Элли Картер Я бы сказала, что люблю…

В память об Элен Моор Баларц, истинной воспитаннице Академии Галлахер.

Глава 1

Некоторые девушки-подростки иногда чувствуют себя невидимыми, как будто исчезают. Вот и я такая — Ками Хамелеон. Но мне повезло больше, чем другим, потому что в моей школе это очень круто.

Я учусь в школе шпионов.

Само собой, официально считается, что Академия Галлахер для особо одаренных девушек — это школа для гениев, и мы вольны выбирать любую карьеру, соответствующую нашему исключительному образованию. Сначала нас обучают методам продвинутого дешифрования и четырнадцати языкам, а потом предлагают выбрать любую профессию. Так что все мы, воспитанницы академии, умеем видеть правду за пустыми разговорами. Даже моя мама не одергивает меня, когда я называю академию школой шпионов, а ведь она — директор нашей школы. Правда, она еще и оперативник ЦРУ в отставке. Именно по маминому совету я пишу этот первый отчет о секретной операции, чтобы подытожить все, что случилось в прошлом семестре. Самое худшее в работе шпиона не опасность, а бумажная работа. В самом деле, когда летишь на самолете из Стамбула и везешь в шляпной коробке ядерную боеголовку, меньше всего хочется писать отчет. Вот поэтому я и пишу все это — исключительно для практики.

Если у вас четвертый уровень допуска, то вы знаете все о нас, воспитанницах Академии Галлахер, поскольку мы существуем уже больше ста лет (я про школу, а не про себя — мне-то только шестнадцать исполнится через месяц!). Но если такого допуска у вас нет, то вы считаете нас обычным шпионским мифом — вроде реактивного ранца или костюма невидимки. Вы проезжаете мимо наших заросших плющом стен, глядя на великолепные особняки и подстриженные газоны, и думаете, что Академия Галлахер для особо одаренных девушек — это просто-напросто снобистская школа-пансион для скучающих наследниц, которым нечем заняться.

Нас это вполне устраивает. Именно по этой причине ни у кого в городке Розевиль, штат Вирджиния, не возникало вопросов при виде длинной вереницы лимузинов, на которых мои однокашницы съезжались в школу в сентябре. С подоконника третьего этажа я наблюдала, как лимузины выплывали из-под зеленой листвы и заезжали в кованые ворота. Подъездная дорога длиной в полмили петляла меж холмов, производя столь же безобидное впечатление, как дорога из желтого кирпича в «Волшебнике Изумрудного города». Трудно даже предположить, что она оборудована лазерными сканерами, считывающими рисунок протекторов шин, и датчиками, обнаруживающими взрывчатые вещества, а одна секция дороги может открыться и поглотить целый грузовик. Если все это показалось вам очень опасным, то лучше мне даже не заикаться про наш пруд!

Я задумчиво смотрела на улицу сквозь рифленое стекло. Окно расположено в небольшом алькове, отгороженном задернутыми красными бархатными шторами, и, стоя здесь я почувствовала странную умиротворенность. Через двадцать минут холл заполнится людьми, будет реветь музыка, и я стану всего лишь одной из сотни сестер. Надо наслаждаться последними мгновениями тишины! И тут, словно в подтверждение моих слов, раздался оглушительный взрыв. Со второго этажа, где расположен Исторический зал, потянуло запахом паленых волос. А следом за этим неповторимый голос профессора Букингэм: «Девочки! Я же предупреждала, чтобы вы это не трогали!» Запах усилился; должно быть, кто-то из первогодок все еще горел, потому что профессор Букингэм снова прикрикнула: «Стой спокойно! Стой, говорю тебе!»

Потом профессор Букингэм выдала пару ругательств на французском — первогодки поймут их не раньше, чем семестра через три. Каждый год во время ознакомительной экскурсии кто-нибудь из новичков набирался наглости и, желая выделиться, хватал меч, которым Джилиан Галлахер сразила мерзавца, пытавшегося убить Авраама Линкольна. Точнее, первого из мерзавцев. Того, о котором вы, наверняка, никогда не слышали.

Но вот чего новичкам не говорят во время ознакомительной экскурсии, так это что меч Джили находится под напряжением, и его заряда достаточно, чтобы подпалить волосы.

Я просто обожаю начало учебного года.


