Сделка равных (СИ)

Глава 26

На секретере, аккуратно разложенные миссис Грант, дожидались двенадцать конвертов, и по одному только их количеству, превышавшему обычную утреннюю почту, можно было судить о масштабе вчерашнего скандала. Новости в Лондоне распространялись быстрее чумы, и сцена у парадного входа леди Мельбурн, разыгранная Колином на глазах у нескольких десятков зрителей, к утру, вне всякого сомнения, обросла подробностями, которых в действительности не было, но которые делали историю значительно живописнее. Половина этих дам, я была уверена, приглашала меня не из симпатии и не из сочувствия, а из жгучего желания услышать подробности из первых рук, чтобы потом пересказать их за чаем в собственной гостиной, прибавив, разумеется, пару штрихов от себя.

Первый конверт оказался от миссис Лодис, с которой я не была знакома: приглашение на чаепитие в среду, изложенное в таких витиеватых выражениях, словно меня звали не на чай, а на аудиенцию у папы римского. Второй — от некоей леди Фэрбин, тоже незнакомой, приглашавшей на музыкальный вечер в пятницу. Третий от миссис Бимирт, которую леди Уилкс велела мне обходить стороной, но которая, видимо, решила предпринять вторую попытку, на сей раз формулировками ещё более сердечными, чем прежде. Остальные были от дам, которых я тоже не знала, и приглашения их, одно учтивее другого, отличались лишь датами и адресами, а суть была одна: приходите, покажитесь, дайте нам на вас посмотреть.

Без леди Уилкс я не собиралась принимать ни одного из этих приглашений. Достаточно того, что вчера на приёме несколько особо ретивых дам, сбившись в стайку у камина, обсуждали происшествие на крыльце в таких красках, что впору было продавать билеты, причём версия, дошедшая до меня через леди Уилкс, уже успела обрасти деталями, не имевшими никакого отношения к действительности: оказывается, Колин якобы замахнулся на меня тростью, Дик якобы достал нож, а я якобы упала в обморок.

Я отложила конверты и откинулась в кресле, закрыв глаза. Вчерашний вечер проплывал перед глазами, как театральная пантомима, в которой я была одновременно актрисой и зрительницей.

Леди Мельбурн встретила меня в зале сама, выйдя навстречу через полкомнаты, что само по себе было жестом, не оставлявшим сомнений ни у кого из присутствующих. Невысокая, полноватая, с живыми тёмными глазами и ещё не совсем угасшими следами красоты, которая в молодости, по слухам, сводила с ума половину Лондона, она взяла меня за обе руки, оглядела с головы до ног и произнесла негромко, но так, чтобы слышали ближайшие:

— Дорогая леди Сандерс, я в ужасе от того, что произошло у моего порога. Мужчина, не способный вести себя на людях, едва ли способен вести себя дома, и я полагаю, что церковный суд принял единственно верное решение.

Потом был герцог Кларенс, который, завидев меня через весь зал, двинулся навстречу своей обычной широкой походкой моряка, привыкшего к качающейся палубе, и приветствовал меня так громко и сердечно, словно мы были друзьями детства, а не людьми, встречавшимися дважды.

— Леди Сандерс! — загремел он на весь зал, и несколько дам у окна вздрогнули. — Слышал, ваш супруг устроил представление у входа. Мне жаль, что я при этом не присутствовал. Я бы лично вышвырнул его на мостовую, и поверьте, это было бы не самое худшее, что я с ним проделал.

Мне нравилась его грубость. Его прямолинейность, его громоподобный голос и полное отсутствие изворотов и недомолвок, которыми пользовались все остальные. Герцог Кларенс не маскировался. Он был тем, кем был: грубым, шумным, добродушным сыном короля, и в этом мире полутонов и полуправд его прямота действовала на меня как глоток свежего воздуха в душной комнате. Леди Уилкс рассказывала, что герцог уже десять лет живёт с актрисой из Друри-Лейн, миссис Джордан, открыто, не прячась и не стесняясь, и что у них шестеро детей, все незаконнорождённые, все носят фамилию Фитцкларенс, и что младшей, Элизабет, нет ещё и полугода. Что герцог вечно в долгах, что парламент отказывается увеличить ему содержание, потому что содержание положено на одного, а кормить приходится восьмерых, что кредиторы осаждают Буши-хаус с таким же упорством, с каким французы осаждают Мальту. И при всём при этом он обожал свою Дору, как он называл миссис Джордан, обожал детей и никогда, ни при каких обстоятельствах, не поднял руку на женщину.

