Мой злейший лучший враг

Глава 4

Когда Алекс в очередной раз наклонился ко мне и, будто невзначай, прошептал:

— Морковка, а у тебя конспект не подгорит? Ты так ярко горишь от злости…

Я медленно повернулась к нему, с самым спокойным видом, хотя внутри всё кипело.

— Знаешь, Алекс, — сказала я тихо, но отчётливо, так чтобы услышали ещё два человека впереди, — если у тебя закончились аргументы, кроме тупых прозвищ, могу одолжить словарь синонимов. Там, кстати, на «глупый» вариантов намного больше, чем на «морковка».

Несколько человек в аудитории слегка прыснули от смеха. Алекс ухмыльнулся шире, но я увидела, как его брови чуть дёрнулись.

Он откинулся на спинку стула, сделал вид, что ему всё равно, и бросил:

— Ну хоть кто-то пользу от твоего филфака получит.

Я не удержалась и резко захлопнула конспект, повернувшись к нему.

Преподаватель поднял глаза от стола, и Алекс тут же притих, хотя уголок его рта снова предательски дрогнул. Но теперь тишина в аудитории была не на его стороне, а на моей.

Я ещё не до конца собралась с мыслями после того, как Алекс устроил своё «аплодисментное» представление, как на нашем занятии внезапно повисла пауза — преподаватель дал маршрут поиска аргументов для следующей темы, и часть групп начала обсуждать план работы. Мы сидели втроём: я, Светка справа и он слева, как и раньше слишком близко — и слишком уверенно.

Алекс прищурился, посмотрел на меня и, будто бы мимоходом, сказал громче, чтобы слышали те, кто рядом:

Слова сидели в воздухе как провокация с острым концом. Я почувствовала, как в животе поднялось раздражение, но лицо у меня осталось абсолютно спокойным. Это было его: устроить публичную провокацию, заставить меня замешкаться и, возможно, выдать нечто, что можно будет обсудить за моей спиной.

Преподаватель, не подозревая злого умысла, переводил взгляд с меня на Алекса с лёгким интересом — любил, когда студенты оживляют дискуссию. Я сделала глубокий вдох и встала. Сердце билось ровно; внутри было пусто — не от страха, а от концентрации.

— Хорошо, — сказала я громко и чётко. — Предложу пример из романтической традиции, где герой сначала кажется плоским архетипом, но потом раскрывается. Возьмём, к примеру,…

Я назвала автора, точный эпизод, привела цитату, процитировала ключевую фразу и тут же — потому что знала, что это сработает — хотела связать это с тем, что сказано было о «ролях», о которых он уже успел пошутить на паре. Но Алекс не собирался давать мне просто выступить: он снова полез с «подвохом».

— Но ведь это слишком очевидно, — перебил он, улыбаясь, как будто строит ловушку. — Не кажется ли тебе, что ты выбираешь лёгкие примеры? Покажи нам что-то нестандартное. Например, докажи, что герой, о котором ты говоришь, действительно несимпатичен в начале, а не просто нелюбим публикой. Давай аргументы, или оставим всё на эмоциях?

Тон был наскозь провокационный — он пытался сдвинуть фокус с текста на мою способность отстаивать аргументы. Цель — вывести меня из равновесия, заставить поспешить и ошибиться.

Я улыбнулась и шагнула дальше: вместо того чтобы защищаться, я переформулировала его вызов как часть своей речи. Это был маленький приём: не давать врагу контролировать сюжет.

— Интересно, — произнесла я, глядя прямо на Алекса, — ты просишь доказать не то, что я выбрала лёгкий пример, а предлагаешь критерий оценки: «быть несимпатичным». Так — давайте определимся, что мы называем симпатией в тексте: это реакция читателя, или то, как герой себя представляет перед другими персонажами? Если второе, то цитата, которую я привела, именно показывает, как герой инсценирует образ простака, чтобы скрыть уязвимость. И если вы, Алекс, хотите доказательств — давайте разберёмся, как эта инсценировка работает на уровне диалога и свободной инверсии.

Я привела ещё две короткие выдержки, связала их с теорией — и, что важно, не стала просто цитировать, а дала микроанализ: почему именно употреблена та или иная синтаксическая конструкция, какую функцию она выполняет и как меняется тон в диалоге. Я видела, как по аудитории проходят одобрительные движения: кто-то делает пометки, кто-то кивает. Моё выступление зацепило слушателей именно потому, что я не пыталась кричать громче его — я стала более точной.

Алекс сперва слегка побледнел: его трюк сорвался, потому что он рассчитывал на мою растерянность, а получил чёткую, выверенную речь. Он вглядился в меня и, как будто пытаясь вернуть инициативу, задал вопрос преподавателю:

Преподаватель, впечатлённый моей аргументацией, ответил спокойно:

Это было как маленький суд: авторитет преподавателя на моей стороне разрядил напряжение. Алекс прикусил губу, и я заметила, что его ухмылка стала краешком менее надменной. Но он не собирался сдаваться так просто: когда семинар закончился и аудитория начала расходиться, он сделал второй ход — более личный и рискованный.

У выхода из аудитории он встал так, чтобы закрыть мне путь. За его плечом уже стояли ребята из его компании — не для подстраховки, а для эффекта. Он посмотрел прямо в мои глаза и, понижая голос, сказал так, чтобы услышали те, кто рядом:

Я поняла, что он намекает на то, что может устроить какой-то телесный или организационный подвох: например, специи уронили, тетрадь утащили — словом, элемент неожиданности. Я посмотрела на него — без страха, с ровной уверенностью — и решила, что ответ будет не только словом, но и действием.

