ГЛАВА 12

— А как там, кормилица, твои занятия на почве ликвидации безграмотности? — внешне безразлично поинтересовался Подорожанский, ведя Виринею Егоровну под руку, в то время как Ян нес рядом его чемодан. — Небось, уже и газеты читаешь?

— Буквы я, Алешенька, многие знаю, — потупилась старушка, — да вот складываются они плохо! Как начну бекать да мекать — ну чистая овца! Да шибко ли интересна тебе моя грамотность? Небось, Зою вспомнил?

— Она, кстати, здорова?

— Здорова, милок, здорова, чего и тебе желает!

— А чего вдруг ты, Егоровна, с таким сердцем это говоришь?

— А то, родимый, что ты со своей медициной так бобылем и останешься! Прости, что и скажешь!.. Зоинька-то замуж выходит!

— Так быстро? Меня же всего неделю в Москве не было!

— Хорошие в девках не засиживаются. Всяк их побыстрее поймать норовит, пока другие не перехватили.

— Да уж, мне за ними не угнаться! И за кого же она выходит?

— За Знахаря, — подал голос Ян.

— За Алексеева, значит? Хороший у девушки вкус: и человек он славный, и врачом настоящим будет! А мне что ж… Значит, не судьба! Да и стар я для нее.

— Только тем и утешайся! Годы идут, а внучка мне, видимо, так и не дождаться!

— Кстати, Алексей Алексеевич, — вспомнил Ян, — он ведь просил вам приглашение на свадьбу передать.

— А что, я пойду, — оживился Подорожанский, — давно на свадьбах не гулял. На который час назначено?

— На шесть вечера.

— Видишь, Егоровна, я ещё и отдохнуть успею. Пироги-то напекла? — спросил он ворчливо.

— Напекла. Твои любимые, с капустой. И с рыбой.

— А рыба откуда?

— Семеныч сома принес. Денег брать не стал, а вот бутылочку спирта, что я на орехах настаиваю, забрал. Говорит: "Такую в магазинах не купишь…"

— Добытчица ты у меня!

У их дома Ян попытался распрощаться, но и профессор, и Виринея Егоровна и слышать о его уходе не хотели.

— Мне же ещё на свадьбу переодеться надо, — слабо сопротивлялся Ян.

— Знаю я твое переодевание! — отмахнулся Подорожанский. — У тебя же одна рубашка, да и то, небось, на тебе?

Ян смутился.

— Вот видишь, а я, между прочим, тебе подарочек привез. Как раз к такому случаю… А ещё я кое о чем догадался! — профессор погрозил пальцем. — Думаешь, один ты можешь в душах читать?

— Внутри — это ещё не значит в душе, Алексей Алексеевич. В душе я пока не умею.

— А я умею. Доказать? Пожалуйста! Ты наконец познакомился с девушкой.

Ян уже успел поставить чемодан на пол в прихожей, а то от удивления мог бы его и выронить.

— Откуда вы знаете?!

— От верблюда! — самодовольно поднял брови Подорожанский и расхохотался. — Какой же ты ещё мальчишка, Янек! Откуда! Да у тебя же все на лице написано. Чтобы это прочитать, нужен всего лишь житейский опыт…

Проскользнувшая в квартиру раньше их Виринея Егоровна уже звенела на кухне посудой, но, несмотря на возраст, слух у старушки был отменный.

— Пошто моего любимца обижаешь? — крикнула она. — Ужо смотри мне!

— Дожил! — переодеваясь, жаловался Подорожанский. — Раньше всегда я был любимцем, а сейчас какой-то студентик… Не на того ставишь, Егоровна, неизвестно, что из него получится, а я — вот он, готовый профессор… Может, в кухне пообедаем?

— Еще чего! — возмутилась Виринея Егоровна. — У нас сегодня праздник!

— Какой такой праздник?

— Совсем плохой стал, — шутливо посокрушалась появившаяся в дверях старушка. — Хозяин приехал, вот какой!