Были и другие разговоры, более осторожные, более взвешенные, в которых каждое слово было обёрнуто в три слоя вежливости, из которых я выуживала крупицы полезного с усердием старателя, промывающего песок. Леди Каупер осведомилась о моём здоровье с такой заботой, словно я перенесла тяжёлую болезнь, а не скандал на крыльце. Мисс Стэплтон, ядовитая и неизбежная, подобралась ко мне во время ужина и прошипела, что леди Марчмонт считает мою историю позорной для всего сословия, на что я ответила, что леди Марчмонт имеет полное право на своё мнение, а я имею полное право его не разделять, после чего мисс Стэплтон удалилась с лицом, перекошенным от невысказанных гадостей.

А леди Уилкс, как всегда, была в своей стихии. Она порхала между группами гостей, как пчела между цветами, опыляя каждую нужной версией событий: Колин пьян, разорён и невменяем; Катрин держалась героически и что не каждая…

Мои воспоминания прервал стук в дверь. Миссис Грант вошла с подносом, на котором стоял кофейник, и ещё одним конвертом, который, видимо, пришёл с утренней почтой позже остальных.

— Почтовый дилижанс, миледи. Из Кента.

Я взяла конверт, сломала печать и развернула лист. Почерк был мне знаком, хотя я видела его лишь однажды, в памяти Катрин: крупный, с характерным наклоном вправо и аккуратными, почти каллиграфическими заглавными буквами. Эдвард.

'Дорогая сестра,

Должен признаться, известия, принесенные тобою, поначалу показались мне плодом расстроенного воображения, однако проверка фактов в церковном суде Лондона подтвердила худшее. Безрассудство Лидии и низость лорда Роксбери нанесли нам удар, от которого семья оправлялась бы десятилетиями, если бы не твоё благоразумие.

Матушка, узнав о падении Лидии, слегла в горячке. Сама же виновница не сочла нужным отрицать своей вины, да и как бы она могла, когда приговор суда стал достоянием гласности?

Я внял твоему совету действовать без промедления. И мне удалось найти человека, способного удержать Лидию в узде и избавить нас от её присутствия в Кенте и столице. Это мистер Томас Грантэм, вдовец из Нортумберленда. Он джентльмен из доброй, хотя и обедневшей семьи, и приданое Лидии, поможет ему поправить состояние его поместья. Ему сорок два года, он не имеет детей и обладает достаточным жизненным опытом, чтобы обеспечить нашей сестре тихую жизнь вдали от соблазнов, коим она так легко поддалась. Они обвенчались три дня назад и уже отбыли на север.

Что касается лорда Роксбери, то его более не будут рады видеть в нашем доме. Мне стало известно из надежных источников, что помимо морального падения, он близок к полному разорению. Теперь я горько сожалею, что наш покойный отец, ослепленный титулом, доверил твою судьбу столь никчемному человеку.

Теперь о делах. Я прочёл твоё предложение касательно поставок для флота с величайшим интересом. Времена тяжелые, и я, как глава рода, готов послужить Отечеству и нашей семье. Если твои связи в Лондоне столь прочны, как ты пишешь, я немедленно распоряжусь перенастроить станки на грубое плетение.

Буду ждать твоего приглашения в Лондон. Я готов приехать в любое удобное для тебя время и встретиться с теми людьми, которых ты сочтёшь нужным мне представить. Полагаю, интересы Морганов ныне едины как никогда.

Твой преданный брат, Эдвард Морган'.

Я опустила письмо на секретер и несколько секунд сидела, глядя на лист, на котором ровным почерком Эдварда Моргана была изложена капитуляция. Мой расчёт оказался верен: ни совесть, ни родственные чувства, ни даже стыд за те показания, которые он дал против меня, не изменили бы его мнения. А вот мануфактура, работающая в три четверти мощности, и контракт с Адмиралтейством, пахнущий спасением, заставило Эдварда взять перо и написать «твой преданный брат». Впрочем, жадность всегда была более надёжным союзником, намного надёжнее благородства, потому что благородство отступает перед страхом, а жадность не отступает ни перед чем.

Однако как бы то ни было, теперь Лидия замужем, спешно обвенчана с обедневшим вдовцом из Нортумберленда и отправлена на север. Я красочно представила себе сестрицу в сыром каменном доме посреди нортумберлендских пустошей, вдали от бальных зал, модисток и сплетен. Лидия наверняка сейчас в бешенстве от унижения. Она, которая так ловко плела интриги в гостиных, теперь будет плести чулки у камина в Нортумберленде, и единственным её зрителем станет мистер Грантэм. Мне стало почти жаль беднягу, но, может статься, у него и впрямь хватит опыта и терпения приструнить нашу сестрицу, а если нет, что ж, это уже его забота.

