Училка для бандита

Глава 19

Дамир

Я знал, что это еще не конец. Убрав Вадима, я лишь отрубил одну голову гидре. Но у нее есть и другие. И они не простят мне. Они будут мстить. И следующей их целью снова станет Аня. Я не мог этого допустить.

Я должен был исчезнуть. Залечь на дно. Вместе с ней. Хотя бы на время. Пока мои люди в городе не зачистят все хвосты, не вырвут с корнем всю эту гниль.

У меня есть домик в горах. Маленький, уютный, затерянный в лесу. Я купил его давно, еще до отсидки. Мечтал когда-нибудь уехать туда, подальше от всей этой городской суеты, от грязи, от крови. Мечтал… о другой жизни. Но тогда я еще не знал, что эта другая жизнь будет связана с ней. С Аней.

Мы уезжаем ночью. Тайно. Без лишнего звука. Это моя стихия — действовать в тени, не оставляя следов. Двое моих самых верных ребят ведут машину по извилистым горным дорогам.

Знают свое дело. Они провожают нас до точки, которой нет ни на одной карте, а потом молча уезжают, оставив нам внедорожник, полный бак, арсенал, которого хватит на небольшую армию, и запас продуктов на несколько недель. Это все, что нужно для выживания. И для жизни.

Когда мы с Аней остаемся вдвоем, она приоткрывает рот в безмолвном изумлении. Малышка впечатлена пейзажем: дом из сруба темного дерева, уютный дым валит из каменной трубы, большая терраса, нависающая над пропастью.

А вокруг — горы. Величественные, молчаливые, покрытые вековым лесом. Здесь нет ни души. Только мы, тишина и этот чистый пьянящий горный воздух, который хочется пить, как ледяную воду.

— Тут как в сказке, Дамир, — шепчет Аня, прижимаясь ко мне всем телом.

— Это наш маленький рай, — обнимаю ее крепче, вдыхая запах ее волос.

И мы живем здесь. Несколько недель, которые выпадают из времени. Мы вдали от всего мира. Только мы вдвоем. Я, который никогда не жил, а только выживал. И она, которая учит меня дышать.

Мы гуляем по лесу часами, держась за руки. Я, который привык видеть в лесу лишь укрытие или место для засады, теперь учусь различать грибы и ягоды, которые она с восторгом собирает в корзину. Вечерами мы сидим у камина. Огонь отбрасывает танцующие тени на стены, мы пьем терпкое красное вино и разговариваем. Обо всем на свете. О ее мечтах, о книгах, которые она любит, о ее учениках.

И я рассказываю. Выпускаю на волю тех демонов, которых держал на цепи десятилетиями. Рассказываю о своем детстве без детства, об ошибках, за которые заплатил кровью, о ранах, которые не заживают. А она просто слушает. Ее глаза не выражают ни жалости, ни страха. Только глубокое, безграничное понимание. И любовь.

Она не боится меня. Не осуждает. Она принимает меня всего, без остатка. Со всеми моими шрамами — и теми, что на теле, и теми, что кровоточат на душе. И эта ее вера и принятие — бесценны. Это то, что лечит меня лучше любого врача.

Огонь в камине — как живой дышащий зверь. Он пожирает сухие поленья, и в его утробе рождается ослепительное пламя. Языки огня лижут закопченный камень, отбрасывая на бревенчатые стены и потолок длинные танцующие тени.

В комнате пахнет дымом, смолой и уютом.

Аня сидит на полу, на грубой медвежьей шкуре, поджав под себя ноги. На ней только моя белая рубашка, слишком большая для нее, рукава закатаны до локтей. Аня смотрит на огонь, и в ее глазах отражаются его отблески.

Я сижу в кресле позади нее и просто смотрю. Это стало моим любимым занятием — наблюдать за Аней, когда она думает, что я занят своим делом. Потом бесшумно поднимаюсь и подхожу к ней. Опускаюсь на шкуру позади, обнимаю. Аня вздрагивает, но тут же расслабляется. Откидывается спиной на мою грудь, и ее затылок удобно ложится мне на плечо.

— Тебе хорошо? — спрашиваю.

Аня не отвечает, лишь тихо вздыхает и сильнее прижимается ко мне.

Утыкаюсь носом в ее волосы. Они пахнут лесом, дымом и ею. Этот запах кружит мне голову, пробуждает внутри зверя, которого я так долго держал на цепи. Медленно целую ее в шею. Ее кожа — шелк. Аня тихо стонет, и по ее телу пробегает легкая дрожь. Веду губами ниже, по ее плечу. Сдвигаю ворот рубашки, обнажая ее ключицу, и провожу по ней языком.

— Дамир… — шепчет она, и в этом шепоте — и просьба, и разрешение.

Поворачиваю Аню к себе. Она смотрит на меня снизу вверх, ее лицо освещено неровным светом пламени. Глаза потемнели, превратились в два бездонных омута, в которых я готов утонуть. Я целую ее. Глубоко, властно, сминая ее губы, вторгаясь языком в ее рот. Она отвечает с той же отчаянной страстью, ее пальцы впиваются в мои плечи.

