Попаданка в тело обреченной жены

Глава 8 Меня лечили так старательно, будто очень боялись моего выздоровления

После моих слов о том, что я вернулась раньше, чем все успели окончательно переставить мебель в моей жизни, ужин не рассыпался только потому, что в таких домах людей с детства учат есть рядом с ненавистью так же спокойно, как рядом с супом.

Слуги двигались тише.

Варден смотрел на меня с тем выражением ленивого интереса, с каким обычно наблюдают не за скандалом, а за редкой охотой: вот-вот кто-то вцепится кому-то в горло, и тогда станет ясно, кто здесь слабее, чем казался. Лиора сидела чуть в стороне, уже не на моем месте, но слишком заметная в своей светлой покорности. Эвелин держала спину идеально прямо, как человек, который решил не проигрывать сцену лицом, если пока нельзя выиграть ее словами.

А Рэйвен…

Рэйвен молчал так, будто весь стол, свечи, фарфор, яства, слуги и родственники существовали не вокруг ужина, а вокруг одной неприятной задачи: как удержать живую жену в рамках, не устроив при этом открытой войны у всех на глазах.

И именно потому я впервые начала понимать, насколько старательно меня здесь лечили.

Не чтобы спасти.

Чтобы управлять.

— Ты совсем ничего не ешь, — сказала Эвелин спустя несколько минут, когда молчание стало уже слишком густым даже для этого дома.

Я подняла на нее глаза.

Вот она. Первая игла. Не про чашки. Не про рассадку. Не про письмо, спрятанное у меня под корсажем. Про тело. Про слабость. Про удобный возврат к роли больной женщины, которую можно отодвинуть от любого неудобного разговора самым мягким в мире способом — заботой.

— Возможно, потому что меня слишком долго кормили не тем, чем следовало, — ответила я.

Лиора вздрогнула.

Варден тихо выдохнул сквозь нос, почти с интересом. А Эвелин не изменилась в лице. Но я уже видела: да, каждое мое слово сейчас для нее не дерзость даже. Риск. Потому что я перестала говорить как больная и начала говорить как человек, который выносит на свет саму схему.

— Ты все еще слаба, — произнес Рэйвен.

— И вы все очень заботитесь, чтобы это не изменилось, — сказала я.

На этот раз молчание резануло даже воздух.

Рэйвен отложил нож.

Медленно.

Никакой грубости. Но в этом движении было столько собранного раздражения, что я поняла: да, бью точно. Не по факту измененной жизни за столом. По методу. По самому механизму, которым меня удерживали наверху в слабости, страхе, послушании и тумане.

— Хватит, — тихо сказал он.

— Нет, милорд. Мне как раз начинает казаться, что хватало этого слишком долго.

Эвелин вмешалась сразу:

— Мирен, ты не в том состоянии, чтобы делать выводы из каждого взгляда и слова.

Я почти улыбнулась.

Потому что вот оно снова. Мое состояние. Не их действия. Не странные настои. Не лекарь, говоривший о дозировках. Не другая женщина у стола. Мое состояние. Сколько удобства помещается в эти два слова, если женщину нужно лишить права на собственную реальность.

— Вы правы, — сказала я спокойно. — Я не в том состоянии. Именно поэтому особенно хорошо чувствую, когда меня пытаются не поднять, а удержать лежащей.

Варден поднял бокал и посмотрел на меня поверх края стекла.

— Брат, кажется, твоя жена сегодня выздоровела опаснее, чем рассчитывал лекарь.

Эвелин бросила на него ледяной взгляд.

Рэйвен — тоже.

А я впервые посмотрела на Вардена внимательнее. Красивое лицо, слишком легкая улыбка, жесткая складка у рта. Из тех мужчин, которые редко делают грязную работу сами, но любят стоять рядом, когда ее делает кто-то другой, и потом отпускать язвительные замечания, будто наблюдали всего лишь семейную неловкость, а не чужое медленное убийство.

— Вы были разочарованы, лорд Варден? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Чем именно?

