Сделка равных (СИ)

Глава 25

Утром следующего дня за завтраком, пока миссис Грант разливала кофе, а Джейн расставляла на столе поджаренный хлеб, ветчину, масло и неизменную розетку с крыжовенным вареньем, я протянула Мэри сложенный вдвое листок.

— Вот записка для мисс Эббот. Дик сопроводит тебя в Саутуорк, без него оттуда не уходи, дождись нас, я постараюсь приехать после обеда.

— Понятно, миледи.

— Если будет что-то срочное, пришли Джека с запиской.

Мэри кивнула, спрятала записку в карман платья, быстро допила чай и поднялась из-за стола, а через десять минут внизу хлопнула дверь, Дик что-то коротко бросил кучеру, и стук колёс по Кинг-стрит растворился в утреннем шуме города.

Дом опустел. Миссис Грант бесшумно убрала со стола, и я осталась одна с пустой чашкой и тишиной, которая в этом доме всегда казалась мне передышкой, как бывает передышка между двумя волнами, когда море набирает силу для следующего удара. А за окном тем временем самшитовый куст миссис Грант грелся на утреннем солнце, не обременённый ни парламентскими биллями, ни графами Хейсами, и я, позавидовав ему во второй раз за неделю, поднялась и пошла переодеваться к приёму модистки.

Мадам Лефевр прибыла ровно в десять, ни минутой раньше, ни минутой позже, с двумя картонками под мышкой, помощницей, нагруженной коробками с булавками, лентами и кружевами.

Примерка происходила в моей спальне, единственной комнате достаточно светлой и просторной, чтобы разложить два платья на кровати и при этом не задевать локтями шкаф. Мадам Лефевр расстегнула первую картонку и извлекла оттуда дневное платье из тёмно-зелёного бомбазина, скроенное по последней моде: высокая талия, короткий лиф, рукава-фонарики и юбка, свободными складками падающая до щиколоток.

— Примерьте, мадам, и не дышите, пока я проверю швы, — скомандовала она, опускаясь на колени и втыкая булавки с такой скоростью, что помощница едва успевала подавать.

Я стояла перед зеркалом, стараясь не дышать, а мадам Лефевр ползала вокруг меня, подкалывая подол и бормоча по-французски что-то о ширине плеч и длине рукава, перемежая профессиональные замечания светскими новостями с такой лёгкостью, словно одно было неотделимо от другого.

— Леди Марчмонт, — сообщила она, воткнув булавку мне в бок так, что я вздрогнула, — заказала у меня три платья для летнего сезона и ни одно не оплатила. Её муж, говорят, проигрался в Брукс, и теперь она ходит на приёмы в прошлогоднем муслине, выдавая его за новый фасон. — Булавка вошла в шов, и мадам удовлетворённо хмыкнула. — А миссис Дрейтон, та, что с родинкой на подбородке, велела перешить своё голубое на два дюйма ýже, потому что, видите ли, она похудела. Не похудела она, мадам, а затянулась в корсет так, что у неё на балу лопнул шов на спине, и лакей принёс ей шаль, чтобы прикрыть бедствие. — Мадам Лефевр покачала головой с сочувственным презрением. — Я ей говорила: два дюйма, мадам, это два дюйма, а не чудо Господне. Но разве кто-нибудь слушает модистку?

Я сдержала улыбку. Мадам Лефевр была из тех модисток, которые знали о лондонском обществе больше, чем любой клубный завсегдатай, потому что общество раздевалось перед ней в буквальном смысле слова и в этой беззащитности бывало откровеннее, чем на исповеди.

Второе платье, вечернее, из бледно-лилового шёлка с серебряной вышивкой по лифу, сидело лучше, и мадам, придирчиво осмотрев каждый шов, прощупав пальцами каждую складку и заставив меня повернуться трижды, осталась довольна.