Мне кажется, наша комната когда-то была чердаком. Здесь так много мансардных окошек причудливой формы, всевозможных уголков и закутков. Можно сесть, прислонившись спиной к стене, и прислушиваться к топоту ног и крикам приветствий. Они, наверное, одинаковы в любой школе-пансионе в первый день после летних каникул (правда, сходство заканчивается, когда приветствия начинают звучать на португальском или персидском языках). В холле Ким Ли рассказывала о каникулах в Сингапуре, а Тина Уолтерс заявляла, что «Каир любопытен, а Йоханнесбург — так себе». То же самое сказала мне мама, когда я пожаловалась, что родители Тины везут ее на лето в Африку, тогда как мне предстояло провести все каникулы на ранчо родителей моего отца в Небраске — такой опыт не поможет мне вырваться из рук врага или обезвредить бомбу.

— Эй, а где Ками? — спросила Тина, но я не собиралась показываться, пока не придумаю какую-нибудь небылицу под стать заграничным вояжам моих одноклассниц, семьдесят процентов которых — дети действующих или бывших правительственных оперативников — читай, шпионов. Даже Кортни Бауер провела неделю в Париже, а у нее родители — оба специалисты-оптики. Так что вы понимаете, почему мне не особо хотелось признаваться, что я на три месяца застряла в самом сердце Америки и чистила рыбу.

В конце концов я решила рассказать, как вязальными спицами случайно обезглавила пугало. Кто бы знал, что обычные спицы могут нанести такой урон в качестве подручного оружия? И тут я услышала глухой стук чемодана о стенку и тихий южный говорок:

— Ками, выходи, где ты там прячешься?

Я выглянула из-за угла и увидела в дверях Лизу. Она, конечно, хотела казаться Мисс Алабама, но больше напоминала зубочистку в капри и шлепанцах. К тому же очень красную зубочистку.

Она улыбнулась.

— Ты соскучилась по мне?

Я и в самом деле по ней соскучилась, но побоялась её обнимать.

— Что с тобой случилось?

Лиза хитровато прищурилась и со знанием дела выдала:

— Никогда не засыпай у бассейна в Алабаме, — и, похоже, она знала, что говорила.

Да, строго говоря, мы все тут гении, но в девять лет у Лизы были самые высокие в истории результаты тестов за третий класс. Правительство такие факты не оставляет без внимания, и вот летом перед седьмым классом ее родителям нанесли визит большие шишки в черных костюмах, а уже через три месяца Лиза стала воспитанницей Академии Галлахер. Правда, не из той категории, что может убить врага голыми руками. Если я когда-нибудь отправлюсь на задание, мне бы хотелось, чтобы Бекс была рядом, а Лиза — где-нибудь далеко, с дюжиной компьютеров и шахматной доской. Именно об этом я подумала, когда Лиза попыталась забросить свой чемодан на кровать, но промахнулась и стукнула им по книжному шкафу, разбив мой магнитофон и расплющив отличную модель цифровых сетей натуральной величины, которую я сделала из папье-маше в восьмом классе.

— Ой, лютики-цветочки, — охнула Лиза, прикрыв рот рукой.

Само собой, Лиза знает ругательства на четырнадцати языках, но в катастрофах мелкого масштаба она всегда говорит «лютики-цветочки». И тут уж я не удержалась и крепко обняла подругу.

Ровно в шесть тридцать мы, уже одетые в униформу, спускались по лестнице на первый этаж, держась за отполированные перила красного дерева. Все смеялись, моя история о спицах имела грандиозный успех. Мы с Лизой не спускали глаз с входной двери.

— Может, проблемы с самолетом? — шепнула Лиза. — Или с таможней? Уверена, она просто опаздывает.

Я кивнула, надеясь, что сейчас дверь откроется, и войдет Бекс. Но дверь оставалась закрытой, и в голосе Лизы появились истеричные нотки:

— Она с тобой связывалась? Со мной — нет. Почему?

Я бы, честно говоря, удивилась, если б она с нами связалась. Бекс рассказала нам, что ее мама и папа берут отпуск, чтобы провести с ней лето. Это означало, что писем от нее можно не ждать. Лиза, конечно, могла прийти к прямо противоположному выводу.

— О господи! А вдруг ее отчислили? — в голосе Лизы уже звучала неподдельная тревога. — Ее случайно не выгнали?

— С какой стати?

