Предатель. Право на ошибку (СИ)

ГЛАВА 41

Дома, на залитой мягким светом кухне, Рома достаёт аптечку из шкафчика. Движения точные, привычные, словно и не было этого времени врозь.

Он открывает пузырёк с перекисью. Запах лекарства смешивается с ароматом его привычного одеколона, от чего перехватывает дыхание — слишком много воспоминаний.

Он склоняется над моим коленом, осторожно промакивая ссадину. Костяшки его пальцев сбиты после драки, на манжете рубашки — капли крови. Моей? Дениса? Его собственной?

— Прости... Если бы я пришёл раньше... Господи, если бы я успел...

В его движениях столько бережности, что к горлу подступает ком. Этот контраст — звериной ярости там, на парковке, и такой осторожной нежности сейчас — выбивает из колеи сильнее, чем всё произошедшее.

— Ты вообще не должен был приходить, — шепчу сквозь непрошеные слёзы. — Это не твоя забота. Мы больше не...

— Моя, — он поднимает глаза, и от взгляда — тёмного, пронзительного — по спине бегут мурашки. — Ты всегда будешь моей заботой. Что бы ни случилось между нами. Даже если ты снова выйдешь замуж, даже если...

Он обрывает фразу, но я слышу несказанное. В его глазах столько боли, что хочется закричать.

Или обнять. Или ударить. Всё сразу.

Сидим молча.

За окном дождь — мелкий, противный, барабанит по карнизу как метроном. На столе дымится чай с мятой — он помнит, какой я люблю. Даже мёд положил на блюдце — две чайные ложки, как всегда. Маленькая деталь из прошлой жизни, от которой почему-то больнее всего.

В тишине слышно его тяжёлое дыхание, тиканье часов на стене — вспоминаю, как мы купили их на нашу первую годовщину. Каждая секунда отдаётся в висках гулким ударом.

— Я буду забирать тебя с работы, — вдруг говорит он тоном, не терпящим возражений. Сколько раз я закатывала глаза, слыша этот тон? А сейчас от него предательски теплеет в груди.

— Но...

— Света, хватит, — он поднимает руку, обрывая мои возражения. — Хватит играть в сильную и независимую. Ты можешь справиться сама — я знаю. да, я признаю! Ты самая сильная женщина из всех, кого я встречал. Но не нужно мне это демонстрировать. Сейчас не такой случай. Я сказал — буду тебя забирать с работы. И точка.

Эта властность в голосе, забота, смешанная с лёгким раздражением — не знала, что Рома так может себя вести… Он как будто изменился. Или я его плохо знала?

Киваю, не в силах говорить. Боюсь, что голос предаст, выдаст все эмоции, что бушуют внутри. А он продолжает обрабатывать мои ссадины — так бережно, словно я хрустальная.

Его пальцы чуть подрагивают, выдавая волнение. На виске пульсирует жилка — верный признак, что он едва сдерживается. Раньше в такие моменты я целовала его именно туда...

— Рома... — имя срывается с губ помимо воли.

— М? — он не поднимает глаз, сосредоточенно заклеивая пластырем ссадину.

— Спасибо.

Одно слово, но сколько всего в нём. Благодарность за спасение? За заботу? За двадцать лет вместе? За то, что несмотря на всё случившееся, он всё ещё готов броситься мне на помощь?

Он молча целует мою ладонь — невесомо, почти неощутимо. Как тогда, двадцать лет назад, когда мы только начинали встречаться. Когда вся жизнь была впереди, и казалось, что наша любовь способна преодолеть всё. Его губы обжигают кожу, и от этого прикосновения внутри что-то переворачивается.

А за окном всё идёт дождь, и в его шуме тонут все слова, которые мы так и не решаемся сказать друг другу. О прощении. О боли. О том, что, может быть, ещё не поздно всё исправить...

— Знаешь, — вдруг говорит он хрипло, всё ещё держа мою руку, словно боится отпустить, — я никогда такого не испытывал. Даже в той драке с Федей... Это было что-то другое. Что-то первобытное, звериное.

— О чём ты? — поднимаю глаза и вижу, как напрягаются мышцы на его скулах.