Между тем Алексей Алексеевич распаковал чемодан.

— Сначала — женщине! — торжественно произнес он и позвал: — Иди, Егоровна, принимай подарок!

Он вынул из пакета белую кружевную пуховую шаль.

— Куда же мне такую красоту? — ахнула кормилица. — Больших деньжищ, небось, стоит?

— Куда-куда, — рассердился профессор. — Носить! А насчет деньжищ шибко-то не воображай! За что тут платить, когда сплошь дырки?

Он засопел и отвернулся, увидев, как по лицу растроганной Виринеи Егоровны поползли слезы.

— Так я и знал!.. Надеюсь, вы, молодой человек, над моим подарком не станете причитать?

Он небрежно вручил Яну пакет с белой мужской сорочкой, покрытой белой же вышивкой. Ян смотрел на неё во все глаза, как Золушка на хрустальные туфельки. Он мысленно представил сорочку на себе в сочетании со старенькими брюками и худым пиджаком, и невольно вздохнул.

— Няня! — крикнул Подорожанский, делая вид, что не замечает Янековых раздумий. — Ты не помнишь, где мой институтский костюм?

— Дак в шкапе, батюшка, куда ж ему деться?

— Неси!

— На что он тебе? — Виринея Егоровна перевела взгляд с Подорожанского на застывшего Янека и кивнула: — Бегу, родимый, несу!

Янек все ещё не понимал причины их суеты, пока из шкафа не был вынут со всеми предосторожностями дорогой черный костюм, сшитый, судя по всему, ещё в начале века.

— Не успели мне сшить этот костюм, как я из него вырос, — вздохнул профессор. — Буквально за два года набрал "солидности" килограммов на десять… Примерь-ка ты, дружок, может, тебе подойдет?

— Алексей Алексеевич, — растерялся юноша, — я не могу!

— Можешь! — рассердился тот. — Что же мне его, на барахолку нести? А у тебя девушка появилась. Примеряй, не зли меня!

Пиджак оказался Яну немного великоват, а брюки коротковаты.

— Брюки-то я в момент удлиню, — заглянула ему в глаза Виринея Егоровна. — Бери, Янек, Алеша тебе от чистого сердца дарит! А от меня галстук прими, давай я тебе его бантом завяжу… Гляди, Алешенька, какой красавец! Перед таким любая девка не устоит!

За обедом они засиделись. Ян давно чувствовал себя своим в доме профессора и, хотя старался не злоупотреблять гостеприимством старших товарищей, бывал здесь с удовольствием, восполняя этими встречами тоску по домашнему теплу, которого у него давно не было.

В половине шестого Ян должен был встречаться на условленном месте с Таней. Времени у него оставалось совсем мало, и Ян предложил Подорожанскому отправиться вместе.

Девушка стояла на самом ветру, не догадываясь хотя бы спрятаться в подворотне, а когда мужчины подошли поближе, они увидели, что лицо у Тани залито слезами, и она продолжает тихо плакать, всхлипывая как ребенок.

— Янек, — она посмотрела на него своими большими глазами, в которых плескалось отчаяние, и перевела взгляд на профессора. — Здравствуйте… Я выскочила на минутку, предупредить, чтобы меня не ждали. Моя мама… Она заболела, я не могу её оставить.

— Что с вашей мамой? — мягко спросил Подорожанский.

— Не знаю, — даже в неверном свете уличного фонаря было видно, как покраснела Татьяна; она вообще легко краснела и оттого смущалась ещё больше. — На первый взгляд у неё все здоровое: печень, сердце, почки, но она слабеет день ото дня, а я ничего не понимаю в медицине…

Ян, обычно спокойный и легко забывающий огорчения, от волнения девушки и сам разволновался. Он взял её за руку:

— Не стесняйтесь, Танюша, мы ведь не случайные прохожие, а профессор Подорожанский — светило советской медицины.

