Вадим сидел на жёстком пластиковом кресле, уткнувшись локтями в колени. Коридор пах антисептиком и чем-то слишком стерильным, от чего становилось только хуже. Часы на стене тикали медленно, как будто нарочно издеваясь.
— Два часа. Два чёртовых часа. Она там, а я здесь, как придурок, который даже ничего сделать не может.
Каждый раз, когда дверь палаты приоткрывалась, он вскакивал, но это оказывалась медсестра или санитар. Ни одного слова о Мие.
Перед глазами Вадима вставала сцена с отравленным кофе, и голос Мии, которая тогда с упрямством бросила: "Ты никогда мне не веришь…"
Телефон зазвонил. Вадим нехотя снял трубку. Голос Филина был странным, будто он и сам не верил в то, что произносит:
— Вадим… тут новости… Лариса Демидова и Туз. Они… в аварию попали. На трассе. Машина всмятку, оба — насмерть.
Несколько секунд Сазонов молчал, потом медленно откинулся на спинку кресла.
— Вот так… — выдохнул он тихо. — Даже не мы приложили руку.
Филин:
— Судьба?
Вадим усмехнулся уголком губ. В голосе прозвучала жёсткая ирония:
— Да. Похоже, их наказала сама судьба. За все их игры, предательства и грязь.
И впервые за долгое время Вадим почувствовал, что круг действительно замкнулся. Самое тёмное позади.
Наконец дверь открылась, и вышел врач в белом халате, с уставшим лицом.
— Вы родственник? — спросил он, поправляя очки.
— Я… — Вадим запнулся, но тут же сжал кулак. — Я за неё отвечаю.
Врач кивнул.
— Состояние стабилизировали. Она получила дозу яда, но, к счастью, не смертельную. Организм молодой, крепкий. Мы промыли желудок, подключили капельницы.
— Она… в порядке? — голос Вадима прозвучал хрипло.
— Сейчас — да. Но ей нужно хотя бы до утра побыть под наблюдением.
Вадим коротко кивнул.
— Я останусь здесь.
— Если только в в коридоре, — заметил врач. — Ночью дежурная медсестра будет рядом, можете быть спокойны.
— Спокойным? Когда она лежит там совсем безпомощная, а я даже не могу взять её за руку?
Но вслух он сказал только:
— Я не уйду.
Врач посмотрел на него внимательнее, словно хотел что-то спросить, но промолчал и ушёл.
Филин приехал минут через сорок, привёз кофе, но даже не пытался разговорить босса. Видел, что лучше не трогать.
Вадим снова сел на своё место. Рядом стоял Филин, мял в руках стаканчик из-под кофе.
— Ну что, босс… теперь хоть веришь ей? — тихо спросил он.
Вадим молчал. В горле застрял ком.
— Верю ли я? Она чуть не умерла, чтобы доказать мне это. Чёртова рыжая, зачем она так со мной?
Он провёл ладонью по лицу, прикрыл глаза и впервые за долгое время почувствовал усталость. Но уходить не собирался. До утра он будет здесь.
Ночь в коридоре больницы тянулась бесконечно. Вадим почти не сомкнул глаз, лишь изредка закрывал их на несколько минут, но тут же просыпался от любого шороха.
К утру он выглядел так, словно сам прошёл через капельницы.
Когда сменился дежурный врач, Вадим поднялся навстречу:
— Я хочу её видеть.
Врач бросил быстрый взгляд на его уставшее лицо и, помедлив, кивнул:
— Только ненадолго. Она ещё слаба.
В палате было тихо. Бледные стены, запах лекарств, слабый свет из окна.
Мия лежала на кровати, тонкая трубка капельницы тянулась к её руке. Рыжие волосы растрепались по подушке, лицо казалось слишком спокойным, будто чужим.
Вадим подошёл ближе, остановился у изголовья.
Он привык видеть её живой, дерзкой, с тем самым взглядом, который всегда бросал вызов. А сейчас — тишина.
Он сел на стул рядом, медленно протянул руку и осторожно коснулся её ладони.
— Рыжая… — голос сорвался. — Ты должна была орать, спорить, кидаться ножами… Всё что угодно, только не так.
Мия слегка пошевелилась, ресницы дрогнули.
— Опять… командуешь, — прошептала она слабо, не открывая глаз.
У Вадима что-то дернулось внутри. Он наклонился ближе.
— Тихо. Просто отдыхай.
Она приоткрыла глаза, на секунду задержала на нём мутный взгляд и усмехнулась уголком губ:
— Видишь… я была права.
Вадим стиснул её пальцы.
— Не смей больше так проверять моё доверие! Поняла?
Она снова закрыла глаза, но губы дрогнули в слабой улыбке.
Он сидел рядом не отпуская её руки. И впервые за все годы работы и бизнеса Вадим Сазонов понял: эта девчонка успела прорваться туда, куда никому не удавалось — прямо в его сердце.