Развод в 40. Запас прочности. Компаньонка

Глава 6

Звонок раздался среди ночи. Пронзительный, неумолимый, разрывающий тонкую ткань забытья, в которое наконец погрузилась Зоя. Она вскочила, сердце бешено заколотилось, предчувствуя беду. На экране телефона — номер пансионата «Отрада».

— Зоя Сергеевна? — голос дежурной медсестры был сдавленным, официально-сочувствующим. — Просим вас срочно приехать. С Анной Викторовной… стало очень плохо. Скорая здесь, но… Лучше поспешите.

Зоя не помнила, как натянула на пижаму первые попавшиеся джинсы и свитер, как схватила ключи и выбежала на улицу. Ночь была черной, морозной, звездной. В такси она молчала, стиснув зубы, чтобы они не стучали. Внутри было пусто и гулко, как в пещере. «Только не это. Только не сейчас. Она же всё понимает, она единственная…»

Она ворвалась в пансионат. В коридоре у палаты 214 суетились два санитара со складными носилками. Дверь была распахнута. Внутри, при тусклом свете ночника, она увидела врача, наклонившегося над кроватью. И неподвижную, крошечную фигурку под простыней.

— Мы всё сделали, что могли, — сказал врач, оборачиваясь. Его лицо было усталым и бесстрастным от ежедневных встреч со смертью. — Остановка сердца. Быстро и, думаю, без мучений.

Зоя стояла на пороге, не в силах сделать шаг. Ее взгляд упал на тумбочку. Там лежала недоеденная половинка печенья, которое она привозила два дня назад, и очки Анны Викторовны в сложенном виде. Мир сузился до этих деталей. Она не плакала. Шок был слишком глубоким, слишком физическим. Это была последняя связь. И ее оборвали.

— Нужно связаться с родственниками, — сказала медсестра тихо. — С сыном.

Сын. Марат. Зоя механически достала телефон. Набрала его номер. Он снял трубку после четвертого гудка, голос был сонным, раздраженным.

— Зоя? Ты в своем уме? Сейчас три ночи.

— Твоя мама умерла, — сказала она ровно, без интонации. Прямо и жестоко, как когда-то он.

В трубке повисла тишина. Потом он пробормотал:

— Что? Где? Как?

— В пансионате. Остановка сердца. Приезжай.

Она положила трубку. Отдала врачу его номер. Потом, наконец, сделала шаг в комнату. Подошла к кровати. Аккуратно, чтобы не помешать санитарам, взяла холодную, легкую как перо руку Анны Викторовны. Подержала ее в своих теплых ладонях, будто могла согреть.

— Простите, — прошептала она. Не за то, что не уберегла. А за то, что та умерла в одиночестве. За то, что ее мир рухнул, и она не смогла быть для нее достаточной опорой. За все.

Приехал Марат через сорок минут. Один. Он был бледен, в накинутом на плечи пальто поверх домашней одежды. Его взгляд скользнул по Зое, стоявшей в коридоре, и устремился к врачу. Разговор был кратким, деловым. Подписать бумаги, вызвать ритуальное агентство, которое «решит все вопросы». Он говорил о матери так, будто организовывал вывоз мусора после ремонта. Зоя смотрела на него и не узнавала. Холод сквозил в каждом его жесте, в каждой интонации. Горе? Возможно, где-то глубоко. Но на поверхности — лишь досада на срыв рабочих планов и необходимость заниматься неприятными хлопотами.

Когда врач ушел, а санитары увезли тело, они остались вдвоем в пустой, вымершей палате.

— Я все улажу, — сказал Марат, глядя в окно на темноту. — Похороны через три дня. Утром.

— Я буду там, — тихо сказала Зоя.

Он кивнул, не глядя на нее.

— Естественно. Ты была ей ближе в последние годы.

Он сказал это без упрека, просто как констатацию факта. И от этого стало еще больнее.

Он собрался уходить, уже достав ключи от машины. И тогда, у самой двери, обернулся. Его лицо в тусклом свете люминесцентной лампы было каменным.

— Кстати. Ты хорошо досмотрела мою мать. Спасибо.

Фраза прозвучала как формальная отписка. Но он не ушел. Он сделал паузу, словно обдумывая, стоит ли продолжать.

