Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка

Глава 7

Через три дня после той ночи Зоя стояла у подъезда элитного жилого комплекса «Северная башня». Дождь со снегом мелко сеял с неба, превращаясь в холодную, липкую кашу под ногами. Она держала в руках не цветы — их она отправила заранее в ритуальный агентство, — а небольшую, но тяжелую сумку. Внутри лежали две вещи: распечатанный трудовой договор, который накануне прислал адвокат Марата, и конверт с ее экземпляром бракоразводного соглашения.

Похороны прошли в той же ледяной, деловой атмосфере, в какой умерла Анна Викторовна. Маленькая часовня, горстка старых коллег и соседей, Марат, сжатый и молчаливый, Карина, державшаяся в тени с Марком. Зоя стояла в стороне. Их взгляды не встречались. Когда гроб опускали в землю, она бросила горсть земли не поверх него, а в сторону — как будто отпуская не тело, а свою последнюю привязанность к этому семейству. Марат это заметил. Его взгляд на мгновение стал колючим, оценивающим. Она выдержала его, не отвечая, а потом развернулась и ушла, не дожидаясь конца церемонии.

Теперь она была здесь. По приглашению. По договору. В доме матери женщины, разрушившей ее жизнь.

Консьерж в безупречной ливрее, бросив взгляд на ее имя в списке, пропустил ее с вежливой, но холодной улыбкой. Лифт бесшумно поднял ее на двадцатый этаж. Дверь была уже приоткрыта.

Зоя вошла. Первое, что ее поразило, — тишина. Глухая, глубокая, звукопоглощающая тишина дорогих материалов. И свет. Огромные панорамные окна от пола до потолка, несмотря на хмурый день, заливали пространство серым, рассеянным сиянием. Пространство было выдержано в стиле «современная классика»: светлый паркет, гладкие стены цвета слоновой кости, дорогая, но сдержанная мебель. Ничего лишнего. Ничего живого. Ни одной семейной фотографии, ни безделушки, выбивающейся из стиля. Казалось, здесь не живут, а снимают рекламу для глянцевого журнала.

— Проходите, — раздался голос из глубины гостиной.

Зоя прошла через столовую с огромным столом из черного дерева. На пороге гостиной она остановилась.

В кресле у камина (электрическая стилизация под настоящий) сидела женщина. Людмила Петровна. Мать Карины. Она была, как и говорил Марат, одного с Зоей возраста, может, чуть старше. Но в ней не было ни капли увядания или «запаха старости». Она была идеально упакована: строгие темные брюки, белый кашемировый свитер, короткая, модно стриженная седина. Ее лицо было ухоженным, но не «натянутым» уколами, а просто здоровым. И усталым. Не физически — морально. В ее глазах, внимательно изучавших Зою, стояла такая же глубокая, вымороженная пустота, как и в Зоиных. Только приправленная горькой иронией.

— Зоя Сергеевна, — сказала Людмила Петровна. Это не был вопрос. — Садитесь. Я не буду делать вид, что это приятная или нормальная ситуация.

Голос у нее был низким, сипловатым от курения, но очень четким. Зоя молча села в кресло напротив.

— Мой зять, — Людмила Петровна сделала паузу, подчеркивая абсурдность этого слова в данном контексте, — сообщил мне о вашем согласии. И прислал этот документ. — Она кивнула на лежащий на журнальном столике экземпляр того же договора. — Я его, разумеется, не подписывала. Я не собираюсь покупать себе компаньонку. Особенно такую.

Зоя почувствовала, как в груди закипает знакомая ярость. Она уже приготовилась встать и уйти.

— Но мне действительно нужна помощь, — продолжила хозяйка, словно читая ее мысли. — И, судя по всему, вам — деньги. У меня артрит, после операции на спине, тяжело делать уборку, готовить, ходить за покупками. Я ненавижу просить об этом дочь. У нее своя жизнь с вашим… с Маратом. И я ненавижу наемных сиделок с их слащавым сочувствием. Вы же… — она снова пристально посмотрела на Зою, — вы меня ненавидите. Или, по крайней мере, глубоко презираете. Это честно. Мне с этим комфортнее.

Зоя была ошарашена. Она ожидала истерички, жертвы или, наоборот, надменной стервы. Но не такого трезвого, циничного анализа.

— Вы предлагаете мне работать на вас из-за моей ненависти? — спросила Зоя, и ее собственный голос прозвучал хрипло.

