Попаданка в тело обреченной жены

Глава 11 В запретной части замка меня ждали вещи, которых не должно было остаться после умирающей жены

После разговора с Рэйвеном, в котором он впервые прямо признал, что в этом доме боятся не моей слабости, а памяти, я уже не могла смотреть на спальню как на единственную сцену своей войны.

Да, здесь меня травили.

Да, здесь прятали чашки, шептались за дверью и называли покоем то, что было медленным усыплением.

Но чем яснее становилась схема, тем сильнее я чувствовала: главная правда лежит не в этой комнате. Здесь только дожимали. Началось раньше. В другом месте. В другой части дома. В тех письмах, о которых Рэйвен сказал слишком мало, чтобы я успокоилась, и слишком достаточно, чтобы перестать сомневаться: прежняя Мирен действительно успела подойти к чему-то опасному.

А значит, умирающая жена должна была где-то оставить больше, чем одно письмо в шкатулке.

Нисса принесла завтрак уже после полудня.

Точнее, назвала это завтраком. По сути — поднос с бульоном, сухим хлебом, слабым чаем и слишком внимательным взглядом, который говорил не “поешьте, госпожа”, а “пожалуйста, не падайте хотя бы до вечера”.

Я съела почти все.

Не потому, что внезапно захотелось жить по их правилам. Потому, что впервые за все эти дни начала смотреть на силы как на оружие. Слабая женщина здесь удобна для всех. Живая, злая и ходящая — уже нет.

Нисса наблюдала, как я доедаю бульон, с таким осторожным облегчением, будто каждый глоток отнимал у дома еще по одному удобному предлогу снова объявить меня слишком хрупкой для правды.

— Мне нужна одежда для прогулки, — сказала я.

Ложка в ее пальцах звякнула о край чашки.

— Госпожа?

— Я не собираюсь бежать из замка. Пока. Но если мне позволено дышать, значит, позволено и идти.

— Милорд велел…

— Милорд велел держать при себе тех, кто пытается меня отравить. Так что его распоряжения мне сейчас нравятся не все.

Нисса опустила глаза.

Именно так я и поняла, что мысль правильная. Если бы прогулка по дому действительно была невозможной, она бы испугалась иначе — резко, почти панически. Но нет. В ее страхе было что-то другое. Знание.

— Есть часть замка, куда вам нельзя, — сказала она очень тихо.

Вот оно.

Не “куда вам тяжело будет дойти”. Не “вы слишком слабы”. Сразу — нельзя.

Я отставила чашку.

— Какая часть?

Она молчала.

Я ждала.

В последние дни я уже слишком хорошо поняла одну вещь: правда в этом доме редко выходит с первого толчка. Ее приходится вытаскивать из людей не силой даже — неотступностью.

— Восточное крыло, — прошептала Нисса наконец. — Старые комнаты.

— Чьи?

Она подняла на меня глаза и тут же отвела.

— Ваши. Раньше.

Я замерла.

Мои.

Не эти темные, душные покои больной жены, где держали чашки, пузырьки и тяжелые шторы. Значит, у Мирен когда-то были другие комнаты. И если после болезни ее перевели сюда, то сделано это было не только ради “удобства ухода”. Женщину отселяют от ее пространства не когда хотят утешить. Когда хотят лишить ее опоры.

— Почему меня сюда перевели? — спросила я.

Нисса сжала передник.

— После… после вашего последнего срыва, госпожа.

Я почти улыбнулась.

Еще одно прекрасное слово.

Срыв.

В этом доме так удобно называли все, что делало Мирен опасной. Попытка сопротивляться. Отказ пить. Крик. Требование пустить в собственные комнаты. Любое движение к правде.

— И что я сделала во время этого “срыва”?

Нисса долго молчала.

Потом выдохнула:

— Вы пытались добраться до восточной башни. Кричали, что там осталось то, что они не успели у вас отнять.

У меня по спине прошел холод.

Все.

Вот и след.

Не абстрактный страх. Не женская тревога. Конкретное место.

— Что в башне? — спросила я.

— Я не знаю.

— Ложь.

Она беспомощно качнула головой.

— Я правда не знаю, госпожа. Но после того дня туда велели никого не пускать. Даже убираться ходят только по приказу леди Эвелин. И то не все комнаты.

