Прятки с Драконом (СИ)

Глава 21. Боль

Приближался очередной Семейный день в Академии. Повсюду царила лёгкая суета, студенты обсуждали, кто из родных приедет. Я слушала эти разговоры краем уха, пропуская их через себя, словно сквозь вату.

Прибудут ли мои родители? Я не знала. Не звонила, не писала. Что я могла им сказать? «Привет, у меня теперь два хвоста, а моя судьба — дракон, которого я послала куда подальше»?

Уже две недели я жила вместе с Наташей в нашей спальне. Она старалась не лезть с расспросами, видя моё состояние, но её молчаливая поддержка была единственным, что согревало. Я ходила на пары, делала вид, что всё в порядке. Ела, когда она буквально силой заставляла меня. Спала урывками, просыпаясь от воспоминаний о чёрной воде и его глазах.

Андор... всё это время я его не видела. Его лекции вёл профессор Герман. По коридорам он не прогуливался. В столовой не появлялся. Казалось, он исчез. Испарился. И всё вокруг должно было бы стать легче. Вернуться в нормальное русло.

Но боль... та самая, глубокая, ноющая боль... она никуда не ушла. Она не кричала, не рвала душу на части, как раньше. Она просто... выедала меня изнутри. Тихим, методичным скребком. По ночам я лежала и чувствовала, как она разъедает всё на своём пути, оставляя после себя лишь пустоту и странное, горькое понимание. Казалось, всё нормально, но это была худшая ложь из всех, что я себе говорила, потому что нормальность не должна была ощущаться как незаживающая рана. И его отсутствие болело куда сильнее, чем когда-либо болело его присутствие.

Я перевернулась на другой бок, вгрызаясь взглядом в потолок, уставший от моих бессонных ночей. Сон был миражом, недостижимым и далёким. А боль... боль была здесь. Реальная, живая. Она грызла изнутри, тихая и настойчивая, напоминая о пустоте, что растянулась во мне на две недели. О пустоте, которую оставило его отсутствие. Собрав остатки сил, я сбросила одеяло. Холодный воздух комнаты обжёг кожу, но это было лучше, чем лежать и медленно сходить с ума. Я натянула спортивные штаны и футболку, и, крадучись, чтобы не разбудить Наташу, выскользнула из комнаты.

Ночной стадион был пуст и безмолвен. Луна освещала беговые дорожки, окрашивая их в серебристо-синий цвет. Я не стала разминаться. Просто рванула с места, пытаясь убежать. Не от кого-то, а от самой себя. От этой ноющей пустоты.

Ноги сами несли вперёд, дыхание сбивалось, в ушах стучала кровь. Спорт помогал отвлечься. На несколько драгоценных минут мир сужался до жжения в лёгких, до дрожи в мышцах. Не было места мыслям о нём, о его молчании, о той ране, что не хотела затягиваться. Я бежала, пока силы не стали покидать меня, и тогда просто упала на траву в центре поля, глотая холодный ночной воздух. Сердце колотилось, вышибая из головы всё, кроме физического истощения. И это было... спасением. Временным, хрупким, но спасением. Пока я могла бежать, я могла не чувствовать. И в этой онемевшей пустоте было куда лучше, чем в огне той боли, что ждала меня в тишине моей комнаты.

Я встала. Ноги дрожали, в боку кололо, но я заставила их снова двигаться. Снова бег. Быстрее. Сильнее. Я должна была выжать себя до нуля, до состояния, когда в голове не останется ни одной мысли, ни одной искры чувства. Только свист ветра в ушах, только хриплое дыхание и огонь в мышцах и тогда, на очередном повороте, взгляд сам сорвался вверх, к тёмному силуэту академического корпуса.

В его кабинете на третьем этаже горел свет.

Жёлтый, тёплый, он сиял в ночи, как одинокий маяк. Сердце сжалось с такой силой, что я чуть не споткнулась. Он был там. Так близко. Всего несколько сотен шагов, лестница, дверь...

Я с силой заставила себя отвернуться, впиваясь взглядом в темноту перед собой. Нет. Нельзя. Это ловушка. Этот свет манил, обещая... что? Объяснения? Прощение? Новую боль?