— Правда? — Татьяна обратила сияющие глаза на Алексея Алексеевича, но тут же спохватились: — Вы ведь собрались на праздник, а тут я со своими бедами…

— А у нас есть свободных минут пятнадцать, — обратился профессор к Яну, как будто тот, а не он, был старшим.

— Конечно, Алексей Алексеевич, если мы и ненамного опоздаем, нам все равно будут рады!

В небольшой комнате на застеленной кровати лежала женщина в темно-зеленом шерстяном платье с наброшенной на ноги изрядно потертой беличьей шубкой. На её бледном как мел лице выделялись такие же большие, как у Татьяны, глаза, только не серо-голубые, а скорее, серо-зеленые. Пряди красивых русых волос, уложенные, очевидно, прежде в безукоризненную прическу, теперь в беспорядке падали на мраморный лоб.

Она напоминала утонченный изысканный цветок с надломленным стеблем, и выглядела скорее старшей сестрой Татьяны, чем её матерью.

— Господа, вы ко мне? — прошептала она и сделала попытку подняться. — Неудобно, я так некстати расхворалась…

— Лежите, лежите, — Подорожанский привычным жестом взял её за запястье и, вытащив из жилетного кармана часы, принялся считать пульс.

— А вы — кто? — спросила его мать Татьяны.

— Врач.

— Но у меня ничего не болит. Просто временами кружится голова…

— И в обмороки падаешь! — всхлипнула Татьяна.

— Танюша, зачем ты об этом говоришь? Обычная женская слабость!

— Извините, сударыни, — проговорил Подорожанский, — мне нужно сказать два слова наедине моему молодому другу.

Они вышли в общий коридор, странно пустой для коммунальной квартиры и этого времени суток.

— Ян, одна нога здесь, другая там, лети ко мне домой! Захвати мой докторский чемоданчик и скажи Егоровне, пусть нальет в банку горячего бульону, да пирогов завернет. Проследи, чтоб укутала потеплее…

— Алексей Алексеевич, — высказал удивление Ян. — Впервые вы меня к больной близко не подпустили! Разве моя помощь вам больше не нужна?!

— Твоя помощь нужна тысячам других больных, — потрепал его по плечу профессор, — а здесь… У Танечкиной мамы типичное истощение, отсюда и голодные обмороки. Ее кормить надо, батенька!

Виринея Егоровна просьбе Подорожанского не удивилась, быстро приготовила все необходимое и вручила Яну. Он в который раз подивился расторопности и сообразительности старушки.

Когда он, запыхавшись, вошел в комнату Филатовых, профессор о чем-то оживленно беседовал с матерью Татьяны. Вернее, Подорожанский рассказывал что-то веселое, а женщина с улыбкой кивала. Сама Таня сидела на стуле, так и не сняв пальто. Профессор поднялся навстречу Яну, забрал все, что тот принес и скомандовал:

— Живо бери Татьяну, и через минуту чтобы вас здесь не было!

— Но я не могу оставить маму одну, — запротестовала девушка.

— То есть как это "одну"? — нахмурил брови Подорожанский. — Вы меня за человека не считаете? Или моего профессорского звания недостаточно для того, чтобы посидеть у кровати Александры Павловны?!

Татьяна опять покраснела.

— Я не то хотела сказать. Просто я подумала, что вы не обязаны…

— Не волнуйся, Танечка, — улыбнулась старшая Филатова. — Алексей Алексеевич любезно согласился побыть возле меня. Думаю, мы можем ему довериться…

— Поплавский, я вами недоволен, — проговорил Подорожанский. — Раньше вы были куда расторопнее… Ну посуди сам: студенческая свадьба! Что будет делать среди молодежи такой старый мухомор, как я? А с Александрой Павловной нам найдется, о чем поговорить. Так что идите и рано не возвращайтесь!

Молодые люди покорно пошли прочь, а у порога Татьяна замешкалась и выпалила профессору:

— А вы вовсе и не старый!

Подорожанский с Александрой Павловной засмеялись.

По улице они шли рядом, но брать Таню под руку Ян не решался, а осмеливался только в редкие минуты поддерживать её под локоть, если она спотыкалась или могла оступиться.

