Сделка равных (СИ)

Глава 21

Леди Уилкс крепко держала меня под локоть, ведя сквозь поток гостей, устремившихся к своим столам.

— Ваш муж совершенно спятил, — проговорила она сквозь зубы, не переставая улыбаться встречным знакомым. — Бедлам, подумать только. Впрочем, теперь мне понятно, почему графиня Уэстморленд так забеспокоилась, отправив лорда Гренвиля найти вас и привести к ней, когда увидела, что Колин покинул карточный стол.

— Графиня? — переспросила я, невольно замедлив шаг.

— Именно. И правильно сделала, как видите. Дорогая, графиня непременно должна знать о том, что мы слышали. О заговоре с Ярмутом, о Бедламе. Если потребуется, я лично подтвержу каждое слово.

Я молча кивнула, чувствуя странную смесь благодарности и растерянности. Значит, графиня Уэстморленд была инициатором моего спасения. Та, которая пару часов назад отчитала меня за неподобающее знакомство с герцогом Кларенсом и предостерегала от «стремительных покровителей». Упрекнула за то, что я оказалась рядом с Гренвилем, и сама же его за мной послала. Весьма предусмотрительная женщина и весьма непоследовательная, если только не допустить, что непоследовательность эта была такой же просчитанной, как всё остальное, что делала графиня Уэстморленд.

Тем временем мы уже подошли к столу графини. Он был круглый, на десять персон, накрытый белоснежной скатертью с вензелями леди Джерси, и за ним, помимо графини, уже сидели люди, при виде которых у меня на секунду перехватило дыхание.

Герцог Кларенс сидел по правую руку от графини и выглядел так, словно уже выпил достаточно портвейна, чтобы считать всех присутствующих своими лучшими друзьями, но ещё недостаточно, чтобы забыть, как пользоваться столовыми приборами. С левой стороны от графини сидел адмирал Грей в своём тёмно-синем мундире, при всех орденах, с выражением суровой сосредоточенности, которое, видимо, не покидало его лица даже во сне. Рядом с адмиралом сидел человек, которого я не знала по имени, но узнала мгновенно. Тот самый мужчина, молчавший в тени, когда я впервые заговорила с адмиралом о сушёном мясе. При виде меня он чуть наклонил голову и окинул меня тем же холодным, анатомическим взглядом, что и в прошлый раз.

Ещё двое мужчин, которых я не знала, и одна пожилая дама в тёмно-сером шёлке дополняли компанию.

Графиня приветственно шевельнула веером, чуть подвинулась и указала на свободный стул рядом с собой. А когда я села, она наклонилась к моему уху и проговорила так тихо, что услышать мог только тот, кому предназначались эти слова:

— Вы хотели поговорить с адмиралом. Я устроила так, чтобы он сидел за моим столом. Хотя, признаться, уже пожалела об этом, потому что его светлость герцог Кларенс за последние десять минут трижды упомянул червей в корабельных сухарях, и если он сделает это в четвёртый раз, я…

— … а потом мы вскрыли бочку, — громыхнул герцог через стол, — а там вместо мяса: копыта, ошмётки шкуры и кусок доски! Доски, графиня! Нам подсунули дерево вместо говядины, и боцман сказал, что доска, пожалуй, была помягче!

— Ваше Королевское Высочество, — графиня произнесла это с такой ледяной вежливостью, что температура за столом упала, кажется, на несколько градусов, — мы за ужином.

— Прошу прощения, графиня, — герцог нисколько не смутился, но всё же убавил громкость на полтона. — Привычка. — Он повернулся ко мне, и лицо его, багровое от портвейна и оживления, тотчас просветлело. — А вот и леди Сандерс! Я только что узнал, что вы занимаетесь каким-то новым способом сушки мяса для флота. Адмирал уже попробовал ваши образцы и, кажется, впервые за двадцать лет службы не выругался после дегустации. Это, леди Сандерс, подвиг, достойный ордена.

Адмирал Грей, к которому обращались эти слова, крякнул и промокнул губы салфеткой.

— Бейтс принёс мне образцы на прошлой неделе, — произнёс он, обращаясь ко всему столу. — Сушёная говядина и овощи. Я велел вестовому залить кипятком и подать как есть, без приправ и масла. Мясо разошлось за четверть часа. На вкус не парная вырезка, конечно, но вполне съедобно, сытно и, главное, не воняет тухлятиной. — Адмирал на мгновение усмехнулся в усы. — Мой кок потом доедал остатки прямо из котелка, да так скреб ложкой, что едва дно не продырявил.

