В сантиметре от сердца (СИ)

Глава 42. Холодная стена

Весь день в особняке царила странная тишина.

Мия ходила по дому, как часовой. Чётко, без лишних слов. На вопросы Вадима отвечала коротко:

— Да.

— Нет.

— Будет сделано.

Никакой иронии, никаких шуток. Она словно отгородилась невидимой стеной, и каждый её взгляд скользил мимо него — ровный, нейтральный, пустой.

Филин, наблюдая за этим цирком, только качал головой.

— Ну вы и комедия, — пробормотал он, проходя мимо. — Ещё чуть-чуть, и я начну продавать билеты на ваши репетиции холодной войны.

К вечеру Вадим уже не выдерживал.

Он сидел в кабинете, делал вид, что работает, но взгляд всё время ускользал к двери, ожидая, что она войдёт.

А когда Мия наконец появилась — строгая, собранная, в идеально застёгнутой рубашке, — он сжал зубы.

— Документы к завтрашней встрече готовы, — сказала она. Положила папку на стол и даже не посмотрела на него.

— Мия… — начал Вадим.

— Что-то ещё? — перебила она холодным голосом.

Он поднялся, обошёл стол и встал перед ней.

— Ты ведёшь себя так, будто я тебе чужой.

— А разве не так? — её глаза сверкнули. — Я здесь как охрана. Больше ничего.

В груди у Вадима что-то рванулось. Он схватил её за руку.

— Хватит. Не играй со мной!

Мия выдернула руку.

— Я не играю. Я просто делаю свою работу.

Она развернулась и вышла, оставив его в полном бешенстве.

Вадим остался стоять в пустом кабинете.

— Сам хотел, чтобы она забыла вчерашнее. Сам сделал вид, что ничего не было. А теперь, когда она играет по правилам — мне этого невыносимо мало.

Он ударил кулаком по столу.

— Рыжая… Ты сведёшь меня с ума.

Глава 43. Лезвие памяти

Утро началось с привычного ритма — звонкий шаг по лестнице, запах кофе из кухни, свет, который ломал тишину особняка. Вадим поднялся наверх просто позвать Мию — напоминание, проверка, ещё одна мелочь в списке дел. Постукивание в дверь, короткое: «Мия, собирайся, едем на встречу». Ответа не последовало. Сначала он подумал, что она спит — но через мгновение насторожился: в комнате было странно пусто.

Дверь не открывали. Он вошёл, и взгляд сразу упал на листок бумаги, который был прикреплён к стене маленьким клинком — всё это выглядело как сценка из дешёвой драмы, если не считать того, что клинок был настоящий. Он медленно подошёл, сорвал бумагу и начал читать.

Привет, Сазонов.

Не знаю, обрадует ли тебя это письмо или нет, но…

Я решила уйти.

И не потому что я не справляюсь со своей работой, скорее — не справляюсь со своими чувствами.

И перед уходом хочу тебя поблагодарить за то, что не надолго — всего лишь один вечер — разрешил мне почувствовать себя женщиной рядом с тобой, а не охраной.

Да, ты с самого начала был прав — я зашла не в ту дверь.

Прости, что была слишком любопытной, вредной, может, местами назойливо противной. Но всё, что я делала, я всегда делала прямо и открыто.

И тогда, возле моря… когда твоё сердце было в сантиметре от меня… я на мгновение почувствовала что-то настоящее между нами… но в итоге поняла, что это мне только показалось.

Не знаю, что ещё сказать… Может быть, только одно: ты оставил в моём сердце слишком глубокий след. Я больше не могу быть равнодушной рядом с тобой.

И очень тебя прошу — не надо меня искать.

P.S. Клинок можешь оставить себе на память.

Мия.

Лист дрожал в его ладони не больше, чем его собственное сердце.

— Ну знаешь, Колесникова… — выдавил он вслух, словно пытаясь разрядить собственную боль шуткой, — это уже перебор какой-то. Нож оставить на память!

Он спустился вниз по лестнице, по пути перечитывая те фразы, пытаясь выловить в них хоть один кусочек логики, хоть одно объяснение. В голове ломались версии: уход от страха, от любви...Но главное — она ушла по собственной воле.