— И я тут подумал… — он начал, и Зоя почувствовала ледяную мурашку вдоль позвоночника. — Моей новой теще тоже нужен присмотр. Она живет одна, возраст, болезни… Карина с ребенком не справляется. Тем более она твоего возраста. Уверен, вы найдете общий язык. Я готов докинуть пару сотен в месяц к твоему содержанию, если станешь ее компаньонкой. Разовая помощь, конечно, не в счет. Это была бы… постоянная работа.

Зоя замерла. Воздух в легких застыл. Казалось, время остановилось, и она слышит только гул собственной крови в ушах. Он не мог этого сказать. Не здесь. Не сейчас. Но он сказал. Смотрел на нее ожидающе, как на подчиненную, которой ставят новую, немного неприятную, но выполнимую задачу.

В ее груди взорвалась лава. Вся боль, предательство, одиночество, горе — всё сконцентрировалось в одном бешеном, яростном порыве. Она открыла рот, чтобы выкрикнуть всё, что думает об этом, о нем, об его аду. Слова, острые как бритвы, уже рвались наружу…

— Папочка!

Высокий, звонкий детский голосок раздался в коридоре. Оба вздрогнули и обернулись.

Из полумрака к Марату подбежал мальчик. Тот самый, из магазина. Марк. В пижаме с машинками, накинутом поверх пальто. Он потянул Марата за полу пальто.

— Когда мы домой поедем? Я уже устал и хочу спать!

Ребенок. Здесь. В три часа ночи. В пансионате, где только что умерла его бабушка, о существовании которой он, вероятно, даже не знал.

Зоя медленно перевела взгляд с мальчика на Марата. Ее брови поползли вверх сама по себе, в немом, леденящем вопросе. В разводе мы полгода. А ему четыре. Объясни.

Марат не смутился. Ни на секунду. Он лишь нахмурился, с легким раздражением оторвав взгляд от Зои.

— Карина! — рявкнул он в сторону коридора. — Я же сказал оставаться в машине!

Из темноты вышла Карина. Бледная, испуганная, в пуховой куртке. Она робко взяла мальчика за руку.

— Он закапризничал, захотел к тебе… Марк, пошли, папа занят.

Но её взгляд на секунду встретился с Зоиным. И в нем Зоя прочитала не триумф, не злорадство. А животный, неподдельный страх и… стыд. Словно ее поймали на месте преступления.

Марат грубо вздохнул.

— Ладно. Идите грейтесь. Сейчас.

Он снова повернулся к Зое, будто ничего не произошло. Будто не стоял тут его внебрачный сын, живое доказательство многолетней лжи.

— Так что, Зоя? Рассмотри мое предложение. Это выгодно. И логично. Ты же мастер создавать уют. — Его губы дрогнули в подобии улыбки. Циничной, невыносимой.

Все слова, вся ярость, что клокотала в ней, схлынули. Осталась лишь ледяная, кристальная ясность. Она посмотрела на этого чужого, могучего мужчину, на испуганную молодую женщину, на сонного ребенка. На этот сюрреалистичный ночной кошмар.

Она не сказала ни слова. Просто медленно, очень выразительно подняла руку, указала на дверь палаты, а потом — в сторону выхода. Ее жест был настолько красноречивым, полным такого немого, уничтожающего презрения, что Марат на миг оторопел. Даже он не ожидал такой реакции.

— Ты… обдумай, — бросил он уже на ходу, беря Карину под локоть и увлекая за собой. Их шаги затихли в коридоре.

Зоя осталась одна в пустой палате. Дышала тяжело и редко. В ушах стоял звон. Перед глазами — лицо мальчика. Серьезные, Маратовы глаза.

И тогда, в ледяной тишине, окутанной запахом смерти и больничного антисептика, решение пришло. Не из отчаяния. Из той самой ледяной ярости, что теперь была ее единственным топливом.

Он хочет, чтобы она ухаживала за его новой тещей? Хочет купить ее агонию, превратить в прислугу при своей новой, идеальной жизни?

Хорошо.

Она войдет в этот дом. Она станет его самым большим кошмаром. Не истеричкой, не жертвой. Тихим, неуловимым напоминанием. Тенью, которую не вывести. Она примет его циничные деньги. И использует их, чтобы отстроить свою жизнь. Кирпичик за кирпичиком.

Она посмотрела на пустую кровать, где еще недавно лежала Анна Викторовна.

«Простите, — мысленно сказала она. — Но это война. И я только что приняла в ней первое решение».

Она выключила свет в палате и вышла, закрыв дверь с тихим щелчком.