— Благодарю, адмирал, — ответила я. — Я делаю всё, чтобы флот получил то, в чём нуждается. Сейчас цех сушит мясо и овощи, но возможности гораздо шире. Если вываривать кости и высушивать бульон до состояния порошка, из него можно приготовить сытную, горячую похлёбку, просто добавив кипяток.

— И почему вы этого ещё не делаете? — спросил Грей требовательным тоном человека, привыкшего, что проблемы решаются, а не обсуждаются.

— Потому что пивоварня, которую мы переоборудовали под цех, слишком мала, адмирал. Печей не хватает, места для костного производства нет. А строить новое здание — дело месяцев, которых у флота нет. Нужно готовое помещение, рядом, чтобы можно было объединить.

Я произнесла это и замолчала, предоставляя адмиралу самому додумать очевидное. Однако Грей хмурился и стучал пальцем по скатерти. Я видела, как мысль работает за его лбом, но решения не находит.

— Я полагаю, леди Сандерс хотела сказать, что можно выкупить ещё одну пивоварню, — произнёс незнакомец, чуть наклонив голову в мою сторону. — Простите, мы не были представлены. Граф Хейс.

Он коротко поклонился, не вставая, и продолжил с той же участливой интонацией:

— Соседнюю, например. Разобрать стену и объединить производство. Это быстрее, чем строить с нуля, и значительно дешевле.

— Отличная мысль, — Грей хлопнул ладонью по столу, не так оглушительно, как Кларенс, но достаточно, чтобы бокалы звякнули. — Я передам Бейтсу, пусть оформит. Он, кажется, всё ещё торчит за карточным столом, но утром я его вытрясу.

Граф Хейс откинулся на спинке стула и произнёс, обращаясь как будто ко всем и ни к кому, но я чувствовала, что каждое слово предназначалось мне:

— Дело не только в помещении, адмирал. Подобное производство неизбежно затронет чьи-то интересы. Люди, которые годами кормили флот тем, что вы только что описали, не станут молча наблюдать, как у них отбирают кормушку. Уверен, леди Сандерс уже имела возможность в этом убедиться.

Он произнёс это мягко, почти сочувственно, и посмотрел на меня с выражением учтивого участия, за которым, я готова была поклясться, пряталось нечто совсем иное. Он знал. Он знал про ворота до того, как я сказала хоть слово.

— Граф прав. Сегодня вечером кто-то облил ворота моей пивоварни дёгтем и поджёг. Я едва успела на приём к леди Джерси, потому что ездила в Саутуорк убедиться, что мои люди живы. Ворот больше нет. Огонь до стен не добрался, но это было предупреждение, а не нападение, и следующий раз, полагаю, они не ограничатся воротами.

— Что⁈ — Кларенс побагровел и грохнул кулаком так, что тарелки подпрыгнули, пожилая дама в сером шёлке вздрогнула и пролила соус на скатерть, а лакей, подливавший вино за соседним столом, замер с бутылкой в руке. — Какая-то сволочь жжёт склады, пока наши парни дохнут от цинги и жрут тухлятину⁈ Грей, это государственное преступление! Это измена!

— Поджог, — повторил Грей, и голос его упал на полтона, что было страшнее любого крика. Лицо адмирала окаменело, скулы обтянулись, и стало видно, какой он, в сущности, старый и какой опасный. — Леди Сандерс, вы уверены?

— Дёготь, адмирал. Мой мастер опознал запах. Дерево не загорается так быстро само по себе. Ворота заполыхали прежде, чем кто-либо успел добежать с ведром.

— Бейтс займётся этим завтра с утра, — отрезал Грей. — Я лично прослежу. И если выяснится, что за этим стоит кто-то из наших поставщиков, я упеку его в Ньюгейт так быстро, что он не успеет допить свой утренний шоколад.

Граф Хейс молчал, откинувшись на спинку стула. Пальцы его лениво поглаживали ножку бокала, и на лице не отражалось ровным счётом ничего, ни тревоги, ни даже любопытства, только та же ровная, непроницаемая внимательность, с какой он наблюдал за мной всё это время.

— Возможно, леди Сандерс понадобится не только дополнительная пивоварня, но и надёжная защита, — произнёс он наконец, обращаясь к адмиралу. — Война ведётся не только на море. Те, кто годами кормил флот отбросами и наживался на казённых деньгах, не отдадут доходы без боя. Поджог ворот — это ведь всего лишь предупреждение, не правда ли?