Расстегиваю пуговицы на рубашке. Моей рубашке. На ее теле. Одна за другой. Я делаю это медленно, растягивая момент, наблюдая, как под белой тканью открывается ее кожа, светящаяся в отблесках камина, как жидкое золото.

Аня не сопротивляется. Она помогает мне, приподнимаясь, чтобы я мог стянуть с нее рубашку.

Вид ее полностью обнаженного тела сносит крышу. Сидит на темной шкуре, как языческая богиня перед священным огнем. Пламя ласкает ее тело, очерчивая изгибы груди, плоский живот, плавную линию бедер. Она прекрасна. До боли. До спазма в горле.

Я провожу рукой по ее плечу, по руке, вниз, к ее груди. Сосок твердеет от моего прикосновения, и Аня тихо стонет. Наклоняюсь и беру сосок в рот, дразня языком, слегка прикусывая. Аня выгибается, ее пальцы зарываются в мех шкуры, она откидывает голову назад, подставляя горло огню и моим ласкам.

Мои губы и руки блуждают повсюду, заставляя ее дрожать и стонать. Я хочу запомнить каждую родинку, каждый изгиб. Я хочу выжечь память о своих прикосновениях на ее коже.

Аня не остается пассивной. Расстегивает мои джинсы, помогает избавиться от одежды. Ее прохладные пальцы касаются моей горячей кожи, и я с трудом сдерживаю рвущийся из груди рык. Она касается моих шрамов. Не с жалостью или страхом, а с нежностью и принятием. Каждый ее такой жест лечит мою душу.

Мы оба обнажены. Два тела в свете огня. Мое — большое, темное, покрытое картой моей жестокой жизни. И ее — светлое, гладкое, совершенное. Мы — ночь и день, лед и пламя. И только вместе мы обретаем целостность.

Я укладываю ее на спину, на мягкую шкуру. Встаю на колени между ее ног. Аня сама раздвигает их, приглашая меня, ее глаза не отрываются от моих. Она уже влажная, готовая меня принять.

Я вхожу в нее. Медленно, на сантиметр. Аня выдыхает. Я замираю, давая ей привыкнуть. Чувствую, как ее внутренние мышцы сжимаются вокруг меня, обхватывают, принимают.

Начинаю двигаться. Беру ее так, как всегда хотел, — полностью, без остатка, вбивая в нее свою страсть. Аня царапает ногтями мою спину. Малышка хочет того же, что и я — полного забвения, полного растворения друг в друге.

Чувствую, как ее тело напрягается, как приближается ее пик. Это заводит меня еще сильнее. Делаю последний, самый глубокий толчок, и Аня кричит. Не голосом, а всем телом. Ее выгибает дугой, и волна наслаждения сотрясает ее тело. Ее разрядка становится моим спусковым крючком. С глухим гортанным рыком я изливаюсь в нее, падая в белую слепящую бездну.

Выхожу из Ани и тут же прижимаю к себе, укрывая нас обоих пледом. Она сворачивается калачиком у меня на груди, ее дыхание становится ровным и глубоким. Она засыпает.

А я лежу и смотрю на догорающие угли. Слушаю ее дыхание. И понимаю, что за этот момент, за эту женщину, за этот наш маленький рай я убью любого, кто посмеет его отнять.

Наши ночи полны нежности и яростной страсти. Мы любим друг друга так, словно каждый раз — последний. Голодно, отчаянно, исступленно. Я хочу впитать ее в себя, раствориться в ней, стать с ней одним целым, чтобы ни одна сила в мире не смогла нас разделить. Потому что только с ней я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Я забываю, кто такой Цербер. Здесь я просто Дамир. Ее Дамир.

Я вижу, как Аня расцветает. Как на ее щеках появляется здоровый румянец. Она много смеется — звонко, заразительно. Она поет какие-то свои незамысловатые песенки, когда готовит нам еду. Она… счастлива. И от ее счастья я сам становлюсь счастливым. Впервые в жизни.

Я почти забываю о том, другом, мире. Но этот мир сам напоминает о себе. Вечером, когда мы сидим на террасе, укутавшись в один плед, и любуемся, как солнце тонет в багровом мареве за горными вершинами, раздается резкий чужеродный звук. Мой спутниковый телефон — единственная нить, связывающая этот рай с адом. Аня вздрагивает. Я отвечаю на звонок. Это мой человек на связи.

— Дамир Анзорович, все чисто, — говорит он без предисловий. — Можете возвращаться. Город ваш.

Я молча отключаюсь. Город мой. Победа. Но она горчит, как поражение. Смотрю на Аню.

— Нам пора домой, Ань.

Она кивает. В ее глазах проскальзывает тень грусти. Но потом она поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем не только грусть. Я вижу в нем стальную решимость.

— Я готова, Дамир. Куда бы ты ни пошел, я пойду с тобой.