Но главное: семья признала вину Лидии. Тихая свадьба без гостей, высылка в глушь — всё это ляжет на стол парламентского комитета как улика, которую не нужно объяснять.

Я улыбнулась, сложила письмо и убрала его в ящик секретера. Потом позвонила в колокольчик.

— Джейн, передайте Дику, пусть готовит экипаж. И скажите Мэри, что через десять минут выезжаем в Саутуорк.

— Экипаж, миледи? — Джейн слегка замешкалась на пороге. — Тот, что Дик пригнал вчера?

Дик, выполняя мою просьбу, нашёл и купил подержанную карету, лёгкую, двухместную, с откидным верхом, тёмно-зелёную, без герба и без излишеств, но вполне приличную для поездок по городу. Обошлась она в пятьдесят пять фунтов вместе с парой гнедых, не самых молодых, но крепких и послушных, которых Дик отобрал лично на Смитфилде. Лошадей он поставил в конюшне при доме, маленькой, на три стойла, которая до нашего приезда пустовала и использовалась миссис Грант для хранения садового инвентаря. Конюх нам, конечно, не помешал бы, но Дик заявил, что с двумя лошадьми управится сам, что касается козел, то пока он будет править, а со временем посадит одного из своих людей, когда подберёт надёжного.

— Да, Джейн. Тот самый.

Через четверть часа мы катили по Кинг-стрит в собственном экипаже, и ощущение это, простое и, казалось бы, пустяковое, доставило мне удовольствие, непропорциональное событию. Больше никаких наёмных кэбов с продавленными сиденьями и кучерами, норовящими содрать лишний шиллинг. Собственные лошади, собственная карета, собственный кучер в лице Дика, который правил так уверенно, словно всю жизнь только этим и занимался.

Мэри сидела напротив, прижимая к груди сумку с тетрадями, и по её лицу было видно, что собственный экипаж произвёл на неё впечатление не меньшее, чем на меня, хотя она старательно делала вид, что ничего особенного не происходит.

Дорога через мост заняла дольше обычного: на середине столкнулись две телеги, и кучера, побросав вожжи, ругались так вдохновенно и так изобретательно, что Дик, притормозив, с интересом заслушался. И прежде чем объехать их по краю, прижал нашу карету к перилам так близко, что я невольно вцепилась в борт. Но всё обошлось, и через полчаса мы уже въезжали во двор пивоварни.

На пивоварне всё шло своим чередом. Я успела переговорить с Эббот, проверила ведомости, обсудила с Коллинзом ремонт третьей печи и приступила к осмотру первой партии новых ящиков. Но не прошло и десяти минут, как к воротам подкатил экипаж, из которого, запыхавшийся и сияющий, как начищенный пенни, выбрался Финч.

— Леди Сандерс! — он замахал рукой, даже не потрудившись отряхнуть пыль с сюртука. — Я нашёл! Нашёл, и вы должны это увидеть!

— Что нашли, мистер Финч?

— Здание, леди Сандерс! Солодовня, буквально в ста шагах отсюда, за углом, на Стони-лейн.

— Солодовня, — повторила я. — Почему она продаётся?

— Хозяин Тимоти Крэнстон, обанкротился. История, увы, типичная для нынешних времён. Пока ячмень стоил разумных денег, Крэнстон жил неплохо. Но за последний год цена на зерно взлетела втрое: неурожай, война, прибалтийский ячмень больше не идёт, а английский урожай прошлого года был скверным. Крэнстон закупил зерно по новым ценам, рассчитывая продать солод, но пивовары, поджавшись, перешли на дешёвых поставщиков из Эссекса, а некоторые и вовсе сократили варку. Он остался с полными складами сырья, за которое не смог расплатиться.

Финч перевел дух и продолжил:

— А добило его то, что налог на солод берут не с продажи, а с объёма зерна, как только оно начинает прорастать в чанах. Крэнстон заплатил акциз авансом, продать товар не смог, и акцизная служба пригрозила описать здание за долги перед Короной.

— Сколько он просит?

— Тысяча двести фунтов, — Финч понизил голос. — По нынешним ценам почти даром, ему нужны деньги сейчас, а не через полгода судебных тяжб. Человек пожилой, напуганный кредиторами до того, что готов продать хоть сию минуту, лишь бы рассчитаться и уехать к брату в Девоншир, где у того ферма и, надо полагать, не одного акцизного чиновника.