Он произнёс «не правда ли» с такой мягкой интонацией, словно справлялся о моём здоровье, и у меня по спине пробежал холодок от понимания. Этот человек не предупреждал меня об опасности. Он напоминал мне о ней. Разница тонкая, но существенная, и я вдруг подумала: а что если ворота подожгли не те, кому я помешала наживаться, а те, кто хочет меня напугать? Акт устрашения, чтобы забрать моё дело? Вынудить меня продать? Или просто убрать с дороги, чтобы занять моё место?

Я выпрямилась, расправила плечи и посмотрела ему прямо в глаза.

— Благодарю за заботу, граф. Охрана уже нанята. Новые ворота будут стоять к завтрашнему вечеру. А что до тех, кто это сотворил, — я позволила губам сложиться в улыбку, ту самую, которую берегла для людей, принимающих мою вежливость за слабость, — я их найду. И когда найду, они пожалеют, что не ограничились письмом с угрозами.

За столом повисла тишина. Графиня Уэстморленд шевельнула лорнетом. Грей покосился на меня с выражением, в котором одобрение боролось с оторопью. Граф Хейс не шелохнулся, но что-то неуловимо изменилось в его лице, словно маска на мгновение сдвинулась, обнажив под собой не пустоту, а расчёт.

— Браво, — буркнул Кларенс, залпом осушив бокал и с грохотом поставив его на стол. — Браво, леди Сандерс. Чёрт меня дери, вы мне нравитесь. Грей, если с этой женщиной что-нибудь случится, клянусь, я лично приду в Адмиралтейство и устрою вам такой разнос, что Копенгаген покажется увеселительной прогулкой.

Лакей, воспользовавшись паузой, бесшумно возник за спиной герцога с бутылкой кларета и наполнил бокалы, двигаясь вдоль стола с ловкостью, выдававшей многолетнюю выучку. Разговор на мгновение прервался: мужчины потянулись к стаканам, графиня поправила салфетку, пожилая дама в сером промокнула пятно соуса на скатерти, делая вид, что его не существует.

Кларенс, поднеся бокал к губам, вдруг обернулся и заметил кого-то за моей спиной.

— Гренвиль! — взревел герцог, вскинув руку с бокалом так, что вино плеснуло через край. — Хватит бродить как неприкаянный, садитесь к нам! У нас тут куда интереснее, чем за любым другим столом.

Лорд Гренвиль, которого я не заметила за спиной, подошёл и опустился на указанный стул. Кивнул мне, как старой знакомой, принял бокал у лакея и пригубил, молча оглядывая компанию. Один из мужчин, офицер с орденской звездой на мундире, тут же воспользовался его появлением:

— Лорд Гренвиль, раз уж вы здесь, скажите, что слышно из Петербурга? Говорят, Александр готов обсуждать конвенцию.

— Говорят многое, — отозвался Гренвиль. — Конвенция действительно обсуждается, и есть основания полагать, что молодой царь настроен менее воинственно, чем его покойный отец. Но «менее воинственно» не значит «дружелюбно». Александр окружил себя людьми, которые грезят реформами и вольнодумством, однако русская внешняя политика делается не в салонах, а в канцелярии, и там сидят люди совсем другого толка.

Грей буркнул что-то о депешах и нерасторопности посольских курьеров. Кларенс немедленно ввернул историю о том, как русские матросы хлещут свой хлебный спирт в такой мороз, от которого у английского моряка отвалился бы нос, а Грей возразил, что мороз — это пустяки, а вот российский флот на Балтике — это уже не проблема, и если конвенция сорвётся, придётся снова посылать эскадру. Разговор перетекал от России к Наполеону, от Наполеона к ценам на зерно, от зерна к тому, что тростниковый сахар, который Англия поставляет на континент, мог бы стать рычагом давления на нового царя.

— Пригрозить, что перекроем поставки, — предложил офицер. — Русские без нашего сахара и года не протянут.

— Угрозы не помогут, — заметил Гренвиль, и серо-голубые глаза его на мгновение остановились на мне. — С Россией нужно не угрожать, а убеждать. Убеждать в том, что наша дружба не ущемляет её гордости. Гордость там ценят выше золота.