Непонятная робость овладела им. С девушками, встречавшимися ему прежде, Ян вел себя не в пример смелее. Не то чтобы был развязан или чересчур настойчив, а просто чувствовал себя в своей тарелке: ко времени находил нужное слово, мог удачно пошутить или что-нибудь кстати рассказать, а к Татьяне боялся прикоснуться, и вообще его язык точно примерзал к небу.

Татьяна сама невольно пришла к нему на помощь, потому что он уже несколько минут тщетно пытался придумать, о чем завести с нею разговор.

— Как вы думаете, Янек, профессор действительно установил мамину болезнь, или он меня успокаивал, найдя у неё что-то очень серьезное?

— Нет, Алексей Алексеевич вас не обманул, да и вы же сами сказали, Танечка, что у вашей мамы внутренние органы здоровы.

— Потому что я так вижу, — опять смутилась девушка, — но ведь может быть, что мое внутреннее зрение отчего-то искажается! У мамы вроде все здоровое, а свечение вокруг тела слабое, колеблющееся. Выходит, она нездорова, а в чем дело, я понять не могу.

Ян вздрогнул. Девушка совершенно спокойно говорила, что видит не только то, что у человека внутри, но и какое-то свечение вокруг него! А если у неё не в порядке с головой? Он сосредоточился, но никаких отклонений в ней не почувствовал. Вообще, он раньше считал: то, что может он сам, не могут другие. Ян так и жил с чувством непохожести на других и оттого испытывал некоторое превосходство над простыми смертными. Татьяна же, наоборот, была непохожа на других, а жила так, будто все вокруг этими способностями обладали. Какое такое свечение вокруг тела? Можно подумать, это — само собой разумеющееся!

— Таня, — спросил он осторожно, — то, что вы называете свечением, есть вокруг каждого человека?

— Конечно! — девушка даже остановилась, удивленная его непонятливостью. — Вокруг вас, например, оно зеленоватое.

— И вы всегда это видели?

— Не всегда, — задумчиво проговорила девушка, — только после того, как я стала вглядываться. А потом я к этому так быстро привыкла, что временами мне кажется, что такое видят все люди… Я не знаю, как правильно оно называется? Может, ореол? Или нимб? Знаете, как у святых на иконах.

— Что нужно сделать, чтобы его увидеть?

— Я же говорю, вглядеться! Когда я болела тифом и лежала в больнице с высокой температурой, я подолгу не открывала глаз: больно было смотреть на свет. Но ведь так просто лежать скучно. Я стала пытаться смотреть с закрытыми глазами. Сначала выходило плохо, все виделось нечетко. А с каждым днем у меня получалось все лучше, я могла видеть все дальше, даже через препятствия, ну там, через стены… Вам, Янек, наверное, неинтересно, а я разболталась, остановиться не могу. Кроме мамы я об этом не могла никому говорить, а она уже сказала товарищу Головину…

Она замолчала, наверное, опять засмущалась, а Ян не мог подобрать слов, чтобы сказать ей, как ему интересно все, что касается её, и что он мог бы слушать её всю жизнь!

Правда, сказал он ей вовсе не то, что собирался:

— Возможно, вы, Таня, не согласитесь, но я все же хотел бы попросить вас… Давайте перейдем на "ты". А то мои друзья… Они наверняка начнут подшучивать над нами. Мы могли бы сделать вид, что давно знакомы…

— А почему они станут подшучивать над вами? — Таня подняла на него глаза, и у Яна опять екнуло сердце.

— Потому что прежде никто из них не видел меня с девушкой, а я, честно говоря, позволял себе над ними подшучивать: мол, девушки отнимают их время и мешают учиться… Конечно, это не очень красиво, они даже за это кличку мне дали — Монах!

Таня засмеялась и взяла его под руку.

— Попробую, но вы учтите, Янек, у меня ещё никогда не было молодого человека!

