбритого, причесанного и отвратительно хорошо выглядевшего, несмотря на потрепанный сюртук и протертую в паре мест шляпу.

Поймав мой взгляд, он отточенно поклонился, снимая головной убор.

— Леди Ева.

Я только зубами скрипнула.

«Вот же лицемер! Весь такой правильный, чопорный, голоса не повысит, грубого слова не скажет. А за глаза...»

— Впрочем, — продолжил этот несносный тип, — рад, что сегодня вы находитесь в столь оживленном настроении, леди Мильтон. Самое время освежить в голове правила поведения за столом во время званого ужина.

Он дважды хлопнул в ладоши, и служанка, опасливо поглядывая на меня, внесла в гостиную поднос с пустыми тарелками и приборами. Я только глаза закатила. И в каком это, интересно, мире, для человека, только что в бешенстве пинавшего кресло, самым подходящим занятием считается унылое сидение на неудобном стуле? Ах, да. У таких же снобов, как и сам лорд Черствый Сухарь.

И тут мне в голову пришла блестящая идея. Если мстить лорду Хартли, то лучше всего делать это его же оружием.

А-рис-то-кра-ти-чес-ки.