Училка для бандита

Глава 5

Анна

Второй визит в колонию дается мне немного легче. По крайней мере, я уже знаю, чего ждать от унизительной процедуры на КПП и гнетущей атмосферы этих бесконечных серых коридоров.

Но сердце все равно стучит чуть быстрее, когда подхожу к двери того самого кабинета. Ладони неприятно потеют, и я незаметно вытираю их о строгую юбку.

Я снова составила неброский образ: темная юбка чуть ниже колена, скромная светлая блузка с высоким воротником, волосы аккуратно собраны в пучок. Максимум деловитости, минимум женственности. Хотя кого я пытаюсь обмануть?

Перед таким мужчиной, как Дамир Алиев, любая женщина, наверное, чувствует себя просто женщиной: слабой, уязвимой и, одновременно с этим, до дрожи в коленях ощущающей его первобытную мужскую силу.

Он уже там. Сидит за столом в той же позе, что и в прошлый раз: слегка откинувшись на спинку стула, руки свободно лежат на столешнице.

Сегодня он выглядит… иначе. Не то чтобы менее опасно, нет. Эта аура хищника, кажется, неотъемлемая часть его натуры. Но во взгляде его темных, почти черных глаз я не вижу вчерашней откровенной насмешки. Скорее какое-то спокойное, внимательное ожидание. И еще что-то, чего я не могу пока определить. Может быть, просто усталость?

— Здравствуйте, Анна Викторовна.

И голос, все такой же низкий и бархатистый, с едва заметной хрипотцой, звучит сегодня ровно, почти нейтрально. Никакой издевки.

— Здравствуйте, Дамир Анзорович, — отвечаю, стараясь, чтобы мой голос тоже звучал спокойно.

Кажется, получается чуть лучше, чем в прошлый раз. Сажусь на стул, достаю из сумки роман Достоевского «Преступление и наказание» и кладу на стол. На этот раз я выбрала произведение посложнее. Мне хочется… не знаю, чего мне хочется. Может быть, понять Дамира Анзоровича лучше? Или просто выполнить работу как можно качественно, чтобы совесть была чиста?

— Федор Михайлович, значит? — он чуть приподнимает он бровь, и в уголке его губ снова мелькает тень той самой усмешки, от которой у меня что-то неприятно сжимается внизу живота. — Решили сразу перейти к тяжелой артиллерии? Не боитесь, что мой неискушенный мозг не выдержит такой нагрузки?

— Я думаю, вы справитесь, Дамир Анзорович, — отвечаю, стараясь не поддаваться на провокацию. — Это одно из величайших произведений мировой литературы, поднимающее очень важные философские и нравственные вопросы.

— Нравственные вопросы… — протягивает он задумчиво, постукивая пальцами по столу. Они длинные, сильные, с ухоженными ногтями. Я невольно засматриваюсь на руки «ученика», на которых под кожей перекатываются мышцы, на темные узоры татуировок, выглядывающие из-под рукавов. — И какие же, например?

Немного теряюсь от его прямого взгляда. Он смотрит на меня так, словно действительно ждет ответа, а не просто издевается.

— Ну… например, вопрос о праве сильной личности. Теория Раскольникова о том, что есть люди «обыкновенные», материал, так сказать, и люди «необыкновенные», которые имеют право… преступать закон, если это необходимо для достижения великой цели.

Он несколько секунд молчит, его взгляд становится жестким, почти непроницаемым.

— А вы, Анна Викторовна, как считаете? Существуют такие… «необыкновенные» люди? Которым дозволено больше, чем остальным серым мышкам?

Вопрос с явным подвохом. Я это чувствую каждой клеточкой тела. Он не просто спрашивает о книге. Он спрашивает обо мне. О моем отношении к нему, к таким, как он.

— Я думаю, — осторожно подбираю слова, стараясь не смотреть ему прямо в глаза слишком долго, потому что его взгляд гипнотизирует, лишает воли, — что перед законом все должны быть равны. И перед Богом тоже, если уж на то пошло. А теории, оправдывающие насилие и преступления, какими бы красивыми словами они ни были прикрыты, это самообман. Путь в никуда.