В студенческой столовой все уже собрались, но не спешили усаживаться за столы. Юноши кучкой стояли по одну сторону от двери, девушки — по другую. Гости в основном были между собой знакомы. Если же приходил незнакомый юноша, он попадал под опеку Поэта: незнакомую девушку принимала в объятия его подруга Элеонора, в которой Поэту, по мнению его друзей, могло понравиться только имя…

Сейчас девушки окружили невесту и поправляли её прическу, платье, оглаживали, одергивали: лицезрение подруги, вытянувшей счастливый билет, даже если не все они были в этом уверены, волновало, будоражило их. Каждая примеряла его на себя, прикидывала, что ей подходит, а что она сделает совсем не так.

Таня к стайке девушек подошла осторожно: ей не хотелось привлекать к себе внимание. Она никого не знала и потому поскорее сняла с себя пальто, которого стеснялась. Оно было даже не мамино, а одной маминой подруги, которая считала, что лучше выглядеть неуклюжей, но быть в тепле, чем валяться с воспалением легких!

А вот платье на Танюше было мамино — Александра Павловна танцевала в нем на выпускном балу в женской гимназии. Красивое платье. Его ушивать почти не пришлось. Вот только в носок бальных туфелек пришлось ватку подложить: великоваты оказались. Правда, после валенок с галошами ощущать их на ноге было несказанно приятно. А волосы Танюше причесывать не надо ладонью только провела, и все!

Знахарь, то бишь жених, Яну обрадовался несказанно, но сразу журить принялся.

— Где ты бродил, бедовая головушка? Я уж тянул время, тянул, капризничал, сколько мог — не хотелось без тебя начинать. Подорожанскому мое приглашение передал?

— Передал. А профессор вам с Зоей счастья пожелал, — Ян вручил Знахарю сверток с подарком. — Ты уж на него не обижайся. Как говорится, нежданный больной у него. Я хотел его подменить — не согласился ни в какую!

Знахарь поискал глазами Поэта.

— Светозар! Совсем нюх потерял? Кто гостей за стол усаживать будет?

Ян торопливо разделся. Он уже забыл о своем новом наряде и вспомнил, только увидев восхищенно завистливые взгляды товарищей.

— Ну ты и вырядился! Ограбил, что ли, кого?

Студенты не замечали ни устаревшего фасона, ни пиджака с чужого плеча: перед ними предстал совсем другой Ян — хорошо одетый и, как выяснилось, по-настоящему красивый. Возможно, им только теперь, при взгляде на него, стало ясно, как меняет человека хорошая одежда!

На девичьей стороне тоже царил переполох. Платье невесты померкло рядом с платьем Татьяны, о чем ни она сама, ни её мама, давно не бывавшие на подобных праздниках, просто не подумали.

— Так вот вы какая! — с завистью сказала ей Зоя.

— Разве вы что-то слышали обо мне? — удивилась Таня.

— Не слышала. И даже не догадывалась, что у Поплавского есть девушка. Теперь понятно, почему он ни на кого не обращал внимания!

Как раз в это время Поэт стал загонять всех за накрытый стол, так что Ян поспешил предложить Тане руку. Он только потом это осознал. Никто парня не учил, но внутри него будто кто-то знал, как обращаться с такими вот интеллигентными девушками. И он был счастлив, ведя её к столу, такую хрупкую и невозможно красивую.

А Таня шла рядом, опустив голову, потому что не могла смотреть на Яна — он казался ей ослепительно красивым, и, наверное, рядом с ним она выглядит просто безволосым гадким утенком…

За столом Яна и Таню посадили рядом с молодыми, так что Знахарь в перерыве между криками "Горько!" успел шепнуть ему:

— Ишь, скрытный, какую глазастую от нас прятал! Боялся, что уведу?

— Боялся, — улыбнулся Ян. — Ты у нас известный донжуан!