— Ну… — Лиза решилась высказаться, — она всегда пренебрегала правилами. — Лиза пожала плечами, и мне пришлось с ней согласиться. — Девушки из Академии Галлахер никогда не опаздывают! Ками, ты ведь что-то знаешь, да? Ты точно что-то знаешь!

Вот в такие моменты нет ничего приятного в том, что я дочь директрисы: во-первых, очень раздражает, когда окружающие считают, будто я связана по рукам и ногам, хотя это совсем не так; во-вторых, все считают, что я сотрудничаю с администрацией, а это не так. Да, каждое воскресенье мы с мамой обедаем наедине, и да, она иногда оставляет меня в своем кабинете на пару минут, но и только. На занятиях, я становлюсь одной из воспитанниц академии.

Я еще раз посмотрела на входную дверь и повернулась к Лизе.

— Ручаюсь, она просто опаздывает, — сказала я, молясь, чтобы за ужином была викторина по разгадыванию звуков. Может, это ее отвлечет.

Когда мы подходили к массивным дверям Большого зала, где, как полагают, Джили Галлахер во время танца отравила мужчину, я невольно глянула на электронное табло, на котором значилось: «Английский — американский», хотя и так знала, что на торжественном обеде по случаю возвращения мы всегда говорим на родном языке. И еще с неделю разговоры за столом можно будет не вести на «Китайском — мандаринском».

Мы уселись за свой стол, и только теперь я почувствовала себя дома.

На самом деле я уже три недели как вернулась, но здесь не было никого, кроме новичков и преподавателей. Я была единственной старшекурсницей среди первогодок. (Хуже этого могло быть только одно — находиться в учительской и наблюдать, как твой преподаватель древних языков закапывает лекарство в ухо величайшего в мире авторитета по части кодирования, а тот клянется, что больше никогда не станет нырять с аквалангом. Представляю мистера Московица в мокром водолазном костюме! Блеск!) Я перечитала все старые номера «Шпионажа сегодня» и слонялась по зданию и открывала для себя потайные комнаты и секретные проходы, которым, по меньшей мере, лет сто, и пыль там не вытиралась примерно столько же. Хотелось больше времени проводить с мамой, но она была очень занята и чем-то озабочена.

Вспомнив сейчас об этом и сопоставив с таинственным отсутствием Бекс, я вдруг забеспокоилась: может, в словах Лизы все же есть резон? Тут к нам подсела Анна Феттерман и спросила:

— Вы видели? Уже смотрели?

Анна держала листок голубой бумаги, которая мгновенно растворяется, если положить ее в рот. (Хотя по ее виду можно предположить, что на вкус она будет, как сладкая вата, поверьте мне — это не так!) Не знаю, почему расписание нам всегда выдают на растворимой бумаге. Возможно, хотят истратить запасы невкусной бумаги и перейти к более приятной, например со вкусом мятно-шоколадного печенья.

Но Анну волновал вовсе не вкус бумаги, когда она билась в истерике:

— У нас будут секретные операции! — В голосе ее звучал неподдельный ужас.

Тут я вспомнила, что Анна, пожалуй, единственная студентка в академии, которую Лиза могла победить в силовом единоборстве. Но даже Лизу удивила обеспокоенность Анны. В конце концов, ни для кого не секрет, что со второго курса у нас начинаются предметы, которые хоть отчасти приближаются к реальной работе. Это будет наша первое знакомство с настоящей шпионской работой, вот только Анна, кажется, забыла, что все наши уроки, к сожалению, предельно упрощены.

— Уверена, мы справимся, — попыталась утешить ее Лиза, забирая расписание из хрупких ручек Анны. — Букингэм всегда рассказывает ужастики о Второй мировой, и показывает слайды, забыла что ли? С тех пор как она сломала бедро…

— Но Букингэм уже не работает! — воскликнула Анна, и я заинтересовалась.

Пару секунд я изучающе смотрела на нее.

— Профессор Букингэм еще здесь, Анна, — сказала я, но не стала уточнять, что все утро уговаривала ее кошку Оникс спуститься с верхней полки в библиотеке. — Скорее всего, это обычный слух начала семестра. — У нас всегда полно подобных слухов, например, о том, как одну девушку похитили террористы или как кто-то из преподавателей выиграл в лотерею сто тысяч. Правда, последний слух оказался истинной правдой.

— Нет, ты не поняла, — сказала Анна. — Букингэм практически отходит отдел. Она будет заниматься выбором специализации и курировать первогодок, но и только. Преподавать она больше не будет.