Я сама удивляюсь собственной смелости. Последние слова звучат даже с каким-то вызовом.

Дамир Анзорович усмехается, но на этот раз горько.

— Закон, Анна Викторовна… Забавная штука. Дышло. Куда повернул, туда и вышло. Особенно — если есть, чем это дышло хорошенько смазать. Или если ты сам и есть этот закон.

Его рука лежит на столе, всего в нескольких сантиметрах от моей, стиснувшей край книги. Я вижу, как напрягаются мышцы на его предплечье, когда он медленно сжимает пальцы в кулак. Татуировки, кажется, извиваются на его коже, словно живые змеи. Меня вдруг обдает жаром, щеки вспыхивают. Я отвожу взгляд.

— Но есть еще и совесть, Дамир Анзорович, — выпаливаю, сама не понимая, откуда во мне эта внезапная отвага.

Наверное, от отчаяния. Или от того, что я слишком много думаю о Раскольникове и его терзаниях.

Дамир Анзорович чуть приподнимает бровь, и в его темных глазах на мгновение вспыхивает какой-то непонятный огонек. Удивление?

— Совесть? Вы и в неё тоже верите? Как в душу, в Бога и в Деда Мороза?

— Да. Верю.

Он долго молчит, не сводя с меня своего пронзительного изучающего взгляда. Мне кажется, я слышу, как гулко и часто стучит мое собственное сердце в оглушающей тишине этого маленького кабинета.

Потом Цербер неожиданно легко, почти по-мальчишески улыбается. Это не холодная, циничная усмешка, а что-то… почти теплое? На одно короткое мгновение его лицо неуловимо меняется, жесткие черты смягчаются, и он выглядит моложе своих лет.

— Вы удивительная женщина, Анна Викторовна. Удивительно наивная — как ребенок, только что научившийся читать по слогам. Но с каким-то несгибаемым стальным стержнем внутри. Парадокс…

От его слов, от этой неожиданной смены тона у меня на мгновение перехватывает дыхание.

Он поднимается со стула, прохаживается по маленькому кабинету, заложив руки за спину. Подходит к окну, смотрит на унылый тюремный двор.

— …Знаете, иногда, сидя в этой серости и безысходности, начинаешь по-настоящему ценить простые обыденные вещи. Искренность, например. Её здесь днем с огнем не сыщешь. Все лгут, притворяются, пытаются урвать свой кусок. А вы… вы как будто с другой планеты. — Он резко поворачивается, и его взгляд снова становится жестким. — Урок окончен на сегодня, Анна Викторовна? Или вы еще хотите поговорить о терзаниях совести Родиона Романовича?

— Да… пожалуй, на сегодня достаточно, — бормочу, поспешно собирая книги.

Чувствую себя совершенно вымотанной, как будто не два часа читала лекцию, а разгружала вагоны. Этот человек вытягивает из меня все силы. И одновременно… дает что-то взамен. Что-то непонятное, тревожное, но сильное.

Когда выхожу из кабинета, то почти физически ощущаю его взгляд на спине. И на этот раз он не столько пугает, сколько… волнует. Странное, незнакомое и очень опасное чувство.

Вечером, проверяя очередную стопку тетрадей, я не могу отделаться от мыслей о нем. О его словах, о его взгляде. «Наивная, как ребенок, но со стальным стержнем». Он действительно так думает? Или это очередная его игра, очередная манипуляция?

Мне звонит мама. Голос у нее еще более расстроенный, чем обычно. Лизе назначили дату операции. Через три недели.

Деньги нужны как можно скорее, чтобы внести предоплату и забронировать место в клинике. Три недели. Такой короткий срок. Мое сердце снова сжимается от страха. Я должна получить эти деньги. Любой ценой. И Дамир Алиев — мой единственный, пусть и такой сомнительный, но шанс.