Тысяча двести. На счёте Мэри в «Куттс и Ко», после продажи жжёного солода и всех поступлений за последние недели, лежало около тысячи семьсот фунтов с лишним. До сих пор основные расходы на запуск производства несло Интендантство: покупка пивоварни, первые закупки сырья, жалованье рабочим. Но теперь, когда первая партия ушла на корабли и матросы приняли сушёное мясо за свежее, когда Интендантство заговорило о контракте на десять тысяч фунтов в месяц, оставаться на десяти процентах от чужого пирога было бы глупостью. Своё здание, свои закупки, своя цена Адмиралтейству, вот где начиналась настоящая прибыль.

Конечно, неплохо было бы оформить патент на технологию сушки. Но на себя я этого сделать не могла. На Мэри? Здание, договор поставки я смогу переписать, как только освобожусь от Колина, это вопрос месяцев. Но патент выдаётся на четырнадцать лет, а за четырнадцать лет Мэри выйдет замуж, и кто знает, как к такому подарку отнесётся её будущий муж. Оставалось надеяться на то, что рабочие, которым Эббот в пару недель назад зачитала требование о неразглашении, поостерегутся болтать. Надежда, впрочем, была слабой: секреты в Саутуорке держались немногим дольше, чем свежая рыба на июньском солнце.

Но это потом, сначала нужно увидеть то, за что я собиралась заплатить.

— Мистер Финч, давайте посмотрим это здание. Когда Крэнстон может показать солодовню?

— Прямо сейчас, миледи. Крэнстон ждёт на месте.

Я кивнула Дику, велела Мэри остаться на пивоварне и передать Эббот, что я вернусь через час, и мы пошли, Финч впереди, я следом, Дик замыкающим, через узкий переулок, пахнущий дёгтем и речной тиной, мимо глухой стены склада, мимо пустыря, заросшего лебедой, и через несколько минут, оказались перед двухэтажным кирпичным зданием с высокой трубой, потемневшей от копоти, и тяжёлыми деревянными воротами, одна створка которых была приоткрыта.

У ворот нас ждал Крэнстон. Маленький, сутулый человек лет шестидесяти, в поношенном сюртуке и несвежем галстуке, с лицом, которое когда-то было круглым и румяным, а теперь обвисло и посерело.

— Леди Сандерс? — пробормотал он, стягивая шляпу и кланяясь так низко, что я испугалась, как бы он не упал. — Мистер Финч говорил, что вы, возможно, заинтересуетесь…

— Покажите мне здание, мистер Крэнстон.

Он засуетился, толкнул створку ворот, и мы вошли.

Внутри пахло солодом, пылью и запустением. Но здание было крепким, это я увидела сразу. Толстые кирпичные стены, сводчатый потолок на первом этаже, поддерживаемый чугунными колоннами, широкие окна, заколоченные досками, сквозь щели которых пробивался дневной свет. Пол был выложен каменными плитами, отполированными десятилетиями шаркающих ног.

Но больше всего меня восхитили печи. Они были другого поколения, я ожидала увидеть то же, что стояло в пивоварне: кирпичные короба с открытым огнём, над которым на решётках сушится продукт. Но Крэнстон, при всех его неудачах, оказался человеком, понимавшим толк в технологиях. Вместо открытого пламени здесь была система косвенного нагрева: огонь горел внизу, в закрытой топке, а горячие газы шли по чугунным трубам, проложенным под решётчатым полом сушильной камеры. Железо раскалялось, отдавая ровный, сухой жар, а дым, копоть и вонь уходили в трубу, не касаясь продукта. Зерно, которое здесь когда-то сушилось, получало чистое тепло без привкуса гари.

Застыв перед этими печами, я невольно просчитывала выгоду. Печи на пивоварне топились дровами, и дрова стоили четыре фунта двенадцать шиллингов в неделю, потому что сушка мяса требовала чистого жара, а чистый жар давали только хорошие, сухие дрова. Здесь же, с чугунными трубами и закрытой топкой, можно было жечь что угодно: самый дешёвый, самый грязный, самый вонючий уголь из Ньюкасла, тот самый, который продавали на набережных Темзы по девять шиллингов за тонну и от которого шарахались даже кузнецы. Дым и сера уйдут в трубу, а мясо получит только чистое тепло от раскалённого чугуна. Стоимость топлива падала втрое. Втрое, и это при восьми печах вместо шести, каждая из которых была вдвое вместительнее моих нынешних. При таком объёме я смогу выполнить контракт Адмиралтейства на десять тысяч фунтов в месяц одной только солодовней, а пивоварню использовать как склад.