— Я предлагаю вам взаимовыгодное сотрудничество, — поправила Людмила Петровна. — Я плачу вам из своих средств. Не из его. Вам — не нужно брать его жалкие «двести в месяц», которые он, я уверена, потом будет использовать как рычаг давления. Мне — не нужно притворяться, что я благодетельница или что мы «подружимся». Мы будем работать. Я формулирую задачи, вы их выполняете. График, оплата — всё как в нормальном мире. Без унизительного «докину».

Зоя молчала, переваривая. Это был гениальный ход. Он выбивал почву из-под ног у Марата и возвращал ей достоинство. Работа, а не милостыня. Контракт, а не подачка.

— Почему? — наконец спросила она. — Почему вы не соглашаетесь на его вариант? Вам-то что?

Людмила Петровна медленно поднялась с кресла, подошла к мини-бару, встроенному в стену. Без спроса налила два бокала коньяку. Протянула один Зое. Та, после секундного колебания, взяла.

— Потому что, дорогая моя, я сама прошла через это, — сказала Людмила Петровна, делая небольшой глоток. — Мой муж, отец Карины, ушел от меня к молоденькой, когда мне было сорок пять. Оставил нас с дочерью почти без гроша. Я поднимала ее одна. Работала на трех работах, чтобы дать ей образование, чтобы она могла «устроиться». И что же? Она устраивается замуж за такого же альфонса, только в дорогой упаковке. Ваш Марат. Который теперь, как мой бывший когда-то, считает, что может покупать людей. Даже бывших жен. Особенно бывших жен. Я не позволю ему купить и меня. Даже опосредованно.

Она говорила спокойно, но в каждом слове чувствовалась выстраданная, многолетняя горечь. И странное, невольное родство. Они стояли по разные стороны баррикады, но баррикадой этой был один и тот же мужчина. Вернее, его тип.

— Карина знает? — спросила Зоя.

— Нет. И не должна. Она думает, что я нашла «помощницу по хозяйству» через агентство. И что я плачу вам «своими пенсионными». — Людмила Петровна усмехнулась. — У нее хватает своих иллюзий. Пусть пока живет в них.

Зоя выпила коньяк. Тепло разлилось по желудку, прогоняя внутренний холод. Она посмотрела на договор. На пустую строку для подписи работодателя.

— Каковы условия? — спросила она деловым тоном.

— Три раза в неделю. Четыре часа. Уборка, покупки, помощь с готовкой, сопровождение к врачу при необходимости. Оплата — почасово, по рыночной ставке плюс двадцать процентов за «нестандартные условия труда». — Она снова иронично улыбнулась. — Первый месяц — испытательный срок. С любой стороны.

Это было более чем справедливо. Более чем достойно.

— А он? Марат? Что, если он придет и начнет предъявлять?

— Это мой дом, — холодно сказала Людмила Петровна. — Здесь он не хозяин. И его деньги мне не указ. Вы здесь работаете на меня. Точка.

Зоя поставила бокал. Подошла к столу. Достала из сумки свою ручку — ту самую, синюю, которой подписывала развод.

— Где подписать? — спросила она.

Людмила Петровна молча протянула ей договор и свою дорогую перьевую ручку. Зоя взяла свою. И подписала. Четко, разборчиво. Рядом хозяйка поставила свою подпись.

— Отлично, — сказала Людмила Петровна, забирая один экземпляр. — Начнем с понедельника. Первая задача: на кухне полный бардак после вчерашнего ужина с моей дочерью и ее… семейством. Всё вымыть, разложить по местам. Средства под раковиной. В девять — оплата за сегодня.

Она говорила как начальник, отдающий приказ. И в этом не было унижения. Был четкий, понятный контракт. Работа.

Зоя кивнула. Сняла пальто, повесила его на вешалку в прихожей (дорогая, дизайнерская, пустая) и прошла на кухню. Там действительно был «бардак» по меркам перфекционистки: несколько тарелок в раковине, пятно от кофе на столешнице, крошки.

Она закатала рукава, включила воду. Запах дорогого моющего средства с ароматом лимона и грейпфрута ударил в нос. Чужой запах. Запах нового мира.

Она мыла посуду, смотрела в окно на серое небо и понимала, что только что совершила невероятное. Она превратила циничное предложение Марата в свою победу. Маленькую, злобную, но победу. Она была теперь не просительницей, а наемным работником. У нее был контракт. График. Обязанности.

И враг, который даже не подозревал, что только что снабдил ее оружием и плацдармом для атаки. Тихой, методичной, неотразимой.