— Филин! — крикнул он внизу, не стесняясь громкости. — Встреча с Евгением Васильевичем отменяется!

Филин, облокотившийся у стойки, поднял глаза, и на его лице промелькнуло недоумение.

— Что случилось? — спокойно спросил он.

Вадим сунул ему в руки бумагу. — Почитай. — Его голос был ровный, но в нём дрожало что-то, что прежде никто не слышал.

Филин пробежал глазами по строкам, и удивление отобразилось на лице: сначала недоумение, затем — неверие, потом какая-то тихая тревога. Он перечитал ещё раз, медленнее, как будто проверял, не пропустил ли что-то.

— И ты её так легко отпустишь? — спросил он наконец.

— Я… — Вадим на секунду потерял нить мысли. — Слушай, у меня одни эмоции. Не могу сосредоточиться, — он сжал кулаки, стараясь вернуть привычную чёткость. — Пока не могу думать нормально.

— Понимаю, — кивнул Филин. — Так что там на встречу поедешь?

— На встречу заеду, — ответил Вадим. — Но потом надо что-то с этим делать. Я не могу так этого оставить.

Они уехали. В машине дорога казалась слишком короткой для его мыслей: разговоры с партнёром шли мимо него, цифры и сроки растворялись, в голове только её текст и тот клинок на стене. Вся встреча прошла для него как в тумане — лица, слова, аплодисменты — всё было расплывчатым пятном, за которым ярко, как маяк, горело одно имя.

На катастрофически пустой дороге домой, пока фары мимо города делали своё монотонное плавание, он наконец почувствовал, как понимает одну простую и страшную вещь: она любит его. Эти слова не были выговорены вслух в нормальном разговоре; они были прочитаны, согреты самыми простыми признаниями, и в них не было лжи. Мия не плакала в письме, не умоляла — она объясняла, уходила, потому что больше не могла вынести своей любви, этого ощущения «слишком глубокого следа».

Первая реакция была как холодный удар — сумбур, потом вспышка злости: «Как она посмела уйти именно так?» Затем пришла другая волна — горячая, болезненная и очень личная: «Она любит меня». Это открытие не давало радости — оно давало рану. Потому что то, что она чувствовала, было ответом на его слова (и, возможно, на то, что он не сказал вовремя), а теперь он оставался один, не зная, как вернуть утраченное.

Чувства неслись по нему как стихийные бедствия.

Он уставился в стекло машины и увидел чужое лицо. Руки дрожали. Даже мысль «я найду её» звучала в голове, но почти сразу разбивалась о реальность: «Она просила не искать». Как нарушить просьбу, не перечеркнув её свободу? Как доказать доверие после всех недомолвок? Каждая возможная попытка выглядела одновременно неприемлемой и единственно верной.

В офисе он пытался вести разговор, но слова не заходили в уши. Коллеги говорили о сделках, о графиках, а его весь мир сузился до письма на стене, где каждое слово отзывалось эхом в груди.

— Куда едем? — спросил Филин, когда они возвращались домой. Его голос был осторожен; друг уже уловил, что с боссом что-то не так.

— Домой, — ответил Вадим коротко. Но по дороге домой все мысли метались между сценами последних дней, между морем и её глазами, между тем, что было сказано в пьяном порыве и тем, что осталось несказанным.

Когда машина въехала в двор и ворота медленно заскрипели, в груди Вадима сидела тяжёлая безысходность. Он осознавал, что любовь — это не задача, не проект, который можно поставить в график, это чувство, которое нельзя выпросить, нельзя "взять обратно". А она, похоже, решила: не жить рядом с человеком, который не может или не хочет поверить в это.

И всё же в этом отчаянии был и странный, пронзительный импульс. Он хотел найти её. Хотел нарушить слово "е искать", потому что больше не мог жить с мыслями, что её сердце болит из-за него. Но мысль о нарушении её просьбы душила: она уйдёт в глухую оборону, если почувствует преследование.

Он стоял у окна, глядя в серое небо, и понял: теперь любое решение будет не бизнес-решением. Это будет личный выбор, который может изменить всё. И он не знал, что дальше делать, чтобы не потерять человека, которого сам невольно заставил уйти.

— Где ты? — шепнул он в пустоту, словно пытаясь заставить мир ответить. Но мир молчал.