Конечно.

Если у женщины, которую почти довели до смерти, где-то есть личное пространство, до которого она рвалась уже в полубезумии от боли и настоев, значит, там осталось именно то, чего дом боится больше всего.

Я встала.

Нисса побледнела.

— Госпожа, нет.

— Да.

— Вам нельзя.

— Тем более да.

Тело было против.

Каждое движение отзывалось тянущей слабостью, коленям не хватало твердости, под кожей все еще жила та жуткая ватность, которую, наверное, и выращивали в Мирен месяцами, чтобы однажды слово “не могу” стало для нее естественным. Я ненавидела это “не могу”. И именно потому теперь шла сквозь него медленно, расчетливо, упрямо.

Нисса помогла мне одеться.

На этот раз без лишних споров. Серое теплое платье, шерстяная накидка, волосы просто собраны шпильками. Не госпожа к ужину. Женщина, которая идет туда, куда ей давно запретили даже думать.

— Если нас увидят… — начала Нисса.

— Тогда ты скажешь, что я заупрямилась, а ты не смогла остановить.

— Это не спасет.

— Нет. Но даст тебе повод сделать вид, что ты не со мной.

Она смотрела с болью.

Странной, почти личной. И я вдруг поняла: за эти дни между мной и этой девочкой уже возникло то, чего здесь, вероятно, быть не должно. Не доверие даже. Общее знание. А знание в таких домах всегда сближает быстрее, чем доброта.

Мы вышли из спальни через боковой коридор.

Не главный, не парадный. Тот, по которому ходили слуги с горячей водой, бельем и подносами, пока наверху умирала законная жена. Каменные ступени были узкими, стены — холодными, воздух пах воском, пылью и старым домом, который слишком давно привык скрывать свои гнилые места под тяжелыми коврами и фамильными портретами.

По пути нам почти никто не встретился. И именно это было подозрительно. Слишком легко. Слишком пусто. Дом, где каждый шорох служил порядку, сейчас будто дал мне пройти. Или наблюдал, не вмешиваясь, чтобы посмотреть, насколько далеко я дойду сама.

Восточное крыло началось с галереи, где окна были выше и уже, а камень — темнее. Здесь почти не чувствовалось жилого тепла. Не заброшенность даже. Сознательное, холодное отсечение. Как будто часть замка решили не разрушать, а просто отодвинуть в прошлое, где она будет стоять, пыльная и молчаливая, но все еще слишком опасная для тех, кто знает, что именно там было.

— Вот, — прошептала Нисса.

В конце коридора виднелась дверь с темным железом по дереву. Без охраны. Но это ничего не значило. Иногда лучший замок — не стражник, а долгий, вбитый в людей страх приближаться без разрешения.

Я подошла.

Пальцы легли на холодную ручку.

И в ту же секунду сердце ударило так резко, будто тело Мирен узнало место раньше меня.

Не память картинкой.

Тянущая, глубинная дрожь, как если бы кости сами вспомнили дорогу.

— Вы были здесь счастливы, — вырвалось у Ниссы почти шепотом.

Я обернулась.

— Что?

Она смотрела на дверь.

— До всего. Здесь были ваши комнаты. Кабинет. Маленькая гостиная. Комната для вышивания. И башня, куда вы любили уходить с книгами.

Любили.

От этого слова в груди стало странно пусто. Мирен не была только больной женой. Не только женщиной с чашкой в руке и страхом в глазах. У нее была жизнь. Привычки. Любимые комнаты. Башня с книгами. Значит, тем страшнее было то, как тщательно ее выдавили из собственного пространства, переселив туда, где легче следить, лечить и ждать конца.

Я нажала ручку.

Дверь оказалась не заперта.

Вот это удивило сильнее всего.

Значит, не боялись физического проникновения. Боялись, что сама Мирен уже слишком слаба, чтобы дойти сюда. И почти не ошиблись.

Комнаты встретили меня пылью, полумраком и запахом закрытого воздуха. Но под всем этим жило и другое — остаток чьего-то личного порядка. Не музей. Не склад. Жизнь, резко прерванная и не до конца стертая.

