Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка

Глава 2

Солнце било в глаза. Жестокое, безучастное, сентябрьское. Оно просачивалось сквозь щель между неплотно сдвинутыми шторами в гостевой комнате и легло горящим прямоугольником прямо на лицо. Зоя зажмурилась, пытаясь отодвинуться в тень, и поняла, что лежит, не раздеваясь, поверх одеяла. В кардигане, в джинсах. На правом боку затекла рука.

Она открыла глаза. Потолок. Белый, с мелкой паутинкой трещин у люстры, которую она давно собиралась протереть. Медленно, позвонок за позвонком, она приподнялась и села. Тело ныло, будто после долгой и изнурительной работы. В голове — вата, тяжелая и тупая. Мыслей не было. Было только одно ощущение: неправильности. Глубинной, фундаментальной неправильности мира. Как если бы гравитация внезапно исчезла и все предметы начали медленно уплывать в угол комнаты.

Она сидела так минуту, пять, десять. Слушала тишину. Она была теперь иной — просторной, эхом отдающей в пустоте. Не было слышно привычных утренних звуков: шипения кофеварки в кухне, скрипа дверцы шкафа, голоса Марата, диктующего что-то в телефон, пока он брился. Была только тишина большого, трехкомнатного, внезапно опустевшего пространства.

Встала. Наступила на тапочки, стоявшие аккуратно у кровати. Прошла в коридор. Их спальня. Дверь была приоткрыта. Зоя остановилась на пороге. Кровать заправлена с воинственной аккуратностью, подушки взбиты, плед сложен у изножья. Ничего его. Ни запонок на тумбочке, ни брошенного галстука на спинке кресла. Как в стерильном номере дорогого отеля после отъезда постояльца. Он, должно быть, заходил сюда, пока она проваливалась в тяжелое, беспросветное забытье вчерашней ночью. Забрал оставшиеся вещи. Быстро, чисто, по-деловому.

На кухне царил тот же неестественный порядок. Чистая раковина. Протертая столешница. Чашка, которую он мог бы использовать, стояла перевернутой на сушилке. Ее вчерашняя чашка с недопитым холодным чаем все еще стояла на столе, как улика. Она взяла ее, вылила темную жидкость в раковину, сполоснула. Механические, выученные за двадцать лет движения. Поставила на сушилку рядом с его. Две чашки. Рядом, но не вместе. Как они теперь.

Живот свело от голода, но мысль о еде вызывала тошноту. Она вскипятила воду, заварила пакетик ромашкового чая — успокаивающего. Выпила стоя у окна, глядя на серый двор-колодец, где няни уже гуляли с малышами. Мир жил своей жизнью. Обычной, будничной. И это было самым невыносимым.

Телефон. Он лежал в сумочке в прихожей. Отключенный. Она нашла его, включила. Экран ожил, замигал, захлебнулся сообщениями и уведомлениями. Пропущенные вызовы. В основном с одного номера. АННА ВИКТОРОВНА. Свекровь. Вернее, уже бывшая свекровь. Семь пропущенных за вчерашний вечер и одну — сегодня утром, час назад.

Сердце, казалось бы, мертвое, екнуло. Не к Марату. К ней. К этой хрупкой, больной, мудрой старухе, которая была ей за двадцать лет ближе и роднее, чем собственная мать, давно живущая в другом городе с новым мужем. Анна Викторовна, которая всегда смотрела на нее поверх головы сына и видела именно Зою. Не «жену Марата», а Зою.

Зоя почти почувствовала запах в больничной палате: антисептик, тушеная капуста из пищеблока, сладковатый запах лекарств и печали. Анна Викторовна доживала свои дни в хорошем частном пансионате, куда ее определил Марат после последнего инсульта. Удобно, дорого, стерильно. Он исправно платил. Зоя исправно навещала. Каждый день. Это был ее крест, ее долг, ее… что? Смысл? Привычка? Любовь?

Она перезвонила. Трубку взяли сразу, на первом гудке.

— Зоенька? — голос был слабым, дребезжащим, но в нем слышались и беспокойство, и облегчение. — Ты где? Я вчера звонила, звонила… Марат не брал. Говорил, ты занята. А у тебя отключено. Я испугалась.

— Я… дома, — голос у Зои скрипел, как несмазанная дверь. Она прокашлялась. — Простите, я телефон… разрядила.

Ложь далась удивительно легко. Старая, семейная привычка — прикрывать, сглаживать, делать вид, что все в порядке.

— Со мной все хорошо, — добавила она, хотя это было самое далекое от правды утверждение за последние сутки.

— Хорошо, хорошо… — Анна Викторовна помолчала. В трубке было слышно ее неровное, свистящее дыхание. — Он тут был. Вчера вечером. На минутку.

Зоя стиснула телефон.

— И?

— И ничего. Принес очередной набор витаминов, которые я не могу глотать. Посмотрел на меня как на мебель. Спросил, не нужно ли чего. Я сказала — нужно, чтобы Зоя приехала. Он что-то промычал и ушел. Зоенька… что-то случилось? Между вами?

Прямой вопрос повис в воздухе. Зоя закрыла глаза. Она могла соврать. Сказать «все нормально», «просто поссорились». Но язык не повернулся. Не перед этой женщиной.