Я побежала с новой яростью, почти злостью на саму себя. Споткнулась о неровность дорожки, упала на колени, ощутив острую боль в содранной коже. Но тут же, с сдавленным стоном, поднялась и снова бросилась вперёд. Падала, царапалась, поднималась. Слёзы смешивались с потом, но я не останавливалась. Бег был наказанием. Бег был спасением. Пока я могла двигаться, я могла не думать о том свете в окне. О том, что он, возможно, так же не спит. И что между нами — лишь тишина и эти несколько сотен шагов, которые стали для меня самой непреодолимой дистанцией в мире.

И когда я в очередной раз, с трудом отталкиваясь дрожащими руками, поднялась с колен, вытирая грязь с ладоней, впереди, из ночной тени, возникла высокая фигура.

Он шёл по соседней дорожке, двигаясь с той же неумолимой, методичной решимостью, что и я. Его мощный силуэт был напряжён, плечи расправлены, каждый шаг отдавался глухим стуком по моему измотанному сознанию.

Наши взгляды встретились.

Он замедлил шаг, и в его глазах, отражавших лунный свет, я увидела не удивление, а... то же самое измождение. Ту же самую, глухую боль, что гнала и меня по этому кругу.

Уголок его губ дрогнул в чём-то, отдалённо напоминающем горькую усмешку.

— Похоже, методы у нас одни, — его голос прозвучал хрипло, без привычной власти, лишь с усталым пониманием.

Он не подошёл ближе. Не протянул руку. Он просто стоял в нескольких шагах, дыша чуть тяжелее обычного, и смотрел на меня. И в этом взгляде не было ни упрёка, ни требования. Было лишь молчаливое признание того, что мы оба оказались в одной ловушке. И что бег по ночному стадиону — жалкая, но единственная отдушина, что у нас осталась.

— У тебя кровь, Диан.

Его слова прозвучали тихо, но в ночной тишине они ударили с силой выстрела. Вся моя ярость, всё моё отчаяние разом испарились, уступив место простому, физическому осознанию. Я опустила взгляд на своё колено. Из содранной кожи сочилась алая полоска, смешиваясь с грязью и потом. Я даже не почувствовала боли, заглушённой адреналином и душевной агонией.

А он увидел. С расстояния в несколько шагов, в лунном свете, он разглядел эту маленькую ранку.

Он не двинулся с места, не сделал ни шага вперёд, словно боялся спугнуть. Но его поза, его взгляд — всё в нём было направлено на меня. На моё повреждённое колено. Как будто эта капля крови была важнее всех наших ссор, всех обид, всех невысказанных слов.

Я отвернулась. Резко, почти грубо, разрывая этот хрупкий, наполненный тихой заботой момент. И побежала. Не вперёд, а простоот. От его взгляда, от его молчаливого понимания, от этой невыносимой нежности, которая ранила больнее, чем любая ярость. Краем глаза я видела, как он какое-то время стоял, провожая меня взглядом. Потом, с той же усталой решимостью, развернулся и направился к тренажёрам, чтобы продолжить своё собственное истязание.

А я бежала. И с каждым шагом боль нарастала. Не в колене. Внутри. Она разрывала грудь, сжимала горло, вытесняла воздух.

Больно. Слишком больно. Невыносимо...

Мысли спутались, превратившись в один сплошной вопль отчаяния. Свет фонарей поплыл, расплылся в глазах. Звёзды на небе смешались в одно размытое пятно.

Задыхаюсь...

Ноги подкосились, но на этот раз я не упала на дорожку. Мир резко накренился, звуки стали приглушёнными, будто из-под воды.

...и свет померк.

Тёмная, бархатистая волна накрыла меня с головой, унося прочь и от боли, и от стадиона, и от одинокого света в его окне. В забвение.

Сколько я пролежала в этом беспамятстве, не знаю. Сознание вернулось медленно, принеся с собой сначала запах антисептика и чистого белья, а потом — тупую, разлитую по всему телу слабость.