— Это платье, мадам, — произнесла она с особой интонацией, которую француженки приберегают для вещей, достойных восхищения, — сделает вас самой заметной женщиной на любом приёме. Не самой красивой, заметьте, красота дешева и недолговечна, а самой заметной, что значительно ценнее.

Она собрала свои картонки, пообещала доставить оба платья в готовом виде через три дня и удалилась, оставив после себя запах розового масла и россыпь булавок на ковре, которые Джейн потом собирала на четвереньках добрых двадцать минут, ворча себе под нос что-то о том, что французские мастерицы хороши во всём, кроме уборки за собой.

Не успела я перевести дух и сменить платье на домашнее, как в дверь кабинета постучала миссис Грант.

— Миледи, девушки пришли.

Девушки. Я не сразу поняла о чём говорит миссис Грант, а потом вспомнила: горничная. Мне давно была положена личная горничная, и то, что я обходилась без неё, уже само по себе нарушало те негласные правила, которые в этом городе ценились выше писаных. Джейн хлопотала по дому и была не обучена одевать даму, укладывать волосы и подбирать наряд для приёма, что сегодняшняя примерка лишний раз подтвердила: пока мадам Лефевр колдовала над швами, Джейн стояла в углу с видом человека, наблюдающего за операцией на открытом сердце и не понимающего, за какой инструмент хвататься. Мэри, которая ещё недавно справлялась с этими обязанностями, стала компаньонкой и помощницей на производстве, и возвращать её к шпилькам и корсетам было бы расточительством.

— Проводите их в гостиную, миссис Грант. Я спущусь через минуту.

Их было три. Миссис Грант, надо отдать ей должное, провела предварительный отбор, отсеяв, по её собственному выражению, «дюжину совершенно невозможных», и представила мне лишь тех, кого сочла хотя бы отдалённо пригодными. Я села в кресло у камина, расправила юбку и приготовилась слушать, не подозревая, что следующий час потребует от меня больше терпения, чем все булавки мадам Лефевр вместе взятые.

Первая, Нэнси, девушка лет семнадцати из Суррея, была напугана так основательно и так давно, что страх стал частью её существа, как цвет глаз или форма носа. Она не могла поднять взгляд от пола и отвечала на мои вопросы шёпотом, переходящим в писк, комкая в пальцах край фартука с таким усердием, словно хотела вывернуть его наизнанку. Прежняя хозяйка, судя по обрывочным ответам, была из тех женщин, которые путают строгость с жестокостью, и Нэнси, проработав у неё два года, приобрела навыки горничной, но утратила всякое подобие собственной воли.

Вторая, Марта, была полной противоположностью: статная, уверенная, с безупречной осанкой и рекомендательным письмом от некой миссис Холтон из Мейфэра, написанным на дорогой бумаге почерком, который сам по себе был рекомендацией. Марта отвечала на вопросы чётко, по существу, без лишних слов, и руки её, когда я попросила показать, как она закалывает волосы, двигались с точностью хирурга. Одна беда: в её холодных и внимательных глазах, я прочитала то, что мне совсем не понравилось. Марта оценивала меня так же, как я оценивала её, и оценка эта, судя по едва заметному поджатию губ, когда она окинула взглядом мой скромный наряд, вышла не в мою пользу. Горничная, которая считает себя выше хозяйки, опаснее шпиона, потому что шпион хотя бы делает вид, что служит.

Третья, Полли, рыжая девица лет двадцати двух, с россыпью веснушек и смехом, который заполнял комнату, как вода заполняет ванну, не умолкала ни на секунду с момента, когда переступила порог, и до момента, когда я мягко, но настойчиво проводила её обратно за этот самый порог. За десять минут я узнала о её прежних хозяевах, об их привычках, слабостях, долгах и супружеских ссорах больше, чем хотела бы знать за всю оставшуюся жизнь, включая подробности, которые приличная горничная унесла бы с собой в могилу, а Полли, очевидно, собиралась унести с собой на ближайший рынок. Будь мне нужен осведомитель, Полли была бы идеальна, но горничная, не умеющая держать язык за зубами, — это бочка с порохом у камина.