— Он ушел, — тихо сказала Зоя. Три слова. И за ними — обвал двадцати лет. — Насовсем. У него… есть другая.

Из трубки донесся долгий, тяжелый выдох. Не удивление. Скорее, горькое подтверждение чего-то давно подозреваемого.

— Дурак. Слепой, черствый дурак, — прошептала Анна Викторовна с такой силой, что голос на миг окреп. — Прости его, Зоя. Не ради него. Ради себя. Не носи это в себе.

— Я не знаю, смогу ли, — честно призналась Зоя. В горле встал ком.

— Приезжай, — просто сказала старуха. — Пожалуйста. Мне сегодня… нехорошо что-то. И одиноко.

«Одиноко». Это слово прозвучало как эхо ее собственного состояния.

— Я приеду, — немедленно ответила Зоя. Потому что больше ей ехать было некуда. Потому что это был единственный маяк в suddenly ставшем враждебным и пустом море. — После обеда.

Она повесила трубку и долго стояла, упираясь лбом в холодное стекло балконной двери. Потом пошла в ванную. Посмотрела в зеркало. Женщина, которая смотрела на нее оттуда, была незнакомкой. Бледной, с огромными темными кругами под глазами, с опухшими веками. Волосы, всегда аккуратно уложенные, висели грязными прядями. «Запах старости», — прошептало отражение. Она резко отвернулась, включила воду, умылась ледяной струей, пока щеки не загорелись. Вытерлась полотенцем — жестко, до боли.

Нужно было что-то делать. Двигаться. Иначе тишина и пустота съедят заживо. Она пошла в гостиную, к его креслу. На полу рядом с ним лежала пепельница. В ней — окурок сигары, сгоревший ровно до половины. Он не стал докуривать. Бросил и ушел. К ней.

Зоя взяла пепельницу, отнесла на кухню, вытряхнула окурок в мусорное ведро, тщательно вымыла стекло. Поставила на место. Пустое, блестящее. След стерт.

Потом она подошла к книжной полке. Там, между толстыми томами по архитектуре и дизайну (ее давно забытая профессия) и его книгами по менеджменту, стояли их общие фотоальбомы. Бумажные, из той эпохи, когда фотографии печатали. Она вынула самый старый, с потрепанным кожаным переплетом. Села на пол, прислонившись к дивану.

Первая страница. Черное море. Ялта. Им обоим по двадцать пять. Он — худощавый, загорелый, с пышной шевелюрой, обнимает ее за плечи. Она — в ярком сарафане, смеется, зажмурившись от солнца. Волосы разлетаются. Пахло ветром и морем. И апельсинами. Она помнила этот запах. Помнила вкус того лета, дешевого вина, поцелуев с привкусом соли. Помнила, как он говорил, что она пахнет счастьем.

Листок перевернулся. Свадьба. Скромная, в загсе. Она в простом белом платье, он в пиджаке, который был ему велик. Глаза горят.

Еще листок. Первая, съемная квартира. Они красят стены вместе, вымазаны в желтой краске, смеются.

Еще. Она защитила диплом. Он открыл первую фирму.

Еще. Они купили эту квартиру. Стоят среди голых стен, держатся за руки.

А потом… потом фотографии стали реже. Появились снимки с корпоративов, где он в центре, уверенный, в дорогом костюме, а она стоит чуть в стороне, улыбаясь в камеру усталой, заученной улыбкой. Потом — фотографии с его матерью. Все больше и больше. И все меньше — их вдвоем.

Последняя совместная фотография была сделана два года назад. На юбилее его компании. Она в длинном, строгом платье, он, положив руку ей на талию, смотрит куда-то поверх голов гостей. Улыбка на его лице была деловой, правильной. А глаза… сейчас, смотря на это фото, Зоя поняла: глаза были уже где-то далеко. Уже с ней. С той, другой.

Она закрыла альбом. Ладонью стерла пыль с обложки. Боль была странной — острой, но чистой. Как порез после онемения. Не было больше иллюзий. Фотографии выстроились в четкую, неумолимую линию упадка.

Она встала, убрала альбом на полку. На самое дальнее место.

Телефон снова завибрировал в кармане. Не Анна Викторовна. Неизвестный номер. Она взяла трубку.

— Зоя Сергеевна? — женский, чрезмерно вежливый голос. — Здравствуйте. Вам звонит Полина из юридической службы «Барс и Партнеры». Мне поручено связаться с вами по вопросу оформления документов. Господин Терехов просил передать, что все готово к вашему подписанию в удобное для вас время. Мы можем выслать курьера…

Зоя слушала этот гладкий, профессиональный поток слов, глядя в окно. Юридическая служба. «Барс и Партнеры». Его люди. Он уже запустил механизм. Быстро, эффективно.

— … так удобно? — закончила девушка.

— Пришлите на электронную почту, — автоматически ответила Зоя. Диктовать почту не пришлось — они ее, видимо, уже знали. — Я изучу.

Она положила трубку. Руки не дрожали. Внутри было холодно и пусто. Как в той пепельнице, которую она только что вымыла.

Она посмотрела на часы. Пора ехать к Анне Викторовне. Единственному человеку, для которого она все еще была не «бывшей госпожи Тереховой», а Зоей. Пока еще.

Она взяла сумку, накинула первое попавшееся пальто и вышла из квартиры, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.