Я открыла глаза. Белый потолок. Не его спальни с резными балками. Не нашей комнаты в общежитии с знакомой трещинкой. Стерильная белизна медкрыла. Первой мыслью было странное, горькое облегчение. Он не унёс меня к себе. Я осторожно повернула голову. В палате никого не было. Но язнала. Он где-то рядом. Чувствовала его присутствие, как чувствуют приближение грозы — по сгущению воздуха, по тишине, что стала слишком громкой.

И он... держал дистанцию. Так же, как и я. Не врывался, не требовал отчёта. Просто был где-то за дверью, или в соседнем кабинете, отдавая приказы тише обычного. Эта дистанция была мучительнее любой близости, потому что в ней не было ни гнева, ни страсти. Была лишь бесконечная, уставшая печаль и понимание, что мы оба зашли в тупик, из которого не знали, как выбраться. Я закрыла глаза, снова ощущая ту самую боль, что свела меня с ног. Она никуда не ушла. Просто притихла, затаилась, ожидая своего часа. А вокруг царила тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов и этим давящим, незримым присутствием, что разделяло нас всего на несколько десятков шагов, которые ощущались как пропасть.

Ко мне подошла Людмила, оборотень-медсестра с пронзительными жёлтыми глазами и вечно недовольным выражением лица. Она поставила поднос с едой на тумбочку и упёрлась руками в боки.

— Милочка, — начала она, и в её голосе звучала не столько забота, сколько раздражение, — ты знаешь, чем чревато игнорирование истинности?

Я сглотнула и молча кивнула, чувствуя себя школьницей, попавшейся на шалости. От её взгляда становилось не по себе.

— Так он что, — она фыркнула, — ещё и ритуал не завершил?

Я уставилась на неё, не понимая. Какой ритуал? О чём она?

Людмила покачала головой с видом глубочайшего презрения к молодому поколению.

— Ой, молодёжь дурная! — воскликнула она. — Он что, метку свою на тебе не поставил ещё? Ну что за романтики пошли, ждут особых моментов, тьфу! — она с отвращением махнула рукой. — А потом вот такое происходит. Вы мазохисты что ли? Мучить друг друга почём зря, когда всё можно было решить все завершением ритуала!

От её слов у меня загорелись щёки. «Метка». «Ритуал».

— Мы... мы не... — я попыталась что-то сказать, но Людмила меня перебила.

— Ничего вы «не»! — отрезала она. — Вижу пару — вижу проблему. А все проблемы от недоделанной работы. Так что либо он тебя метит, либо вы оба продолжаете свои пляски со слезами и обмороками. Выбор за вами, герои. — И, бросив на меня последний уничтожающий взгляд, она развернулась и вышла из палаты, оставив меня наедине с шокирующим осознанием того, что наша великая и мучительная драма, возможно, упиралась в простой, почти животный ритуал, который мы оба по глупости проигнорировали.

— Ну, Андор, — с нескрываемым презрением протянула Людмила, уперев руки в боки так, что белый халат натянулся на её мощных плечах. — Ну, я ему задам! Девчонку замучил и себя!

Она демонстративно развернулась и, не закрывая дверь, рявкнула в коридор так, что, наверное, было слышно на другом конце крыла:

— Ольга, присмотри за этой! Я — к Андору! Дурака кусок он!

Её тяжёлые шаги затихли вдали, а я осталась лежать, чувствуя, как жар стыда заливает меня с головы до ног. Она говорила о нас, о нашей связи, как о чём-то очевидном и... недоделанном. Словно мы были двумя непонятливыми детьми, которые устроили пожар из-за того, что не смогли вовремя вставить вилку в розетку.

«Дурака кусок он». Эта характеристика, выданная ему, наследнику Чёрного Дракона, грубоватой оборотнем-медсестрой, была настолько нелепой и в то же время... точной в данной ситуации, что у меня вырвался короткий, сдавленный смешок, тут же перешедший в истерическую дрожь.

Она пошла к нему. Что она ему скажет? Повторит ли ему свою теорию о «непоставленной метке»? И что он... что он ответит?

Мысль о том, что сейчас где-то там, в его кабинете, будет происходить разговор о нас, о нашем «недоделанном» ритуале, заставляла кровь приливать к лицу.