Я отпустила всех трёх, поблагодарив за визит и пообещав дать знать через миссис Грант, и осталась в гостиной одна, раздумывая о том, что найти хорошую горничную в Лондоне оказывается не проще, чем найти хорошую пивоварню в Саутуорке.

Миссис Грант, появившаяся в дверях, осведомилась:

— Ни одна не подошла, миледи?

— Ни одна. Первая сломана, вторая себе на уме, третья протрещит обо мне на весь Лондон за неделю.

Миссис Грант поджала губы, что означало у неё одновременно согласие и неудовольствие.

— Я поищу ещё, миледи.

— Поищите, лучше подождать, чем ошибиться.

Обед я съела наскоро и в одиночестве: холодный пирог с курицей, который Бриггс приготовил накануне и который миссис Грант подала с салатом и стаканом ячменной воды, и не успела я доесть, как в прихожей послышался голос Дика, вернувшегося из Саутуорка раньше, чем ожидалось. Он заглянул в столовую, коротко доложил, что на пивоварне всё в порядке, что поговорил со своими людьми, и удалился на кухню, где миссис Грант усадила его за стол вместе с остальной прислугой.

К двум часам мы уже тряслись в кэбе по направлению к Лондонскому мосту. Июньское солнце палило через крышу экипажа, мостовая дышала жаром, и воздух внутри кэба был таким густым и горячим, что напоминал нутро печи Коллинза, только без мяса и с удвоенным количеством лондонской пыли. Я обмахивалась веером, который подхватила с секретера перед выходом, и думала о том, что карета с откидным верхом в такую погоду была бы спасением.

На пивоварне всё шло своим чередом. Я прошлась по цеху, осматривая печи. Пока все шесть работали почти исправно, кирпичная кладка держалась, хотя в двух местах я заметила тёмные пятна копоти на швах, означавшие, что раствор между кирпичами начал крошиться от постоянного жара.

— Третья, — буркнул Коллинз, не оборачиваясь, — стала дурить, миледи. Дымоход забился сажей, тяга пропала, кладка в верхнем ряду пошла трещинами. Если не починить, через неделю развалится, и хорошо если без огня.

— Сколько потребуется на ремонт?

— Дня три, если кузнец с Бермондси не подведёт с колосниками. Пять, если подведёт. А он подведёт, миледи, потому что подводит всегда, и я его каждый раз предупреждаю, а он каждый раз обещает, и каждый раз одно и то же.

— Три дня без одной печи — минус сто семьдесят фунтов готового продукта. — Я прикинула в уме и вздохнула. — Чините, но остальные пять, Коллинз, должны работать без перебоев.

Коллинз кивнул, и вернулся к своей больной печи, а я стояла посреди цеха, глядя на закопчённые стены, на ряды лотков с тёмным, подсыхающим мясом, на рабочих, которые двигались между столами с привычной размеренностью людей, знающих своё дело, и думала о том, что мне совершенно не хочется ставить здесь дополнительные печи. Это здание принадлежало Интендантству. После вчерашнего разговора с Бейтсом, после его «всё-таки вы…» и слишком лёгкого согласия с идеей Хейса, любое улучшение, сделанное мною здесь, при неблагоприятном повороте достанется тому, кто займёт моё место. Я конечно же ожидала такого исхода, но не думала, что он наступит так скоро…

Эббот я нашла как всегда в кабинете над ведомостью, и по тому, как были сжаты её губы, по тому, как резко она водила пером по бумаге, я поняла, что случилось нечто, выходящее за пределы обычных неурядиц.

— Мисс Эббот, как дела?