Знахарь самодовольно улыбнулся и положил руку на плечи Зое, теперь уже своей жене, поскольку днем молодые люди успели расписаться. Но долго изображать известного сердцееда он не смог, а опять стал привычным добродушным товарищем, чьи глаза прямо-таки лучились от счастья: жениться на любимой девушке — кто об этом не мечтает?! Особенно, если она такая милая, с этими ямочками на щеках. Вот только в глазах её ещё теплится грусть…

Зоя и вправду грустила. Она думала, что Ян, узнав о её замужестве, хотя бы посокрушается, а он даже не расстроился. Сидит рядом с какой-то кралей, глаз с неё не сводит… Да будь у нее, у Зои, такое платье, и она выглядела бы не хуже!

Зоя вздохнула, прощаясь со своей заветной мечтой. Этот юноша не заметил её любви и никогда не узнает, а тот, кто понял её сердце и позвал за собой, получит всю её нерастраченную нежность. И может, тогда этот воображала Поплавский поймет, мимо какого счастья в жизни он прошел…

Впрочем, раз от разу целуясь с Петром, она почувствовала, что это начинает ей нравится. Коренастый, широкоплечий её жених — уже муж! — обладал скрытой силой и притягательностью, а такая чуткая девушка, как Зоя, не могла этого не почувствовать. "Дай Бог нам с Петенькой счастья!" — вдруг суеверно подумала она, подставляя ему губы для поцелуя; первая юношеская любовь медленно уходила из её сердца, нежно улыбаясь: "Прощай, Зоинька!"

Со стороны, где сидел Поэт, Яну пришла записка в стихах.

Монах проповедовал нам воздержание,

А сам где-то там промышлял, все отринувши!

Ребята, объявим ему замечание

Или побьем, одеяло накинувши!

— Что это? — испуганно пробежала текст глазами Таня, которой Ян, посмеиваясь, протянул записку.

— Видишь, вон тот, долговязый, с некрасивой здоровой девкой? Это Поэт, он стихами откликается на все события, которые так или иначе его волнуют.

— Ее зовут Элеонора, — попыталась защитить девушку Таня, которая всегда представляла себя на месте обиженной или обиженного. — Она помогла мне раздеться. И вообще, чувствуется, что она очень добрая…

— Неважно, — отмахнулся Ян. — Поэт всегда выбирает или вовсе маленьких и невзрачных, или здоровых, как лошади, с соответствующей внешностью. Видимо, чтобы девушки не затмевали его, неповторимого!

— Янек! — поморщилась Таня, с сожалением понимая, что даже такой красивый парень, как Ян, не может быть идеальным!

— Танюша, я больше не буду! Тебя коробит мой тон? Но то, что я говорю, правда. Светозар через других как бы самоутверждается. В целом он неплохой парень, но раз решил лягнуть меня, значит, ты ему понравилась, и он в глубине души недоумевает, что нашла во мне ты, когда рядом есть такой гениальный, как он?

— Но он мне совсем не понравился! — серьезно сказала Таня, искоса глянув в сторону Поэта.

— А для него это и не важно. Он уже уверил себя, что это рано или поздно все равно случится…

— Я не хочу больше ничего о нем слышать! — уже рассердилась Таня.

— Хорошо, ни слова о нем. — Ян пожал её маленькую руку с тонкими пальчиками.

Вообще ему доставляло удовольствие украдкой разглядывать её и каждый раз находить что-нибудь новое. И трогательное. Например, родинку, которая расположилась прямо на мочке её маленького ушка! Или маленький шрам на указательном пальце. "Мыла окно, — объяснила Таня, — и зацепилась о торчащий из рамы гвоздик…"

Раньше Ян не так представлял себе любовь. Ему казалось, что это непременно взрыв страстей, безумства, роковые ошибки, и вдруг — родинка, шрам! Или этот жест, которым она поднимает руку к голове, чтобы поправить несуществующий локон, но в последний момент лишь с сожалением касается чуточку отросших волос, и лицо её при этом страдальчески морщится.

Глупышка! Она не понимает, что хороша для него и без волос, как будет впредь всегда хороша: и в беде, и в радости!

Загрузка...