— Давай, — сказала я. — Посмотрим.

Он кивнул, довольный собой, и растянул улыбку: «Увидимся позже».

Я вышла со Светой, и в голове уже крутился план: если он хочет подставу, то пусть это будет подстава, где проиграет он. Не потому что я хочу ему просто навредить, а потому что правила этой игры — быть смелой и быть точной. И у меня был козырь.

Мы вышли в коридор — и прежде чем к нам успели подойти остальные, Света уже потянула меня за руку к одному из пустых уголков возле вешалок. Её глаза сияли так, будто она только что придумала идею для безумно удачной мести.

— Ну, давай так, — прошептала она, как будто это важно сохранить в секрете от всех: — что будем делать с этим умником?

Я вздохнула и позволила себе улыбнуться. План должен был быть таким, чтобы причинить ему только чувство лёгкого конфуза и при этом сохранить приличия — никакой грязи, никаких подлогов, просто точный, умный ответ, действие, которые он не сможет смыть шутками.

Светка начала пулей перечислять варианты, а я ловко отбивала каждый, оценивая риск:

— Можно устроить ему публичную «проверку» — подбросить вопрос преподавателю заранее, чтобы в нужный момент поставить его в неловкое положение.

— Тогда — словесный трюк, — предложила она. — Ты заранее подготовишь пару фраз по теме, которые выглядят как нейтральный анализ, а на самом деле попадут в больное место его самолюбия. Он плюнет, и все поймут, что это хитроумная ответка.

— Подойдет, — кивнула я. — Но надо так, чтобы это выглядело не как «месть», а как умный ход в дискуссии.

— Ладно, — Светка задумалась. — Ещё вариант: сделать вид, что ты растерялась, сбросить всё в шутку, а потом, когда он начнёт смеяться, потрясти его фактами. То есть — сначала слабинка, потом удар.

— Это рисковано. Он любит экспрессивные сцены, и у него круги друзей, которые могут подыграть. Нам нужно, чтобы реакция была однозначно на моей стороне, — ответила я.

Она расправила плечи и предложила следующий план, уже более технический:

— Поменять презентацию местами: если он готовит что-то сам, ты заранее подготовишь слайд с уточняющим вопросом, который он не сможет быстро проглотить. Но это может выглядеть мелко.

— Согласна, мелко, — покачала головой я. — Лучше — интеллектуальная ловушка: сделать такой связный анализ, что его шуточки просто потеряются. Чтобы он остался при своих словах, а все увидели, что я дала куда более ценную мысль.

Светка радостно захлопала в ладоши:

Мы проговорили ещё пару мелочей: какие цитаты будут наиболее беспроигрышными, как расставить акценты в тексте, какие места лучше обойти, чтобы не переходить на личное. В итоге у нас сложился простой, но хитрый маршрут:

Не реагировать на провокацию сразу — сохранять невозмутимость.

Когда вызовут или подколют — ответить коротко, с одной меткой цитатой и аналитической заметкой, которая переведёт дискуссию в академическую плоскость.

После своей реплики добавить маленькую шутку в сторону обобщения (не по-хамски), чтобы аудитория смягчила тон и поняла, где правда, а где лишь пустая насмешка.

— Это будет как шахматный мат в три хода, — подытожила Светка. — Никакой грязи, лишь ум и стиль. Ты — актриса. Я — режиссёр.

Я улыбнулась ей в ответ: план мне подходил. Мы сочинили пару фраз, которые звучали бы естественно в контексте занятия, но в то же время имели тот самый укол, который заставит его замолчать.

Остаток пар прошёл без эксцессов. Мы сели, записывали, поднимали руки, отвечали — обычная работа: лекции, короткие обсуждения, пара вопросов у доски.

Вечером, как всегда, мы забились в нашу комнатку в общежитии с ноутбуками и горячим чаем. На столе лежали учебники, распечатки, пачка разноцветных ручек. Светка открыла блокнот и, размахивая ручкой, продолжила подшучивать, будто план уже осуществлён и сцену обсуждают на премьере.

— Представляю, как он будет краснеть, если ты ответишь красиво, — тихо смеялась она. — Но главное — чтобы это выглядело естественно.

Мы взялись за домашние задания: рефераты, конспекты, правки. Иногда делали паузу, обсуждали цитаты, иногда просто молчали — уставшие, но довольные. В такие вечера легко понимать, что за спиной есть тот, кто поддержит — не обязательно в кулачном смысле, а своим присутствием и идеями.

Когда я проверяла материал для завтрашней пары, в голове уже складывались фразы, которые должны были лечь в мою «ответку»: чёткие, немного ироничные, но прежде всего — академичные. Я знала, что главное — не переиграть, не переходить в личные выпадки, а показать силу аргумента. И эта мысль грела больше, чем самый хлёсткий сарказм.

Мы допивали чай. Светка встала и, широко улыбнувшись, хлопнула меня по плечу:

Я выключила ноут и посмотрела в окно на огни кампуса. Ночь была тёплая для сентября, и в голове звучал единственный вопрос: кто же из нас двоих ошибётся первым — тот, кто делает ход, или тот, кто отвечает метко?