— Дела, леди Сандерс, были бы превосходны, если бы поставщик овощей не решил, что мы здесь содержим конюшню. — Она развернула ко мне тетрадь и ткнула пером в строчку. — Утренняя доставка. Две телеги, как обычно. Морковь, лук, капуста, всё по ведомости, всё взвешено и принято. А потом Хэнкок, спасибо ему и его носу, заглянул в третий мешок и обнаружил, что под морковью щедро наложена кормовая дрянь, которой место в коровьем стойле, а не в моей ведомости.

— Случайно?

— Я бы хотела так думать, — Эббот поджала губы ещё плотнее, отчего лицо её приобрело выражение капкана, готового захлопнуться, — но скотский корм не оказывается в мешке с морковью сам по себе. Его туда кто-то положил. Мы высыпали все мешки, перебрали каждый корнеплод, выбрали негодное и отправили обратно с запиской, в которой я изложила своё мнение о поставщике.

— Вы всё сделали правильно, мисс Эббот. Сколько потеряли?

— Около сорока фунтов. Не критично, но неприятно. Остальное чисто, я перепроверила каждый мешок дважды.

— Хорошо. Я сообщу мистеру Бейтсу, но боюсь не в его власти исправить жадность людей и нам теперь придётся перепроверять каждый мешок.

Эббот кивнула и вернулась к своим цифрам, а я вышла, оставив её наедине с ведомостью, испорченной кляксой и собственным бешенством, которое, впрочем, у Эббот всегда было продуктивным: злясь, она считала точнее.

Хэнкок обнаружился во дворе, где он, засучив рукава до локтей, распекал возчика, привезшего дрова для печей и имевшего наглость свалить их не у поленницы, а прямо посреди двора, загородив проход к разгрузочному помосту. Завидев меня, он оставил возчика в покое, стянул кепку, сунул её под мышку и подошёл, утирая лоб тыльной стороной ладони.

— Хэнкок, — я протянула ему сложенный вдвое лист, — Бейтс наконец прислал размеры ящиков.

Он развернул лист, повертел его так и этак, нахмурился и ткнул пальцем в столбец цифр.

— Это длина?

— Длина, ширина, высота, — я указала на каждую строчку. — Вот здесь, здесь и здесь.

Хэнкок кивнул, запоминая цифры с цепкостью, с какой запоминают люди, привыкшие обходиться без бумаги.

— Ясно, миледи. Длина, ширина, высота. Дюймовая доска пойдёт?

— Да, дюймовой доски хватит и пусть использует сосну или ольху, что-нибудь лёгкое, но достаточно прочное, чтобы не расколоть при падении с трёх футов. И, как и обсуждали ранее никаких зазоров. Доски в шпунт, плотно, снаружи смола. Внутрь смолу не пускать, туда пойдёт вкладыш из вощёной бумаги. Бумагу пропитываем воском сами, я объясню, как это сделать. Воск купи у свечника на Бермондси, бумагу у Типпинга, его брат на мельнице в Дартфорде. Выдели одного человека, пусть только этим и занимается.

Хэнкок кивнул и ушёл к плотникам, а я осталась стоять во дворе, привалившись к тёплой кирпичной стене, и думала о том, каких ошибок мне стоил этот урок.

Первые ящики я заказала с зазорами между планками, чтобы воздух гулял и мясо досыхало. Всё разумно, всё логично, и всё совершенно непригодно для корабельного трюма, о чём я, погружённая в технологию сушки, попросту не подумала. Крысы, сырость, солёная вода, плесень — мои ящики со щелями были для трюма не тарой, а приглашением к обеду. Бейтс, увидев их на причале распорядился переложить всё в мешки, а мешки запихать в стандартные просмолённые бочки, как издавна поступали с сухарями и солониной, после чего написал мне деликатную, почти извиняющуюся записку. Записка была вежливой, но я прочитала между строк то, что там было написано невидимыми чернилами: вы умная женщина, леди Сандерс, но море не пивоварня, и здесь свои законы.