— Что я не умерла достаточно вовремя, чтобы всем стало проще.

Вот после этого даже Лиора подняла на меня глаза.

Не испуганно. Внимательно. И я тут же поняла: да, эта женщина не глупа. Она уже слышит не только мой тон, но и нерв всей ситуации. И сейчас, скорее всего, решает — я действительно опасна, или меня еще можно записать в истеричные остатки больной жены. Хорошо. Пусть решает быстрее.

Рэйвен отодвинул стул.

— Ты идешь наверх.

Я не шелохнулась.

— По приказу или из заботы?

— По необходимости.

— Для кого именно? — спросила я.

И тут впервые увидела, как в нем вспыхивает не просто мрачная сдержанность. Настоящая злость. Не громкая. Тем опаснее. Потому что злость мужчин вроде него всегда рождалась не на поверхности. Глубоко. Там, где их лишают привычной власти над формой разговора.

— Для тебя, — сказал он.

Ложь.

Не вся, возможно. Но ложь. Потому что если бы все это действительно было только для меня, не было бы ни другой женщины у стола, ни разговоров о дозировках, ни этого вязкого, общего ожидания, что я стану тише.

— Нет, — сказала я. — Меня лечили так старательно, будто очень боялись моего выздоровления.

На этот раз Рэйвен встал.

Не резко. Но так, что слуги у стены опустили глаза. Эвелин сжала салфетку в пальцах. А Варден перестал улыбаться.

Все. Попала туда, куда нужно.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — произнес Рэйвен.

— А вы, похоже, слишком хорошо знаете.

Он шагнул ко мне.

Вблизи его лицо выглядело еще жестче — темные глаза, усталость, злость, какая-то въевшаяся внутрь ночная тень. И если бы я не знала уже достаточно, возможно, испугалась бы этого мужского давления — тихого, почти неощутимого со стороны, но очень физического, когда сам воздух рядом с ним требует, чтобы женщина стала послушнее.

Но я знала.

Письмо жгло кожу под платьем. Мирен уже успела назвать вещи своими именами до меня. И это давало странную, почти чужую силу.

— Встань, — сказал он.

— Не могу, — ответила я честно. — Но это не потому, что вы меня бережете.

И именно на слове “не могу” тело предало.

Слабость накрыла резко, как волна ледяной воды. Стены качнулись. Свет свечей на секунду расплылся. Я успела ухватиться за край стола, но пальцы почти тут же онемели. Мир поплыл вбок.

Рэйвен оказался рядом раньше, чем я успела понять, как встал из-за своего места.

Его рука легла мне на локоть — крепко, уверенно, слишком привычно. И именно это стало еще одним ударом. Не потому, что он прикасался. Потому, что тело Мирен отреагировало на него мгновенно: не доверием, нет. Слишком сложной памятью. Как будто это прикосновение уже бывало в двух версиях — однажды спасало, однажды ломало. И я пока не знала, какая из них опаснее.

— Хватит, — сказал он тише. Уже мне одной.

— Нет, — выдохнула я.

— Ты упадешь.

— А вы этого, кажется, уже слишком долго ждали.

Он дернулся так, будто я ударила не словом, а рукой.

И вот тогда произошло то, чего не ждали, кажется, вообще никто из сидящих за столом.

Лиора встала.

Не Эвелин. Не Варден. Не слуги. Именно Лиора.

— Довольно, — сказала она неожиданно твердо. — Если ей плохо, хватит спорить прямо сейчас.

Я повернула голову настолько, насколько смогла.

Лицо у нее было бледным, но уже без прежней мягкой растерянности. И в этот момент я поняла: эта женщина, возможно, сидела у чужого стола слишком уверенно, но не была готова к открытой расправе при свечах. Значит, либо играла в этом меньше, чем мне показалось, либо просто не любила кровь, когда та становится слишком видимой.

Эвелин поднялась следом.

— Мирен, ты возвращаешься наверх.

