Бывшие. Кольцо из пепла

Глава 12

Тишина после пикника была другого качества. Она не давила, а обволакивала, словно густой горный воздух после дождя. В доме что-то сдвинулось. Невидимая ось, на которой держалось их противостояние, дрогнула и сместилась на полградуса.

Джамал перестал спать на диване. В первую же ночь после поездки он, войдя в спальню, минуту постоял у своего разложенного ложа, потом собрал подушку и одеяло и вышел. На следующее утро Амина обнаружила, что диван убран, а в гардеробной Джамала, смежной со спальней, появилась узкая, но полноценная кровать. Он не комментировал это. Просто больше не ночевал в ее комнате.

Он также отменил часть занятий для Мадины. Остались только английский с новым, более лояльным репетитором и рисование с молодой художницей, которую Мадина полюбила с первого урока. Пианино молчало, накрытое чехлом, как памятник прежней жестокости.

За завтраком он мог спросить у дочери, что она нарисовала. Выслушивал скупой детский ответ, кивал. Однажды Мадина, разбросав крошки, сама, без напоминаний, собрала их в ладошку. Джамал заметил это. Он ничего не сказал, но его взгляд, встретившийся с Амининым через стол, был лишен привычного холодного одобрения. В нем читалось что-то вроде удивления.

Амина ловила себя на странных мыслях. Она начала замечать детали. Как он трет переносицу, когда устал. Что пьет кофе без сахара, но с двумя дольками горького шоколада. Что в его кабинете, среди строгих томов по экономике, стоит потрепанная книга стихов Расула Гамзатова. Эти детали размывали образ монстра, создавая вместо него черты живого, сложного, глубоко уставшего мужчины.

Однажды вечером, когда Мадина уже спала, а Джамал задержался на каком-то онлайн-совещании, Амина услышала из кабинета не голоса, а музыку. Тихую, меланхоличную мелодию на пианино. Она подошла к приоткрытой двери. Он сидел за столом, спиной к двери, и слушал. Это была запись. Несовершенная, домашняя. Пальцы ударяли по клавишам с неуверенностью ученика.

Он почувствовал ее присутствие и резко выключил запись. Обернулся. На его лице было раздражение, смешанное со смущением.

— Ты чего?

— Я… не знала, что ты слушаешь классику.

— Это не классика, — отрезал он, закрывая ноутбук. — Это мой брат. Он учился. Записал однажды на старый диктофон. Глупость.

Он говорил о нем снова. И Амина вдруг осмелилась на вопрос, который раньше показался бы немыслимым.

— Он был на тебя похож?

Джамал замер. Потом медленно покачал головой.

— Нет. Он был… мягче. Добрее. Видел в людях хорошее. За что и поплатился. — Он посмотрел на нее, и в его глазах стояла та самая незаживающая боль, что питала его жестокость. — Я был тем, кто исправляет последствия его доброты. Защищал. Мстил. В том числе… — Он не договорил, но они оба знали, о ком речь. О ее отце. О ней.

— А теперь ты мстишь за него, делая нас с Мадиной частью этой крепости? — спросила Амина тихо.

— Я не мщу. Я… строю. То, что он не успел. Семью. Наследство. И пытаюсь не сломать это в процессе. — Он встал и подошел к окну. — Получается плохо. Я не знаю, как делать иначе.

Это было самое откровенное признание, какое он мог сделать. Амина поняла, что для него они с Мадиной — не только искупление вины, но и последняя, отчаянная попытка создать то, что было разрушено смертью брата. Нормальность. Связь. Семью. Пусть даже построенную на кошмаре.

— Ты учишься, — сказала она. — Так же, как Мадина учится английскому. Просто твой предмет сложнее.

Он фыркнул, но беззлобно.

— Философия. От дизайнера интерьеров.

— Интерьеры — это тоже про пространство. Чтобы в нем можно было жить, не натыкаясь на острые углы.

— У меня внутри одни острые углы, Амина. Ими я всех раню.

— Значит, нужно начать с себя. Сглаживать.

Он повернулся к ней, изучая ее лицо при мягком свете настольной лампы.

— Зачем ты мне это говоришь? Ты должна ненавидеть меня. Это было бы… логичнее.

— Я ненавидела тебя. Очень долго. — Она не опустила взгляд. — Но ненависть — это яд, который пьешь сам, ожидая, что умрет другой. Мадине нужен отец. А не еще один повод для ненависти в ее жизни. Может… нам стоит попробовать сложить оружие. Хотя бы на время.

Он долго молчал. Потом кивнул, один раз, резко.

— Перемирие?

— Не знаю. Может быть, просто прекращение огня. Чтобы увидеть, что осталось на поле боя.