В маленькой гостиной все еще стояло кресло у окна с вышивальной рамой, на которой остался недошитый узор. На столике — засохшая чернильница и стопка книг. На стене — две акварели с морским берегом. На каминной полке — фигурка фарфоровой лани, тонкая, почти смешная среди всей этой мрачной фамильной тяжести.

И именно это меня добило.

Не величие. Не роскошь.

Обычные, человеческие следы женщины, у которой была своя комната, свои занятия, свое время и свой вкус. Женщины, которую потом перевели в спальню покойницы еще до настоящей смерти.

— Они не должны были это оставить, — прошептала Нисса.

— Почему оставили?

— Наверное, думали, вы сюда не дойдете.

Я кивнула.

Хорошо.

Именно на этом они и погорят.

Я прошла дальше, в кабинет.

Здесь было почти темно. Плотные шторы закрывали два окна, и только полосы серого света резали комнату на узкие прямоугольники. Стол. Полки. Ящики. Карта на стене. Несколько коробок у камина. Все это выглядело так, будто в один день хозяйка встала, вышла и больше не вернулась. Слишком аккуратная остановка. Слишком неестественная. Потому что в реальной жизни люди оставляют после себя хаос, если их уводят насильно. А здесь хаос успели пригладить. Значит, приходили. Перебирали. Искали.

Я подошла к столу.

Верхний ящик пуст.

Второй — письма, но почти все хозяйственные, безопасные, сухие. Счета, поставки, список тканей, записка от переплетчика. Третий заклинило. Я дернула сильнее, и в этот момент что-то внутри меня вспыхнуло.

Не мысль.

Воспоминание.

Не полное, но уже почти настоящее: дрожащие пальцы Мирен, спешно отодвигающие с полки синюю книгу, нажатие на деревянный выступ под столешницей, короткий щелчок.

Я замерла.

Сердце застучало в горле.

Тело помнит.

Не “может быть”. Не “кажется”. Помнит.

Я отодвинула взглядом книги на нижней полке. Синяя, толстая, без названия. Нажала на выступ под столом.

Щелчок.

Открылся не ящик. Тонкая боковая панель внутри, почти невидимая, пока не знаешь.

Нисса тихо вскрикнула.

За панелью лежали две вещи.

Маленький ключ.

И плотный сверток, перевязанный темной лентой.

Руки дрожали уже не от слабости.

Я развернула ленту.

Внутри оказались еще письма. Много. И поверх всех — лист с тем же почерком, что в шкатулке.

“Если они добрались и сюда, значит, я не успела. Башня. Не ищи правду внизу. Ее там уже поправили под удобный вид”.

Башня.

Вот почему Мирен рвалась туда во время своего “срыва”. Вот почему комнаты закрыли. И вот почему внизу, у каминов и за хозяйским столом, уже давно жили только вычищенные версии событий.

Настоящее лежало выше.

Там, где еще не успели все поправить.

— Госпожа… — прошептала Нисса. — Нам надо уходить.

Я подняла голову.

— Почему?

— Потому что если это найдут у вас…

— То станет окончательно ясно, что я уже не умирающая жена, а опасность.

Она побледнела.

И в этот момент за дверью послышались шаги.

Не случайные.

Тяжелые. Мужские.

Один человек.

Неторопливо.

Как тот, кто идет не мимо, а именно сюда.

Мы с Ниссой переглянулись.

Я сгребла письма обратно в сверток, ключ спрятала в рукав и только успела прижать бумаги к груди, когда ручка двери пошевелилась.

Не открылась.

Сначала пошевелилась.

Кто-то снаружи проверял — заперто ли.

Потом раздался голос.

Глухой, мужской, лениво-опасный.

Варден.

— Миледи? — протянул он. — Какое редкое чудо. Вас потянуло именно в ту часть дома, куда ходят только те, кто или слишком много знают, или уже ничего не боятся.

Я смотрела на дверь и чувствовала, как слабость снова поднимается от ног вверх.

Не вовремя.

Слишком не вовремя.

Но теперь у меня в руках было больше, чем подозрения.

В запретной части замка меня ждали вещи, которых не должно было остаться после умирающей жены.

А значит, Мирен действительно не умерла в тумане.

Она воевала.

И я только что вошла в ее незаконченный бой.