Он произнёс мои слова почти дословно. И ни один мускул на его лице не дрогнул, словно мысль эта была целиком его собственной. Я отвела глаза и сделала глоток шампанского, чтобы скрыть улыбку. Мне хотелось сказать, что он прав, и добавить многое, но я молчала и ела гусиный паштет, который оказался превосходным, и пила шампанское, которое было ещё лучше, и чувствовала, как усталость наваливается свинцовой периной, придавливая к спинке стула.

Сменились блюда. Подали жаркое, потом рыбу в соусе, потом что-то сладкое, чего я не запомнила. Разговор перешёл на вина, потом на лошадей, потом на погоду, и темы эти, лёгкие, необязательные, обволакивали меня, как вата, и я кивала, улыбалась, вставляла «да, разумеется» и «как это интересно» в нужных местах, а внутри думала только о кровати, подушке, тишине, о том, чтобы снять эти проклятые туфли и это прекрасное, безнадёжно испорченное платье, закрыть глаза, и не открывать их до полудня.

Я чувствовала себя так, будто меня пожевали, выплюнули и прокатились каретой, причем дважды. Бал, который должен был стать моим триумфом, оказался марафоном, и финишная лента маячила где-то в невообразимой дали, за слоями шампанского, свечного чада и светских улыбок, каждая из которых требовала от меня усилия, сравнимого с подъёмом тяжести.

Графиня Уэстморленд, то ли почувствовав мою усталость, то ли устав сама, поднялась из-за стола около половины четвертого ночи. Мужчины тотчас встали, как полагалось, и Кларенс, покачнувшись, отвесил графине поклон, в котором галантность боролась с портвейном.

— Благодарю за компанию, графиня. Лучший стол на этом чёртовом балу, клянусь.

— Не богохульствуйте, Ваше Высочество, — графиня сухо кивнула ему и повернулась ко мне. — Идёмте, дорогая.

Грей пожал мне руку крепко, по-военному, буркнул «завтра дам приказ Бейтсу» и вернулся к бокалу. Граф Хейс поклонился молча, и в его прощальном кивке мне почудилось обещание. Гренвиль задержал мою руку на секунду дольше необходимого, произнёс «до встречи, леди Сандерс» с интонацией, которая могла означать всё что угодно, и отпустил.

Леди Уилкс уже ждала нас у выхода из обеденной залы. Она подхватила меня под локоть, и мы двинулись втроём через анфиладу, мимо столов, за которыми ещё доедали и допивали, мимо лакеев, мимо увядших цветочных гирлянд, которые к этому часу потеряли половину лепестков и источали не столько аромат, сколько запах собственного увядания.

Проходя мимо одного из дальних столов, я заметила Эстер Стенхоуп. Она сидела вполоборота, с бокалом в руке, и провожала меня прищуренным взглядом, в котором любопытство мешалось с чем-то похожим на ревнивое уважение, так смотрят на соперницу, которую ещё не решили считать врагом.

— Слышали, что случилось за ужином? — проговорила леди Уилкс вполголоса, наклонившись к моему уху. — Леди Олдридж попыталась подсесть к столу леди Мельбурн и была выгнана одной фразой. Одной! Леди Мельбурн сказала: «Леди Олдридж, я вижу, ваше место пустует, не заставляйте мисс Хоув скучать без присмотра, она может наговорить лишнего». Олдридж побагровела и ушла, а мисс Хоув, которая стояла за ней, кажется, так и не поняла, что её только что назвали безмозглой болтушкой.

Я выдавила улыбку, хотя сил на неё почти не осталось.

У подножия парадной лестницы, словно часовой на посту, стояла леди Джерси. Она провожала гостей с тем же блеском в чёрных глазах, с каким встречала, и если за пять часов бала устала хоть на каплю, то скрывала это с мастерством, достойным лучших актрис Друри-Лейн.

— Графиня, — она протянула руку Уэстморленд. — Как всегда, ваше присутствие придало моему скромному вечеру необходимую тяжеловесность.

— Рада стараться, Сара, — графиня ответила сухо, но без обычной колкости, и я подумала, что обе они слишком устали для настоящей дуэли.

Потом чёрные глаза переместились на меня, и леди Джерси улыбнулась той самой улыбкой, которую я запомнила с начала вечера: широкой, ослепительной и абсолютно ненадёжной.

— Леди Сандерс. Надеюсь, вам было не скучно?

— Нисколько, леди Джерси. Благодарю за приглашение.