Пришлось погрузиться в детали, которые раньше казались мне чужой заботой. Я расспросила Дика о том, как хранят провизию на кораблях, заставила его описать трюм, от крысиных нор до конденсата на переборках, и провела два вечера за чтением руководства по корабельному хозяйству, которое одолжила у Бейтса, и которое было написано таким языком, словно автор поставил себе целью сделать скучное невыносимым. Но из этой скуки родилось решение. Ящик должен быть глухим, как бочка, без единой щели. Снаружи его нужно обработать горячей смолой, которая, застывая, превращается в гладкое, твёрдое покрытие, похожее на лак, непроницаемое ни для воды, ни для крысиных зубов. Но смола воняет, и мясо, запертое рядом с просмолёнными стенками, через неделю будет на вкус как палубная доска. Значит, между мясом и деревом нужна прослойка, не пропускающая запах, а для этого прекрасно подойдет вощёная бумага. Обычные листы, пропитанные расплавленным пчелиным воском, какие используют аптекари для упаковки порошков, табачники для хранения табака и свечники для обёртки товара. В готовом виде её продавали поштучно, за пенни за лист, а в промышленных количествах никто не производил, но в этом-то и заключалась прелесть: ничего сложного, котёл с воском, бумага, пара рук, и мы можем делать столько, сколько нужно, прямо здесь, на пивоварне.

И раз уж дело дошло до такой обстоятельности, раз каждый ящик теперь будет изготовлен по спецификации Адмиралтейства, промазан, выложен вощёной бумагой и загружен продуктом, за качество которого я отвечаю головой, я решила, что на каждом ящике должно стоять клеймо. Не фамилия: Морган сейчас на слуху у всего Лондона, и не с лучшей стороны, а Сандерс мне не принадлежит и, бог даст, скоро перестанет иметь ко мне какое-либо отношение. Нет, мне нужен был свой знак, не привязанный ни к мужу, ни к скандалу, ни к прошлому, знак, по которому любой баталер и капитан узнает, откуда пришёл этот груз, и будет знать, что внутри именно то, что обещано.

Я думала об этом почти неделю, изрисовав в кабинете несколько листов бумаги вариантами, один нелепее другого, пока однажды вечером, листая газету, не наткнулась на заметку о ремонте маяка на скалах Эддистон, и не рассмеялась так, что Мэри, сидевшая с книгой на диване, вздрогнула и уставилась на меня с тревогой.

Маяк Эддистона. Эддистон — Эдисон. Свет во тьме. Человек, который изобретёт лампочку, ещё не родился и не родится ещё лет пятьдесят, но маяк, носящий почти то же имя, уже стоит на скалах у Плимута и спасает корабли от гибели. Ирония, которую не оценит ни одна живая душа в этом столетии, кроме меня, и именно поэтому она была идеальна. А для всех остальных — маяк, символ, понятный каждому моряку: свет, безопасность, надёжность.

Лучшего знака для поставщика флота не придумаешь. В центре округлая колба, внутри неё послушной петлей замерла нить накаливания — тонкий росчерк из будущего, который в этом веке сочли бы странной иероглификой. Но стоило поднять взгляд выше, и колба превращалась в основание башни, увенчанной строгим, почти аскетичным куполом маяка с острым шпилем.

Я усмехнулась собственным мыслям, тряхнула головой, отгоняя фантазии об электричестве, которому ещё предстояло дождаться своего часа, и вернулась к делам насущным. Обошла цех ещё раз, проверила последние лотки в печах, перекинулась парой слов с Барнсом, который резал мясо молча и сосредоточенно, как человек, нашедший в жизни своё призвание и не собирающийся его терять, попрощалась с Коллинзом, буркнувшим в ответ что-то нечленораздельное, кивнула Эббот, которая кивнула в ответ, не поднимая глаз от ведомости, и вышла к воротам.