Я прошлась по зданию, заглядывая в каждый угол, ощупывая стены, проверяя кладку печей, открывая и закрывая заслонки. Крэнстон семенил следом, нервно потирая руки и бормоча что-то о том, что крыша починена в прошлом году, что дымоходы чистились весной и что водяной насос во дворе работает исправно.

Второй этаж, куда вела широкая деревянная лестница с перилами, почерневшими от времени, оказался просторным открытым помещением с низким потолком и рядами небольших окон под самой крышей. Здесь когда-то раскладывали зерно для проращивания, и пол всё ещё хранил характерные борозды от граблей. Это помещение идеально подходило для разделки и подготовки мяса: светлое, хорошо проветриваемое, а если заколотить часть окон и утеплить стены, здесь можно было бы работать и зимой.

Двор за зданием, небольшой, но достаточный для разгрузки телег, упирался в каменную стену, отделявшую его от Темзы. За стеной поблёскивала вода, и до причала, как прикинул Дик, осмотревшийся по сторонам, было не более пяти минут пешком. Это означало, что ящики с готовым продуктом можно было доставлять прямо к баржам, не таща их через весь Саутуорк.

— Мистер Крэнстон, — произнесла я, поворачиваясь к хозяину, который стоял у двери, теребя шляпу. — Тысяча двести фунтов, вы сказали?

— Да, миледи. Кредиторы… — он махнул рукой, и жест этот был красноречивее слов.

— Мистер Финч, составьте договор купли-продажи, сейчас… у вас есть бланки?

Финч, который всегда носил с собой портфель с бумагами, раскрыл его и извлёк чистые листы, чернильницу и перо.

— Покупатель — мисс Мэри Браун. Дик, сходи на пивоварню и приведи Мэри. Скажи, что ей нужно подписать документ.

Дик кивнул и вышел, а Финч уже скрипел пером, расположившись на перевёрнутом ящике у окна. Пока он писал, я объяснила Крэнстону, что оплата будет произведена сегодня, через банк «Куттс и Ко», и что мисс Браун, мой поверенный и мой охранник лично сопроводят его в банк для завершения сделки.

Крэнстон побледнел, потом покраснел, потом снова побледнел, и глаза его увлажнились так стремительно, что он отвернулся к стене и несколько секунд стоял, борясь с собой, прежде чем повернуться обратно и произнести хриплым, срывающимся голосом:

— Благодарю вас, миледи. Бог вас благослови.

Мэри появилась через десять минут, запыхавшаяся, с чернильным пятном на манжете и вопросом в глазах. Я отвела её в сторону и коротко объяснила: здание куплено на её имя, ей нужно подписать договор и поехать с Финчем и Крэнстоном в банк, чтобы оформить перевод.

— Я? В банк? — она опешила и тут же поправилась: — То есть без вас, миледи?

— С Финчем и Диком. Финч знает процедуру, он всё объяснит. А я останусь на пивоварне, у меня дела с Эббот.

Мэри помолчала секунду, расправила плечи и кивнула. Каждое такое поручение, которое она выполняет сама, без меня, делала из бывшей служанки человека, на которого можно опереться. Дело росло быстрее, чем я успевала за ним присматривать, и мне были нужны помощники.

Она подписала договор аккуратным почерком, который за последние недели заметно окреп. Крэнстон подписал дрожащей рукой. Финч заверил обе копии и убрал бумаги в портфель.

После чего Крэнстон, запинаясь от волнения, полез в карман сюртука и извлёк связку ключей на железном кольце.

— Вот, миледи. От ворот и от главной двери. Третий от кладовой на втором этаже.

Крэнстон запер ворота солодовни в последний раз, и по тому, как он задержал руку на засове, как провёл пальцами по дереву створки, я поняла, что он прощается. Потом отвернулся и зашагал к переулку, не оглядываясь.

До пивоварни дошли все вместе: Дик впереди, я с Мэри следом, Финч и Крэнстон позади. У ворот стояла моя карета.

— Мы управимся за два часа, леди Сандерс, — Финч помог Мэри забраться внутрь. — Я прослежу за всем лично.

— Я знаю, мистер Финч.

Следом за Мэри влез Крэнстон, Дик взобрался на козлы и разобрал вожжи. Карета выкатилась со двора и свернула к мосту, а я развернулась и пошла в цех, к Эббот, к расчётам, ящикам и прочим бесконечным делам.