— Когда увидел, как он тебя схватил... — его пальцы непроизвольно сжимаются на моей ладони, голос падает до шёпота. — Как будто что-то внутри взорвалось. Я не помню, как оказался рядом, как бил его. Просто увидел страх в твоих глазах и... — он судорожно выдыхает. — На секунду я увидел... представил, что он мог с тобой сделать, если бы я не успел. И эта картина... она до сих пор стоит перед глазами.

Он резко встаёт, проводит рукой по лицу — знакомый жест, когда ему нужно взять себя в руки.

Капли дождя стекают по стеклу, искажая его отражение:

— Знаешь, в армии нас учили контролировать агрессию. Я всегда гордился своей выдержкой. А тут... — он невесело усмехается. — Я реально мог его убить. И страшно не это. Страшно, что я бы не пожалел об этом. Ни секунды не пожалел.

Он стоит у окна — широкие плечи напряжены, в отражении стекла вижу его измученное лицо. Как же мне знаком этот профиль, эта морщинка между бровей, эта седина на висках.

— Всю жизнь пытался быть правильным, сдержанным, — продолжает он тихо. — В детстве отец вбил — настоящий мужик не показывает эмоций. А сегодня понял — есть вещи важнее контроля. Важнее репутации, важнее всего... Ты важнее.

— Рома...

— Нет, дай договорить, — он резко оборачивается, и я вижу в его глазах что-то такое... незащищённое, почти детское. — Я сам виноват. Если бы не моя глупость с Миланой, если бы ты мне всё сразу рассказала, что Денис тебя преследует, а не старалась решать всё сама… мы были бы вместе. Я бы забирал тебя с работы каждый день, и этот ублюдок даже не посмел бы… Нам просто нужно было больше общаться, и ничего не скрывать. Делиться своими опасениями, тревогами, недовольствами, какими бы глупыми они не казались. Мы вели себя как дети…

Он подходит ко мне ближе. В кухне повисает тишина — только дождь с градом барабанит по карнизу и тикают часы на стене.

— Я так испугался за тебя, — шепчет он, обнимая меня за плечи. — И понял... — он поднимает глаза, в них столько невысказанной боли. — Понял, что никогда не прощу себе, если с тобой что-то случится.

Его плечи вздрагивают.

Не удержавшись, запускаю пальцы в его волосы — как делала тысячу раз за двадцать лет вместе. Они всё такие же мягкие, только седины прибавилось на висках.

— Я всё испортил, всё разрушил своими руками. А сегодня... Когда увидел тебя в опасности... Света, я не мог дышать от ужаса. Представил, что он мог... что я мог не успеть...

— Но успел, — шепчу я, всё ещё перебирая его волосы.

— А если бы нет? — он вскидывает голову. — Если бы опоздал?

А я смотрю на этого мужчину, который сейчас как никогда уязвим и открыт, и понимаю — вот оно, то, чего мне так не хватало все эти месяцы. Не его защиты, не его заботы — его искренности. Его настоящего, открытого, и пусть не без изъянов. У всех нас есть недостатки. Я тоже не подарок, со своими заморочками…

Хочется обнять его, сказать, что всё будет хорошо, что мы справимся...

Но останавливаюсь.

— Тебе пора, — говорю тихо, убирая руку. — Поздно уже.

Он поднимается — словно разом постаревший на десять лет.

У двери оборачивается:

— Завтра в восемь буду ждать у салона. И не спорь.

Улыбаюсь сквозь слёзы:

— Не буду.

Щелчок замка отдаётся в груди.

Сижу в темноте, прижимая к губам ладонь, которую он поцеловал.

По щекам текут слёзы, но впервые за долгое время это не слёзы отчаяния.

Потому что сегодня я увидела в его глазах то, что думала, навсегда потеряла.

И может быть... может быть, не всё ещё потеряно?

За окном дождь наконец стихает. Где-то вдалеке слышен звук отъезжающей машины — он ещё сидел во дворе, ждал, пока я выключу свет. Как в старые добрые времена.

А в воздухе витает его запах — такой родной, единственный, мой.

И от этого щемит сердце и кружится голова, как двадцать лет назад…