Кэб ждал у новых ворот, которые плотники повесили взамен сгоревших ещё на прошлой неделе и которые Хэнкок, не доверяя чужой работе, лично проверял каждое утро, дёргая за створки так, словно хотел вырвать их из петель. Мэри уже сидела внутри, с холщовой сумкой на коленях и закрытыми глазами, и по тому, как она вздрогнула, когда я открыла дверцу, было ясно, что она дремала. Дик стоял у подножки, проверяя крепление колеса, как я велела ему делать перед каждым выездом. Убедившись, что всё на месте, он помог мне подняться, сел рядом с кучером, и мы тронулись.

Дорога домой прошла в молчании. Мэри дремала, привалившись к стенке кэба, и я не стала её будить, глядя в окно на Саутуорк, уплывающий назад, на мост, на баржи, ползущие по бурой Темзе, и думала о том, что день ещё не кончился, а силы мои уже на исходе, и что вечером мне предстоит приём у леди Мельбурн, а это значит ещё два часа улыбок, реверансов и разговоров.

На Кинг-стрит Дик помог мне выбраться из кэба, и следующие два часа превратились в подготовку к сражению, полем которого была гостиная леди Мельбурн, а оружием нежно-розовый шёлк мадам Лефевр, и правильно уложенные волосы.

Джейн помогала мне одеваться старательно, хотя шпильки она втыкала с таким воинственным усердием, словно укрепляла бастион, и дважды уколола меня в затылок, за что извинилась так пылко и так долго, что мне пришлось её утешать, вместо того чтобы утешаться самой. Платье, впрочем, сидело безупречно, и когда я в последний раз посмотрелась в зеркало, из него на меня глядела женщина, которую вполне можно было принять за настоящую виконтессу, если не знать, что три часа назад она стояла посреди саутуоркской пивоварни и обсуждала с Хэнкоком шпунтовые соединения.

— Миледи, вы красивая, — тихо сказала Мэри, заглянув в спальню, и в голосе её было столько искреннего, не просящего ничего взамен восхищения, что я невольно улыбнулась.

— Спасибо, Мэри. Не жди меня, ложись. Дику скажи, что урок перенесёшь на завтра, сегодня он со мной.

— Он обрадуется, — заметила Мэри с тенью улыбки.

— Не сомневаюсь.

Кэб подали к восьми. Дик сел рядом с кучером, и мы покатили через вечерний Лондон к особняку леди Мельбурн. Солнце ещё не село, но уже висело низко над крышами, заливая улицы золотистым светом, который бывает только в июне и который превращает даже самые неказистые лондонские фасады в нечто, отдалённо напоминающее венецианскую акварель.

У парадного входа особняка толпились экипажи, лакеи в ливреях распахивали дверцы, и дамы, придерживая юбки, выплывали на тротуар одна за другой, сверкая драгоценностями в вечернем свете. Мой безликий наёмный кэб остановился чуть в стороне, у фонарного столба, и Дик, спрыгнув с козел, подал мне руку.

Ступив на мостовую, я выпрямилась, оправила юбку и сделала шаг к парадному входу, когда из такого же безликого, неприметного кэба, остановившегося двумя экипажами позади, выскочил человек. Я узнала его прежде, чем увидела лицо. По неровной походке, с рваным, спотыкающимся ритмом, который бывает у людей, выпивших достаточно, чтобы утратить координацию, но недостаточно, чтобы утратить целеустремлённость.

Колин.

Он шёл прямо ко мне, и его бледное, осунувшееся лицо, с тёмными кругами под глазами и щетиной, которую он раньше не позволил бы себе ни при каких обстоятельствах, было лицом человека, перешагнувшего черту, за которой приличия перестают иметь значение. Галстук съехал набок, на сюртуке темнело пятно, похожее на вино, и весь он, от нечёсаных волос до запылённых башмаков, выглядел так, словно последние сутки провёл не в доме на Керзон-стрит, а в канаве.