Мы, не сговариваясь, повернулись к столу преподавателей и пересчитали стулья. И конечно, там оказался один лишний стул.

— Кто же тогда будет вести секропы[1]? — спросила я.

Тут по огромному залу прокатился шепоток, поскольку из дверей в дальнем конце появилась моя мама в сопровождении обычной свиты — двадцать учителей, у них мы учились последние три года. Двадцать учителей. Двадцать один стул. Знаю-знаю, гений у нас я, но вы и сами можете подсчитать.

Мы с Анной и Лизой переглянулись и снова глянули на учительский стол, перебирая в уме имена и пытаясь вычислить, что же означает этот лишний стул.

Одно лицо и впрямь новое, но это было вполне ожидаемо. Профессор Смит всегда возвращается после каникул с совершенно другим лицом — в буквальном смысле. Нос в этот раз у него увеличился, уши стали торчать еще больше, а на виске появилась родинка. Все это для маскировки лица, разыскиваемого, как он утверждает, на трех континентах. Ходят слухи, что его ищут контрабандисты оружия — на Среднем Востоке, бывшие агенты КГБ — в Восточной Европе и очень расстроенная бывшая жена — где-то в Бразилии. Такой обширный опыт делает его превосходным преподавателем СТРАМа (стран мира), но лучшее, что привносит в академию профессор Смит, — это ежегодное отгадывание, какое лицо он сделает себе на этот раз, чтобы насладиться летним отпуском. В виде женщины он еще ни разу не появлялся, но, наверное, это всего лишь вопрос времени.

Учителя расселись, один стул остался пустым. Мама заняла место в центре длинного стола.

— Женщины Академии Галлахер, кто приходит сюда? — спросила она.

И вот тут все девушки, включая новеньких, поднялись и ответили хором:

— Мы, сестры Джилиан.

— Зачем вы приходите? — продолжила мама.

— Научиться ее умениям. Не посрамить ее меч. И хранить ее секреты.

— Доколе будете вы трудиться?

— До торжества света и справедливости.

— Как долго вы будете бороться?

— До последнего дня своей жизни. — Мы закончили, и я почувствовала себя персонажем столь любимых моей бабушкой мыльных опер.

Мы сели.

— Добро пожаловать домой, студенты, — объявила мама, сияя. — Вас всех ждет замечательный учебный год. Нашим новеньким, — она повернулась к столу, за котором сидели первогодки-семиклассницы, — добро пожаловать в дружную семью. Вам предстоит, пожалуй, самый нелегкий год в ваших юных жизнях. Но будьте уверены, вас не ждали бы столь тяжелые испытания, не будь вы достойны их. Остальным нашим студентам могу сказать: этот год будет отмечен многими изменениями. — Она взглянула на коллег и, кажется, на мгновение о чем-то задумалась, а потом снова повернулась к нам. — Мы дожили до времен, когда… — Но не успела она договорить, как массивные двери распахнулись. Даже трехлетняя подготовка в школе шпионов не смогла подготовить меня к тому, что я увидела.

Прежде чем я продолжу, пожалуй, стоит напомнить, что у нас ЖЕНСКАЯ ШКОЛА. Здесь только женщины, девочки и девушки, если не считать нескольких приверженцев пластической хирургии и ушных капель мужского пола из числа преподавателей, которых добавили исключительно с целью немного разбавить женское общество. Сейчас же, обернувшись, мы увидели, как в зал входит мужчина, рядом с которым даже Джеймсу Бонду показалось бы неуютно. Индиана Джонс почувствовал бы себя сосунком рядом с мужчиной в кожаном пиджаке и с двухдневной щетиной, который прошел прямо туда, где стояла моя мама, и — о, ужас из ужасов! — подмигнул ей.

— Простите, я опоздал, — сказал он, усаживаясь на свободный стул.

Его появление ошеломило всех, и сначала я даже не поняла, что на нашу скамью между Лизой и Анной протиснулась Бекс. Мне пришлось протереть глаза, когда я увидела ее, ведь еще пять секунд назад она считалась без вести пропавшей.

— Какие-то проблемы, леди? — спросила она.

— Где ты была? — потребовала объяснений Лиза.

— Забудь об этом. Лучше скажи, кто это такой? — встряла Анна.

Но Бекс была прирожденной шпионкой. Она только приподняла бровь и сказала:

— Увидите.

Загрузка...