На следующий день произошло событие, которое проверило хрупкость этого перемирия. Из Москвы приехал Павел, один, без жены. Деловой визит, окончательное подписание бумаг. Джамал пригласил его на ужин домой. Не в ресторан, а домой. Это был жест высшего доверия.

Амина помогала Зарифе накрывать стол. Весь день в доме царило нервное оживление. Мадину решили не показывать, оставив наверху с новой няней.

Павел прибыл в семь. Разговор за столом был деловым, но в более теплых тонах. Павел был доволен, шутил, хвалил кухню. И вот, ближе к концу ужина, когда Зарифа внесла десерт, он, отхлебывая коньяк, небрежно бросил:

— Кстати, о твоей земле. Забавная история. Мой человек, когда проверял цепочку, наткнулся на одно старое дело. Связанное как раз с тем участком. Там фигурировал один учитель… как его… Ибрагимов? Да, Ибрагимов. Не твой ли тесть случайно?

Воздух в столовой вымер. Амина застыла с ложкой в руке, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. Джамал, сидевший напротив, не дрогнул. Только его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Почему интересуешься?

— Да так, к слову. В деле были какие-то сомнительные обвинения в растрате, вроде как недоказанные. Но человек-то помер, я слышал. Жаль. Просто подумал — мир тесен. Ты, выходит, женился на дочке того самого учителя? Судьба.

Павел улыбался, но в его маленьких, глазах светился неподдельный интерес. Он проверял. Копал. Возможно, кто-то из людей Османа успел нашептать.

Джамал медленно поставил бокал. Его лицо было маской абсолютного спокойствия.

— Да, мир тесен. Отец Амины был честным человеком. Его оклеветали конкуренты. История старая, никому не интересная. И да, это судьба. Я нашел свою жену, несмотря на темное прошлое, которое кто-то попытался приписать ее семье. Я ценю честность. И презираю тех, кто ворочит грязное белье. Особенно понапрасну.

Его голос был тихим, но каждое слово падало, как отточенная сталь. Павел почувствовал изменение атмосферы. Его улыбка стала натянутой.

— Конечно, конечно, я не к тому… Просто удивительное совпадение.

— Совпадения — удел слабых умов, Павел. Сильные люди создают свои закономерности. Мы с тобой — сильные люди. Не так ли?

Взгляд их скрестился. Напряжение висело в воздухе, густое и сладкое, как коньячный пар. Павел первый опустил глаза, засмеялся сухо.

— Безусловно. Забыли. Выпьем за удачное партнерство и за то, чтобы прошлое оставалось прошлым.

Они выпили. Разговор больше не касался щекотливых тем. Но Амина уже не слышала слов. В ушах у нее гудело. Он защитил. Не ее. Даже не память ее отца. Он защитил свою версию событий, свою построенную реальность. Но сделал это публично, не отрекшись от связи с ней. Это было важнее любой нежности наедине.

Проводив Павла, Джамал вернулся в столовую. Амина все еще сидела за столом, стирая невидимые крошки с белоснежной скатерти.

— Ты слышала? — спросил он, останавливаясь в дверях.

— Да.

— Больше он не поднимет эту тему. Он понял.

— А что было бы, если бы он не понял?

Джамал подошел, взял со стола ее недопитый бокал с водой, отпил.

— Тогда пришлось бы искать других партнеров. А с ним — разорвать все связи. Дорого. Но не смертельно.

Он говорил о деньгах, о репутации. Но она услышала другое. Он выбрал их. Их шаткий, вымученный союз. Он предпочел рисковать бизнесом, но не позволил раскопать тот самый фундамент лжи, на котором стоял их брак.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не за что. Это была атака на мою крепость. Я просто дал отпор. — Он поставил бокал. — Иди проверь Мадину. А мне нужно сделать еще пару звонков.

Он ушел. Амина поднялась наверх. Она зашла в комнату дочери, поправила одеяло, прикоснулась к теплой щеке. Потом вышла в коридор и остановилась у двери его гардеробной. Свет щелился из-под двери. Она подняла руку, чтобы постучать. И опустила.

Они не были союзниками. Не были семьей. Они были двумя людьми, запертыми в одной клетке, которые только что отразили первую серьезную атаку извне, прикрыв друг друга спиной. И в этой странной, вынужденной близости было что-то более прочное и пугающее, чем в любой любви. Общая тайна. Общая война. Общая стена, которую не мог пробить никто. Даже они сами.

Она вернулась в свою слишком большую, слишком тихую спальню. И поняла, что ждет звука его шагов за стеной. Не со страхом. С тревожным, необъяснимым чувством ожидания. И это было хуже всего.