— Ка-а-атрин, — протянул он, и его нарочито громкий голос, разнёсся по тротуару так, что головы повернулись, лакей у двери замер с подносом в руке, а две дамы, поднимавшиеся по ступеням, остановились и обернулись. — Катрин, дорогая моя жена!

Дик шагнул вперёд, загораживая меня, его правая рука скользнула к поясу, туда, где под курткой висел нож.

— Нет, — тихо, одними губами произнесла я. — Стой. Если ты его тронешь, он обвинит тебя в нападении, а меня в том, что я натравила слугу на мужа.

Дик замер, но не отступил, и его плечо, стояло между мной и Колином, как неприступная стена.

Колин остановился в двух шагах, покачиваясь, и от него несло бренди так густо, что меня замутило.

— Значит, вот так, — произнёс он, обводя мутным, расплывающимся взглядом мой наряд, кэб, Дика, парадный вход особняка и лакеев в ливреях. — Моя жена в шёлке и серебре прибыла на приём к леди Мельбурн, пока муж её… — голос его сорвался, и он судорожно сглотнул, борясь то ли с рыданием, то ли с тошнотой, — Ты ведь это сделала, Катрин? Ты! Ты отдала бумагу Бентли!

Я смотрела на него и молчала. Вокруг нас, медленно, как сгущается туман, собиралась толпа: лакеи, замершие у дверей, кучера, привставшие на козлах, дамы в вечерних платьях, джентльмены в цилиндрах, и на их лицах было то выражение, которое появляется у людей при виде чужого позора, смесь ужаса, любопытства и тайного облегчения, что это происходит не с ними.

— Ты украла мои бумаги! — Колин шагнул ближе, и голос его поднялся до хриплого крика, срывающегося на визг. — Ты натравила на меня Бентли! Ты разрушила мою жизнь! А теперь стоишь здесь, в платье, купленном на мои деньги, и улыбаешься!

— Колин, — спокойно заговорила я, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. — Вы пьяны. Вы стоите перед домом леди Мельбурн и кричите на свою жену на глазах у половины Лондона. Если в вас осталась хотя бы крупица того, что вы когда-то считали достоинством, уходите. Сейчас.

На мгновение в его глазах мелькнуло замешательство, словно мои слова пробились сквозь бренди и ярость, достигли какой-то уцелевшей части его сознания, которая ещё помнила, что значит стыд. Но только на мгновение, короткое, как вспышка спички, и тут же погасшее.

— Достоинство⁈ — он расхохотался. — Достоинство, от женщины, которая…

— Довольно, сэр.

Голос, прозвучавший за спиной Колина, был негромким, но таким властным, что Колин осёкся на полуслове и обернулся, покачнувшись. Позади него стоял джентльмен лет сорока пяти, высокий, сухопарый, в безупречном вечернем костюме. Я не знала его, но по тому, как подтянулись лакеи, как расступилась толпа, как выпрямился даже Дик, поняла, что передо мной стоял человек, чьё имя в этом городе весило больше любого титула.

— Вы позорите себя и эту улицу, сэр, — произнёс незнакомец, беря Колина под локоть с мягкой, но непреклонной хваткой, от которой Колин дёрнулся, как от ожога. — Позвольте проводить вас к вашему экипажу.

Колин попытался вырваться, но незнакомец держал крепко, а через секунду к нему присоединился лакей в ливрее, за ним другой, и Колина повели прочь от парадного входа.

Я стояла на тротуаре под взглядами нескольких пар глаз, и чувствовала как горят щёки. А затем сделала то, что была должна и чему научилась за эти недели, за эти бесконечные приёмы, визиты, улыбки и разговоры. Натянула на лицо улыбку, ту самую, которая стоила мне дороже любого платья мадам Лефевр, подняла подбородок и пошла к парадному входу.

Лестница всего три ступени, мраморный пол холла и лакей, распахнувший дверь.

— Леди Сандерс, — объявил он.

И я смело вошла, зная, что темой сегодняшнего вечера буду снова я.