Предатель. Право на ошибку (СИ)

ГЛАВА 40

— Псих! — Денис отползает к своей машине, оставляя на черном асфальте кровавые разводы. Его лицо, еще недавно надменное и холеное, превратилось в месиво — разбитый нос, рассеченная бровь, на подбородке уже наливается багровый кровоподтек. — Ты... ты ненормальный! Ты мне нос сломал! Я тебя засужу! У меня связи...

— Убирайся, — Рома делает шаг к нему, заставляя Дениса вжаться в дверцу своего "Майбаха". — И чтоб я тебя больше не видел рядом с ней. Урою, ублюдок. Мне терять нечего.

В его голосе столько леденящей убежденности, что даже у меня по коже бегут мурашки. Это не пустая угроза — он действительно способен на всё.

Денис, видимо, тоже это чувствует. Он пытается нащупать ручку двери. Неуклюже забирается в салон, роняя ключи, чертыхаясь сквозь разбитые губы.

Хлопает дверью, и визг шин по мокрому асфальту разрезает ночную тишину. Темный силуэт машины растворяется в темноте, оставляя после себя запах паленой резины и мой животный страх.

А я всё сижу на холодном асфальте, трясусь как в лихорадке. Колено саднит, на порванных колготках расплывается кровавое пятно. В ушах звенит от пережитого ужаса, а перед глазами всё ещё стоит его безумный взгляд.

Адреналин схлынул, оставив после себя опустошающую слабость. Ноги как ватные, руки дрожат так, что я с трудом могу ими пошевелить.

— Тише, маленькая, — Рома опускается рядом, осторожно притягивает к себе. — Всё закончилось. Я здесь. Никому не дам тебя обидеть.

Его руки слегка подрагивают, когда он гладит меня по спине — почти невесомо, будто боится причинить боль. И от этого контраста — звериной ярости минуту назад и такой осторожной нежности сейчас — слёзы наворачиваются на глаза.

— Откуда ты... — говорю хрипло, во рту пересохло.

— Алина позвонила, сказала, что ты задерживаешься, — он на секунду замолкает, прижимая меня крепче. — А я... просто почувствовал неладное. Знаешь, как в фильмах показывают — вдруг сердце сжалось, и всё внутри закричало "беги к ней"...

Его руки такие тёплые, надёжные. Как раньше — до всех этих кошмаров с разводом, до Миланы, до пропасти, что разверзлась между нами. А сейчас мы сидим на холодном асфальте посреди пустой парковки, и он прижимает меня к себе так, словно боится отпустить. Будто эти месяцы порознь были просто дурным сном.

— Ты дрожишь вся, — шепчет он, снимая пальто и укутывая мои плечи. — Пойдём, я отвезу тебя домой. Дети спят, я их уложил перед тем, как поехать сюда.

И в этот момент я понимаю — как бы больно он меня ни ранил, как бы сильно мы ни ошибались оба, есть вещи неизменные. Как его способность чувствовать, когда я в беде. Как готовность примчаться на помощь, даже когда мы больше не вместе. Как эти руки, что могут быть и смертельно опасными для врага, и бесконечно нежными для меня.

В желтом свете фонаря его лицо кажется высеченным из камня — жёсткие черты, желвак на скуле всё ещё подрагивает от ярости. Но взгляд... взгляд совсем другой. Тревожный, нежный, родной до боли.

— Нужно обработать твоё колено…

Он помогает мне подняться, придерживая за талию. Ноги всё ещё дрожат, колено простреливает болью при каждом шаге. Рома замечает это:

— Обопрись на меня сильнее. Не торопись.

Медленно идём к машине. Ночной воздух пропитан запахом мокрого асфальта и снега на обочинах, который почти растаял, образуя слякоть. Фонари отбрасывают наши тени — длинные, искаженные, сплетающиеся друг с другом.

— Ключи, — вспоминаю я. — Они упали где-то здесь...

— Я отвезу тебя. За машиной завтра пришлю водителя.

Его "Мерседес" припаркован неподалёку — чёрный силуэт в темноте. Видно, что он примчался как был, с деловой встречи — на заднем сиденье папки с документами.

— Скажи честно, Ром, ты за мной следишь? — спрашиваю, когда он усаживает меня на переднее сиденье.

— Нет, — Рома заводит мотор, в салоне становится теплее. — Просто иногда проезжаю мимо. Убедиться, что ты в порядке.

— Зачем?

— А ты как думаешь? — он внимательно смотрит на дорогу. — После всего, что между нами было... Я не могу просто перестать беспокоиться. Ты мать моих детей. Мы столько пережили вместе… Ты...

Замолкает, крепче сжимая руль. За окном проносятся ночные улицы — пустые, влажные от тающего снега. В стёклах отражаются разноцветные огни витрин, вывесок, светофоров.

— Останови, — вдруг прошу я.

— Что такое? Тебе плохо?

— Нет, просто…

И тут меня накрывает.

Слёзы появляются внезапно, начинаю дрожать всем телом. Пережитый страх, напряжение последних минут — всё вырывается наружу.

— Я так испугалась...

Рома резко тормозит, съезжая на обочину. Поворачивается ко мне:

— Тише, тише...

— Я правда думала... когда он схватил меня… Мне показалось, у него был нож… — слова путаются, перемешиваются со всхлипами. — Первая мысль была о тебе. Мне... мне так тебя не хватает! Я скучаю...

Он молча притягивает меня к себе. Его руки — сильные, надёжные — обнимают так осторожно, словно я хрустальная.

Уткнувшись в его плечо, чувствую знакомый запах, и от этого только сильнее накатывают слёзы.

— Всё хорошо, — шепчет он, поглаживая мои волосы. — Тебе нужно успокоиться. Поехали домой, обработаем раны и поговорим.

Поднимаю голову — его лицо так близко. В полумраке салона его глаза кажутся почти чёрными. На виске пульсирует жилка — как раньше, когда он сильно волновался.

— Рома...

— Не сейчас, — он легко касается моей щеки, стирая слёзы. — Дома. Всё обсудим дома.

Киваю, не в силах говорить. Он прав — нам нужен серьёзный разговор. Без спешки, без недомолвок. Обо всём, что случилось. О Милане, о моей работе, о наших ошибках.

Может, не всё потеряно? Может, иногда нужно дойти до самого края пропасти, чтобы понять — что действительно важно? Чтобы осознать — некоторые узы не рвутся, не истончаются, не исчезают. Они просто ждут, когда мы найдём в себе силы и мудрость вернуться к тому, что по-настоящему ценно.

А пока мы едем по ночному городу, и его рука лежит на моей ладони — тёплая, успокаивающая. Как двадцать лет назад, когда весь мир был впереди.

И, может быть, ещё не поздно всё исправить?