— О, благодарить не за что, дорогая. Вы оказались самым увлекательным зрелищем за весь Сезон. — Она наклонилась чуть ближе и добавила вполголоса, так, чтобы слышали мы обе: — Приходите ещё. Мне так редко бывает по-настоящему весело.

И отвернулась к следующему гостю, не дожидаясь ответа, точно так же, как сделала это в начале вечера, оставив после себя шлейф тяжёлых духов и ощущение, что за тобой наблюдают даже тогда, когда ты уже повернулась спиной.

В холле, где было прохладнее и тише, графиня остановилась, дожидаясь, пока лакей принесёт её накидку. И леди Уилкс воспользовалась моментом. Она подошла вплотную к графине, понизила голос и коротко, без лишних слов пересказала то, что мы слышали за дверью малой гостиной: Колин, Ярмут, Бедлам, врачи.

Графиня слушала молча, не перебивая. Лицо её не изменилось, ни один мускул не дрогнул, но пальцы, сжимавшие лорнет, побелели.

— Ярмут, — произнесла она наконец, и имя это в её устах прозвучало как диагноз. — Он мерзавец, это бесспорно, но не глупый мерзавец. Он не станет ввязываться в грязное дело с Бедламом лично, это слишком рискованно даже для него. Но он и не остановит вашего мужа. Он будет сидеть в стороне, наблюдать и ждать, чем закончится, а потом, в зависимости от исхода, либо открестится от Колина, либо предъявит ему счёт за молчание. Ярмут всегда выигрывает, дорогая. Вопрос в том, за чей счёт.

Леди Уилкс молча сжала мою руку. Графиня приняла от лакея накидку, набросила на плечи и посмотрела на меня долгим, непроницаемым взглядом, потом чуть сжала мои пальцы, и в этом коротком пожатии было больше, чем во всех словах, сказанных за вечер.

Мы вышли вместе, через парадный вход, мимо дворецкого, который выглядел так, словно простоял на ногах сутки и был готов простоять ещё столько же. Прохладный, ночной воздух, пахнувший рекой и мокрой листвой ударил в лицо, и я вдохнула его с жадностью человека, вынырнувшего из-под воды.

Экипаж графини уже ждал. Леди Уилкс, обняв меня на прощание, шепнула «завтра утром пришлю записку», — и села в карету графини. Мой кэб стоял чуть поодаль, и рядом с ним, привалившись к фонарному столбу, стоял Дик. Увидев меня, он выпрямился и шагнул к дверце.

— Всё в порядке, миледи?

— Всё в порядке, Дик. Домой.

Я забралась в кэб, упала на сиденье и прижалась виском к холодному стеклу. Экипаж тронулся, и Беркли-сквер с её сияющими окнами и лакированными каретами поплыл назад, растворяясь в темноте. Лондон за окном был тих и пуст. Фонари горели через один, и в их скудном свете мостовая казалась серебряной. Где-то вдалеке прокричал ночной сторож, объявляя час, и его хриплый и одинокий голос, повис в воздухе и медленно растаял.

Спустя полчаса кэб остановился у дома на Кинг-стрит в начале пятого утра. Небо на востоке уже начинало сереть, и первые птицы уже пробовали голоса в кронах вязов.

Миссис Грант открыла дверь прежде, чем я успела постучать. Она стояла в прихожей, в ночном чепце и накинутой поверх ночной рубашки шали, со свечой в руке, и её сонное, встревоженное лицо, тотчас просветлело при виде меня.

— Миледи.

— Миссис Грант, — я переступила порог и остановилась, чувствуя, что если сделаю ещё хоть один шаг, ноги подкосятся. — До десяти утра меня не беспокоить. Ни для кого. Ни по какому поводу. Если только дом не горит.

— Понятно, миледи.

— И даже если горит, — добавила я, уже на лестнице, — сначала потушите, а потом будите.

Миссис Грант позволила себе тень улыбки, а я поднялась наверх, в спальню, где кровать, застеленная свежим бельём, ждала меня терпеливым гостеприимством, с каким ждут только кровати и верные собаки. Я стянула перчатки, платье, скинула обувь и буквально рухнула на постель.

Засыпая, я почему-то вспомнила не Колина, не графа Хейса с его ледяным взглядом, не адмирала и не пожар, а Гренвиля, и то, как он произнёс «гордость выше золота» моими словами, глядя мне в глаза, и улыбнулся так, будто мы с ним только что обменялись паролем, который не знает больше никто в этом зале.