Вот так. После моей слабости они снова решили перевести все обратно в старую схему. Болезнь. Усталость. Больная жена не выдержала ужина, потому что слишком перевозбудилась. Удобно. Очень.

Но теперь я уже видела за этим прозрачную стену.

Я позволила Рэйвену поднять меня. Не из доверия. Из расчета. Если начну вырываться, рухну. А мне нужно было сохранить силы и письмо. Рядом со мной сейчас были люди, которые мастерски умели превращать слабость женщины в аргумент против нее. Нельзя было дарить им это больше необходимого.

— Отведите миледи, — приказал Рэйвен слугам.

Я усмехнулась сквозь тошноту.

— Миледи. Как красиво вы вспоминаете это слово, когда мне плохо при свидетелях.

Он ничего не ответил.

И именно это стало ответом.

Меня почти несли обратно по лестнице.

Нисса, вызванная откуда-то из коридора, была белее простыни. По ее лицу я видела: да, дом уже понял, что сегодняшний ужин стал не просто неловкостью. Трещиной. Потому что я успела вслух сказать слишком многое.

Когда дверь спальни закрылась, я сразу оттолкнула руки слуг.

— Все вон.

Нисса не шелохнулась.

— Госпожа…

— Все. Вон.

Голос вышел слабым, но достаточно резким. Остались только мы с ней.

Я села на край кровати, с трудом выровняла дыхание и закрыла глаза. Внутри все дрожало — не только от болезни. От ярости. Потому что теперь я уже ясно видела, как это устроено. Стоит женщине начать говорить опасно точно, как ее тут же возвращают в категорию тела: слабого, изможденного, нуждающегося в постели, настое, уходе и тишине.

— Вам надо лечь, — шепнула Нисса.

— Да, — ответила я. — Но сначала ты скажешь мне, почему они так испугались именно сегодня.

Она моргнула.

— Испугались?

— Не ври. До ужина я была просто неожиданно живой. А после — стала проблемой.

Нисса смотрела на меня так, будто не знала, можно ли вообще вслух произносить такие вещи. Потом подошла ближе и почти шепотом сказала:

— Потому что вы не должны были столько помнить, госпожа.

Я замерла.

— Что именно помнить?

— Не знаю. Но раньше… когда вам становилось лучше, вас опять лечили сильнее.

Холод прошел по спине.

Вот оно.

Не хаос. Не ошибки. Не слабость лекаря. Регулировка. Как только Мирен поднималась, ее глушили снова. Тише. Ниже. Слабее. Значит, меня лечили так старательно не потому, что боялись моей смерти. Потому, что боялись выздоровления.

Я легла медленно.

Письмо под корсажем царапало кожу, словно напоминая: это не подозрения. Это уже история, в которой прежняя хозяйка тела дошла до той же правды и не успела дожить до конца.

Нисса поправляла подушки дрожащими руками.

— Они завтра опять пришлют лекаря? — спросила я.

— Наверное.

— Хорошо.

Она уставилась с ужасом.

— Госпожа?

Я открыла глаза.

— Хорошо. Пусть приходят. Если они так боятся моего выздоровления, значит, именно к нему я и пойду.

Нисса смотрела, не моргая.

И в этот момент я поняла: да, в ее лице уже нет только страха. Есть что-то еще. Не надежда даже. Первое осторожное, почти невозможное чувство, что, может быть, на этот раз женщина в этой постели не даст сделать из себя удобный труп.

Я отвернулась к окну.

Там висело серое небо и черный шпиль башни. Дом снаружи казался спокойным. Каменным. Вековым. Из тех, где все давно продумано: кому жить, кому молчать, кому сидеть у стола, а кому исчезнуть тихо, с удобным диагнозом и правильными словами о хрупком здоровье.

Но теперь я уже видела трещину в этом порядке.

И этой трещиной была я.

Потому что меня лечили слишком старательно.

Так старательно, будто очень боялись, что однажды я все-таки открою глаза и останусь жива не только телом, но и памятью.